Помоги проекту - поделись книгой:
Глава седьмая
В институте в разных подразделениях трудились три семейные пары. Самой романтичной, если можно так выразиться, была самая старшая. Он медленно передвигался, скованный, шаркающей походкой перенесшего инсульт старика: лысоватый, кое-как пригладивший серые непослушные вихры вокруг природной тонзуры, слабовидящий, в марсианских очках, в белом накрахмаленном халате, почти всегда под руку с женой. Много младше его, она и сама уже вступила в старость; звали ее самым классическим образом: Катерина Ивановна. Гладкие ее темно-русые с сильной проседью волосы собраны были сзади в хвостик, точно у школьницы. Встретившись в коридоре, мы здоровались, он церемонно старомодно раскланивался, я успевала в который раз разглядеть мелкие морщинки на ее лице, прекрасные серые глаза, блеклые губы. Она носила туфли без каблуков, тоже какие-то школьные. Мужа и жену окружали аура тишины, а судя по рассказам об их несусветном позднем романе да по тому, как вела она его под руку, и аура любви. Она приходилась ему кузиною, он был давно и прочно женат, дети взрослые; к ужасу родственников, он развелся, она тоже, они поженились, слухи ходили, что и венчались, родились у них близнецы, престранные мальчики, аутичные отчасти, с феерическими способностями к шахматам и к математике. Он, с молодости доктор наук, местный гений в своем роде, работал то ли в области биомеханики, то ли спецфизиологии, увлекался структурологией в биологической своей нише, работы его пользовались известностью у коллег из разных стран и городов.
Интересно, что. ежели кто-нибудь из больных впадал в истерику, от неудачной ли операции с осложнениями, неудачного протезирования или вовсе в связи с полнолунием и тяжкой жизнью, успокаивать разбушевавшегося, потерявшего терпение и всякий удерж пациента посылали Катерину Ивановну (даже чаще, чем даму из молодежной пары, очаровательную, слегка косящую Людочку Н.): голос ее был тихий, чтобы услышать ее, приходилось притихнуть поневоле.
Встретив старика с немолодой его подругою, я не могла удержаться, останавливалась, оборачивалась, глядела им вслед; большая любовь, оказывается, беспечно и легкомысленно существовала вне молодости, нарядности, блеска. Если на их пути при мне оказывался директор, он тоже останавливался, как я, забыв о случайной свидетельнице, оборачивался, глядел им вслед; недоумение читалось во взоре его.
Недоумевал он не только по поводу будничного образа любви, какая странность, какая жалость, ни капли гламура, герой едва преодолел парез, героиня, похоже, никогда не красила губы, не пудрилась, не носила украшений, не примеряла французских туфелек, — но и потому, что этот старик со своей пожилой подругой не вызывал у него той неприязни, которую вызывали все старики; почему-то эти двое были исключением из правил.
Директор терпеть не мог старых людей. Все в них раздражало его, почти оскорбляло; их слабость, уродливая плоть, вялая, морщинистая, то раздутая, то усохшая, деформированные суставы, набрякшие вены. Его пугали их провалы в памяти, ворчливость, глупость, оговорки. Его угнетали их неряшливость, неспособность есть элегантно и аккуратно, они постоянно посыпали крошками пол и скатерть, проливали на себя кисель и суп, умудрялись то поперхнуться, то подавиться, в бородах стариков застревали мелкие ошметки объедков. У них не было сил одеться опрятно, содержать свое жилище в чистоте и порядке; иногда они оказывались настолько слепы, что свинюшника и грязи просто не могли разглядеть. Его отталкивало все; их беззубость, лысоватость, их шамканье, сморкание, чавканье, хрюканье, пуканье, их кисловатый непристойный запах плесени и мочи вызывал у него головокружение, судорогу отторжения, острый приступ брезгливости. Они были много дальше от балерин, чем инвалиды. Хотя, по правде говоря, и балерины-то имелись в виду идеальные; натуральные, надо полагать, тоже пахли потом, а не «Шанелью», штопали трико, не всегда успевали помыть не то что локоны, а даже патлы свои.
Иногда директор специально останавливал неправдоподобную пару, задавал какой-нибудь вопрос, чтобы в очередной раз, не веря глазам своим, убедиться, что его не бесит закипающая в углах рта старого профессора слюна и лишенное прикрас, тронутое увяданием лицо Катерины Ивановны, обрамленное небрежно выбившимися из «хвостика» двумя прядями, двумя сосульками блеклых волос.
Придя в кабинет, он качал головою, обращая непонимающий взгляд на портрет графини Бобринской, тщетно ожидая ее понимания и поддержки; графиня пониманием его не удостаивала, он со вздохом отворачивался. «Какие глаза! Какая грудь! Какие драгоценности! — думал он. — Но какое ко мне равнодушие! За лакея держит».
Глава восьмая
Той осенью детей в палатах лихорадило веселостью. Мальчика уже привезли, уже положили в палату Князя с Княгинею, прислуживавшей всем помаленьку; Князя должны были протезировать, ему оставался год до школы, а врачи и протезисты все еще спорили о его кунсткамерном пальчике.
Вечерами дети пели нестройным хором; «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рома!» Это означало, что Мирович снова читал им вслух «Остров сокровищ», и все втайне восторгались негодяем Сильвером, потому что он, одноногий, всем заправлял, был главной пружиной действия, причиной событий.
Вечера и ночи стояли звездные, деревья не желали желтеть, ронять листья, над институтом и клиникой распахнут был шатер высокого неба, скиния светил, Мирович все собирался принести маленький телескоп, я не помню, принес ли, но в военно-полевой бинокль точно рассматривали из окон палат кусочек мироздания с присущей ему звездой Чигирь, на ночь читался «Атлас звездного неба», потом «Аэлита», позже, перед самым сном, полушепотом Князь с Княгинею читали молитвы, звучали незнакомые слова из неизвестной детям жизни.
— Жанбырбай, ты мусульманин? — спросил Петя.
— Я буддист. Хасан мусульманин.
— Хасан, ты мусульманин? — спросил Паша.
Никто не понял, что ответил Хасан, но ответ расценили как утвердительный.
— Все молитесь за меня, кто как умеет и кому может, — сказал Мальчик. — Скоро и по мне начнет музыка играть.
Его, безрукого и безногого, ждали четыре операции, директор во всеуслышание заявил, что здесь Мальчика поставят на ноги и сделают ему руки. Фразу про музыку я не понимала поначалу, а он много раз ее повторял. Впрочем, вскоре загадка музыки разрешилась.
Именно в те дни под небесным шатром пролетающего сентября и начались посещения; Мирович потом называл их «пришествиями», но слово «посещения» подходило больше, как нам казалось, в нем не было оттенка последних библейских времен.
Первыми, насколько мне известно, посетили нас Арабов и Берберов. Поскольку диссертанты и аспиранты возникали волнами, равно как и исчезали, приливу и отливу подобны, никто не придал особого значения двум очередным фигурам в белых халатах, мерящих не попадающими в унисон шагами институтские коридоры. Они всегда ходили вдвоем. Лосенко думал, что они приписаны к группе биомеханики. Руководитель группы биомеханики полагал, что это новые электронщики, приглашенные для усовершенствования управления гидравлических и пневматических протезов. Болотов утверждал, что директор нанял, как грозился — с неизвестной целью, движимый веяниями моды, — новомодных психиатра и сексолога. Но через несколько месяцев явились натуральные психиатр и сексопатолог, они тоже ходили всегда вдвоем, Антиной-психиатр и коротышка сексопатолог, дамы очаровывались Антиноем сей же секунд, злые языки называли их гомиками, думаю, это было неправдою, тогда такие пары блюли подполье свободы. Арабова и Берберова к тому моменту и след простыл.
Лосенко, как стали выяснять, кто они были и откуда, называл их промышленными шпионами, вот я не удивлюсь, говорил он, если все наши разработки, все наши идеи, всё, несущее в себе патентную чистоту, подтибрят, присвоят, все всплывет где угодно, хоть в Польше, хоть в Англии, да хоть и в Штатах.
— На англичан они были не похожи, — заметил Виталий Северьянович.
Но попытки описать, на кого и на что были они похожи, оказались тщетными. Не могли сойтись даже на том, была ли у Арабова борода, а у Берберова лысина, был ли один из них (кто, кстати?) худым, протяженно сложенным и высоким, а второй роста чуть ниже среднего, крепеньким и большеголовым.
То, на чем сходились все касаемо исчезнувших неизвестно куда неизвестно откуда взявшихся, озвучил Николаша Поликарпов:
— Чудики они были еще те.
Институтские взрослые, а особенно клинические дети, взахлеб рассказывали про карман Берберова. Чего только не доставал Берберов из кармана своего! Оно просто не могло физически там помещаться, однако помещалось. Бездонный берберовский карман подобен был цилиндру иллюзиониста.
Сколь ни были неопределенны словесные портреты обоих ученых мужей, способность Берберова доставать из кармана раритеты, пошлые бытовые предметы, животных, неведомые приборы и прочее была явлена всем и каждому, равно как и несомненная ученость Арабова.
На одной из конференций Берберов достал из кармана крольчонка и тут же с извинениями засунул его обратно, чтобы извлечь вместо него тончайшего шелка узорчатый носовой платок размером с косынку; а Арабов произнес некое резюме, из которого никто из присутствующих ничего не понял, хотя отдельные слова были ясны. Но и не всем. Словарь Арабова завораживал, каждый слушатель запоминал свои слова и обороты, никак не соединяющиеся в охватываемое умом целое; «когерентный», «абсолютно имагинитивный», «ретроносный», «мультиприколический», «артефакт экспериментальной сессии», «мистейк ремейка», «футуреальность» и т. п. Заканчивалась его краткая экспрессивная речь словами: «…воссияют новые горизонты». Беконидзе пытался выпытать у Арабова название реферата его только что вкратце изложенной статьи, но Арабов не удостоил его ответом. Оскорбленный невниманием обидчивый Беконидзе незамедлительно обрушился с гневной отповедью на предложение Арабова выражать базовые размеры протезов в мизюрках, а директор, никогда толком никого не слушавший, но обожавший новизну, сказал, что наконец-то мы присутствуем на истинном полигоне научной мысли. Вот тут Берберов достал из кармана астролябию.
На другой конференции внезапно взявший слово Берберов простер куда-то руку (некоторые считали — на восток, другие утверждали — в сторону клиники патофизиологии, соседствовавшей с чугунной оградой со стороны переулка Ломанского, то есть нынешней улицы Комиссара С.) и совершенно без связи с предыдущим выступлением выразил возмущение по поводу экспериментов на животных, морских свинках, мышах и крысах в частности (почему-то не упоминая собак).
— Если так пойдет и дальше, в скором времени, — сказал он, багровея, — доценты начнут спонтанно хвосты ампутировать.
— Хвосты не ампутируют, — откликнулась из угла известная собачница профессор К., — а купируют.
— Это кому как! — резко отвечал Берберов; в этот миг стал он похож на животное.
— Откуда они взялись, эти бедуины научной пустыни? — спросил Николаша.
И получил ответ Орлова:
— Мне кажется, их придумали дети.
Глава девятая
Лето подчинялось правилам пятнадцатилетнего цикла Ремонта рельсов и Отмены поездов. Мы встретились с Еленой Ч. в автобусе, следовавшем в Зеленогорск по нижнему шоссе, и вышли на Морской. Нам предстоял долгий переход к станции с крутым подъемом в гору, и, положив свои тяжеленные продуктовые сумки на песок, мы набирались сил, глядя на залив с пляжной скамейки.
— Когда я была маленькая, лет одиннадцати, что ли, Клюзнер читал мне на заливе стихи Гумилева, — сказала Елена. — Иногда здесь, иногда в Зеленогорске, — случалось, что мы ездили туда ужинать, праздничный ужин, я тогда все лето жила у него в доме, проболев всю зиму; мама не знала, куда меня деть на лето, чтобы укрепить мне легкие. Первый раз мы поехали в ресторан «Жемчужина», до этого я никогда не была ни в кафе, ни в ресторане. Думаю, что речь не шла о каких-то ресторанных разносолах, он шиковать не привык, я тем более; но мне было куплено на десерт пирожное, я запила его соком, мы вышли к заливу, и тут я впервые услышала стихи Гумилева. Клюзнер знал их наизусть, множество текстов, то был его любимый поэт.
— Гумилев? Вот это новость!
— Да, любимый поэт, и он всегда читал Гумилева у залива, реже — на крыльце дома перед лужком. Я до сих пор помню наизусть несколько отрывков стихотворений с его голоса.
Мы поднимались в гору, тяжело дыша, волоча свои сумки, и, поднявшись, присели отдохнуть на каменные ступени возле любимой калиточки черной литой ограды.
— А вот стихотворение Мандельштама, — сказала Елена, — Клюзнер мне тогда же прочел, кажется, в первый и последний раз; стихи о казино в дюнах, некогда стоявшем неподалеку от «Жемчужины», я много лет хочу этот текст найти, да все забываю. «Но я люблю на дюнах казино, широкий вид в туманное окно».
Глава десятая
Муж уехал на работу, на сей раз летом он принимал экзамены. Меня беспокоили его поездки, его гипертонические кризы, неразбериха с электричками, я постоянно была на взводе, на взводе был и мой младший аутист, к своим неровным тревожным состояниям он добавлял возведенные в степень мои, улавливаемые его суперчувствительным, но малопонятливым локатором. Мы препирались возле старого сарая, я не сразу услышала телефонный звонок, но, пока я доскакала до крыльца, преодолела семь крутых неравновысоких ступеней и ворвалась в большую комнату, телефон все еще звонил, о чудо.
— Вы дома? — спросила подруга. — Не в Зеленогорске? Не на пляже? Не в лесу? Я еду.
— Когда будешь?
— Без понятия. Выехала четыре часа назад.
— Откуда выехала-то?
— Будто ты не знаешь, где я живу. Вход в метро закрыт, на Литейном пробка, поезда отменили, на такси денег нет, но вроде я уже в поезде, хотя едет он сперва через Кушелевку, потом через Сестрорецк, потом от Белоострова до Зеленогорска без остановок, к тому же останавливается и стоит по полчаса у каждого столба. Если доеду, придется у вас ночевать. Как твой красавчик? Сцены закатывает?
— Ничего, мы тебя с вечера на ключ на втором этаже закроем.
— Я везу тебе ксерокс из словаря Ларусса 1910 года.
Тут мобильник ее отключился.
Не знаю, что врал он хозяйке, а мне говорил: «Абонент временно не доступен». На жаргоне официозных похорон это звучало бы как «доступ к телу временно прекращен»: я знавала одну развеселую девушку, которая иногда говорила эту фразу любовникам своим.
Услышав, что едет из города его любимая тетя Л., мой человек дождя внезапно угомонился, совершенно успокоился и сказал:
— Она везет мне чайник.
После пятилетки битья посуды (приезжавшая из Швеции профессор Ирис Ю. объясняла нам, затурканным родителям, что почти все аутисты проходят подобную стадию, нуждаясь в символе законченного действия: предмет — шараханье им об пол — осколки — выметанье осколков) у него настала пятилетка коллекционирования заварных чайников (в моменты особых аффектов группа особых любимцев аннигилировалась старым способом). Родственники и знакомые облагались оброком и пополняли большую уже коллекцию не без удовольствия.
— Вряд ли. На сей раз она без чайника.
— С чайником! Она везет! Она с ним!
— Может, она что-нибудь другое везет? — предположила я.
— Другое тоже, — сказал он и пошел к скамейке, стоявшей у стола напротив калитки.
Он ждал с полчаса, потом мы пошли в магазин, вернулись с хлебом и черешнею, а после нас пришла и Л., замордованная путешествием.
— Чайник с лимончиком принесла! — сказала она не без гордости. — Полгода искала.
Я разглядывала ксерокс из энциклопедического словаря Ларусса 1910 года.
Рисунок анфас, почти ортогональная проекция, узкий высокий ларец, напоминающий и клетку, и маленькую часовню с крестом на полукупольной крыше.
«Tabernacle, lat. Tabernaculum. Tente, pavilion. 1) Chez les Hébreux, tente sous laquelle reposait l’arche d’alliance. 2) Petite armoire, placée sur l’autel, ou l’on renferme le saint ciboire et la custode. Anciennement, synonyme de
Fete des tabernacles — une des trois grandes sollenites des Hébreux; célebree après la moisson sous les tentes et les feuilles [en mémoire de leur campement dans le desert après la sortie d’Egypte].
Я помаленьку забывала французский своего детства, подруга только начинала «parler francais». Обе мы не знали, что такое «l’arche d’alliance» — лук? арка? — и не имели понятия о «ciboire» и «custode» (первое оказалось ковчегом, второе дароносицей, третье — алтарной завесой).
Зато обе догадались, что «fete des tabernacles» — праздник кущей.
— Говоришь, это католическая дарохранительница? Что хранят в дарохранительнице?
— Святые Дары…
— Просфоры? Хлеб церковный? Вино, которым причащают? Частицы просфор? Есть ли у тебя знакомый священник?
— Есть, — отвечала я, — но к нему надо ехать с Витебского вокзала, поезда постоянно отменяют, а номер телефона новый, нынешняя справочная его не дает. Если к незнакомому батюшке подойти и спросить, он ответит.
У кого точно был знакомый священник, так это у Князя с Княгинею, что в те времена было удивительно.
Князь рассказывал в палате о Троеручице, а дети, Мирович и Княгиня слушали. Слушала и я, стоя возле палаты в коридоре, дожидаясь кого-то, не помню теперь кого, то ли Орлова, то ли Жерехову, то ли руководителя биомеханической лаборатории.
Вначале мне показалось, что Князь рассказывает какую-то сказку Гауфа вроде «Калифа-аиста». Речь шла о восточном городе с минаретами, дувалами, дворцами и хижинами, ишаками, закутанными в покрывала красавицами, холодной чистой водой водоносов, деревьями, в чьей листве созревали шелковицы, таились рыжие жердели или розово-золотые гранаты. Мальчика звали Мансур, он был сын богатых родителей и играл в ножички с названым братом Османом.
Я отвлеклась ненадолго, а когда снова стала слушать, мальчик успел стать юношей, его крещеные родители окрестили и его, в крещении назван был он Иоанном (а брат его Космою); родной их город именовался Дамаском, Князь рассказывал об Иоанне Дамаскине, великом святом, чьи молитвы столетия звучат в церквах, весь Октоих его и иже с ним.
Иоанн Дамаскин боролся с ересью, в частности с иконоборцами, писал гневные письма жителям других городов и прихожанам своим, был оклеветан, легковерный правитель в гневе велел отрубить святителю правую руку мечом дамасской стали, после публичной казни отрубленная рука осталась висеть под палящим солнцем для устрашения народа, а самого истекающего кровью Иоанна Дамаскина отнесли домой; придя в себя, стал он умолять, чтобы принесли ему его руку, чтобы была она рядом с ним, а то очень он по ней скучает и тоскует.
— Правда! — вскричал один из новоприбывших «железнодорожников», обращаясь к «электрикам» Пете и Паше. — Мне так было тоскливо видеть, что моя рука валяется на насыпи отдельно от меня, что я стал звать ее, а потом отключился.
Гневливый правитель, чиновники, стражники, клеветники и палач сжалились над Иоанном Дамаскином, принесли ему руку. И вот он, приложив десницу (Князь так и сказал «десницу», видимо, отличая ее от шуйцы) к обрубку плеча (и плечо он назвал плечом, в отличие от большинства людей, именующих этим словом надплечье), стал молиться об исцелении перед образом Богородицы.
Он так молился, что устал и уснул, а проснувшись, увидел, что рука его приросла, только красный шрам со следами запекшейся крови напоминает о казни.
— Да, — сказал «железнодорожник», — уж мечом-то дамасской стали небось, как бритвой, рубанули, это не то что вагонными колесами оторвало…
Узнав о чуде, правитель догадался: на святого возвели напраслину — и извинился перед ним. А Иоанн Дамаскин одел Богородичную икону в серебряную ризу с драгоценными камнями, приложил к ней серебряную руку в память о чудесном исцелении, и стала та икона Божией Матери называться «Троеручица».
По волне восторга и отпускаемым замечаниям было понятно: Троеручица заняла достойное место в еретически эклектичном пантеоне, воздвигшемся в воображении детей наряду с Хураканом, Сильвером, капитаном Катлем, Одноглазкой и Медведем Липовой Ногою.
«Вот как, — думала я, идя из клиники в научный особняк под непривычным для наших широт голубым небосводом, — рукою, возвращенной ему Богородицей, написал Иоанн Дамаскин свод молитвенных песнопений, по сей день звучащих в храмах всего мира…»
Лет через десять узнала я: перед тем, как их написать, постригся он в монахи, принял обет молчания, терпел суровейшее обращение от приставленного к нему, послушнику, духовного наставника, плел корзины, тащился за незнамо сколько пропыленных зноем Востока верст продавать их, неузнанный и неузнаваемый, в город, где некогда блистал проповедями, был богат и уважаем, а ныне влачился в рубище; он ночевал под многозвездным шатром восточных небес, знал голод и холод, и все ему с легкой руки Богородицы было легко.
Войдя в нашу художественную мастерскую, я услышала из второй комнаты негромкий смех; у входа на тумбочке лежали сумочка и ажурные черные кружевные перчатки, — стало быть, у Виталия Северьяновича сидела одна из его заказчиц.
Лещенковские заказчицы напоминали испанок. Может, из-за кружева перчаток (где только отыскивали они этот по тем временам великий раритет?! какие несуществующие
Заказчицы были женственны, улыбались, играли глазами, Лещенко улыбался им в ответ. Он частенько отступал от протезного канона, создавал индивидуальную съемную кукольную ручку, придавая ей сходство с оставшейся живою, то пухленькой, то худощавой. Он рисовал портреты от кончиков пальца до запястья, делал фото; на обороте надписано было имя заказчицы либо инициалы ее. Потом наставал момент лепки, формовки, отливки. Завороженная женщина глядела на ставшую произведением искусства несуществующую ручку свою, на ее сублимированный фантом, примеряющий черные кружева житейского маскарада. Тем, у которых не хватало пальца или нескольких пальцев, он лепил и формовал летние съемные, аккуратно надеваемые на обрубочки бывших либо несуществовавших. Далее снова наставала очередь черных кружев, гляжу, как безумный, на черную шаль, и хладную душу терзает печаль. Глаза улыбающейся заказчицы наливались слезами, когда глядела она на дополненную и наряженную ручку свою.
Некоторые кисти, особо удавшиеся, хранил он на третьей полке шкафа. А неведомым миру шедевром считал он — и не без основания — некий розовый мизинчик для С-ой Л. А. Он сделал ей запасной, а для себя оставил две копии и в минуту жизни трудную доставал их, ставил перед собою на стол, погрузившись в созерцание, сидел около получаса, нога на ногу, еле слышно напевая незнакомые нам малороссийские песни.
Посещая Виталия Северьяновича, женщины преображались на глазах, меняясь и хорошея от визита к визиту. Только что они были инвалидами, изуродованными, носящими, по мнению окружающих и их самих, отметки безобразия и уродства, — но вот становились, если можно так выразиться, сестрами Галатеи, участницами вечной игры «Художник и модель», превращались отчасти в произведение искусства, в актрис, носительниц тайны, испанок с Выборгской стороны.
Заказчицы испытывали к своему Пигмалиону совершенно особое чувство фантомной любви, родственной в их случае знакомой не по книгам фантомной боли, которую некоторое время чувствует в руке или ноге, более не существующей, лишившийся ее: призрак пытается восстановить симметрию, вернуть утраченное силой магии ощущений, взывает к справедливости, успокаивает инерцией. Что до фантомной любви, то она встречается не так уж редко в нашем падком на радости цивилизации и равнодушном к росткам культуры мире.
Впрочем, люди испытывали ее — или в нее играли? — с давних времен. Не стоит вспоминать героя Сервантеса, вспомним начитанных девочек, склонных втюриться в литературного персонажа, или вошедших в подростковый возраст мальчиков, зачарованных сочиняемой ими на ходу любой и всякой. А гипнотические клише кинематографа? Запутавшийся в сетях симулякров чувств отдается фантомной любви со всей страстью неофита, превращается в подобие марионетки, и горе ему, если, не распознав не к ночи будь помянутого кукольника, втянется он в пиесу без начала и конца.
Тем более что поначалу немало счастья дарит одержимому ею фантомная любовь, для коей все средства хороши: малиновый загородный закат, городская декорация, вливающий в уши яд пошлый шлягер, подвернувшаяся в недобрый час под руку книжка, — из всего ткет она свои миражи, обманщица, имитаторша, любительница инсталляций, мастерица плясать баланжу.
Глава одиннадцатая
Поделиться книгой: