Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы прооперированы чуть ли не в последний момент перед перитонитом, — сказал Джанелидзе, — вам повезло, нам тоже.
Иустин Иулианович заглянул в карточку, возможно, ожидая найти там запись о том, что пациент состоит на учете у психиатра, но ничего подобного не нашел.
— А чем вы занимаетесь? — спросил Джан, и вид у него был, по обыкновению, строгий, почти суровый. — Кто вы по специальности?
— Я композитор, — отвечал Клюзнер. — Занимаюсь музыкой.
Соколиным взором окинув больного, Джанелидзе промолвил:
— С вами всё ясно.
И удалился со свитою своею, по которой прошел сдерживаемый смешок, подытожив, ни к кому, собственно, не обращаясь, в коридоре:
— Художественная натура.
Молоденькая докторша шла последней и слышала, как за спиной ее в палате рассмеялся Клюзнер, а потом ойкнул, смеяться было больно.
Через год Джанелидзе, став лауреатом Сталинской премии, едет в США, чтобы ознакомиться с американской кардиохирургией. Вернувшись, он собирает молодых врачей, рассказывает о достижениях американских кардиохирургов. Из зала выскакивает майор, крича: «Генерал, вы позорите ваши погоны!» Джанелидзе резко осаживает его, но крикун не унимается, грозя генералу за «космополитизм» судом чести. После лекции Иустин Иулианович выходит в морозный январский ленинградский воздух и умирает от разрыва сердца. Человек, делавший сложнейшие операции на сердечных сосудах с 1911 года (а в 1913 впервые в мире зашивший рану восходящей аорты), прошедший две мировые войны, великий хирург, спасший тысячи людей, погибает от оскорбления, нанесенного ему дюжинным хамом; и в этом есть некая тайна человеческой природы как таковой.
Глава 22
ДОМ В ЛЕСУ
Как указывает Шурц, дома эти часто служили пристанищем для пришельцев-мужчин. Сказка знает «странную горницу» в этом доме, т. е. комнату для странников.
Ворота заперты, ставни закрыты, только одно окно отворено, и к нему лестница приставлена.
…переходят жить в большие, специально построенные дома, каковые принято называть «домами мужчин», «мужскими домами» или «домами холостых». <…> Странность соединения огромного дома с лесной глушью никогда не останавливала сказочника.
Входом на восток, фасадом на юг, тыльным торцом к лесу, на север. Деревья вокруг дома он вырубил, вышла то ли полянка, то ли лужайка. В солнечные дни по тени от дома он знал, который час: участок и гномон крыши служили солнечными часами. Весной на лужайке цвели сотни одуванчиков, солнечно-золотые травные волны набегали к порогу.
— Я бы хотел всю жизнь на околице нашей цивилизации прожить, — говаривал он.
Он и жил теперь с весны до осени на околице, на опушке, не совсем в лесу. С участка были три выхода (входа), три калитки: на улицу Сосновую, на лесную дорогу, ведущую к поселку и к ручью, и на тропинку в лес.
«Тоже мне, композитор-плотник, кустарь-одиночка, — думал он, посмеиваясь. — Раз кустарь, надо куст посадить. У колодца, например. Сирень? Шиповник? Жимолость, малину».
Он посадил кусты и дубок, желудь пророс, дубок за двадцать лет вырос, дерево друидов, его тень была малыми солнечными часами. Хотя он и без часов знал время суток, — чутьем растений, мелких и больших животных.
В доме была одна большая комната внизу, для музыки и рояля, где стоял у окна старинный письменный стол с резным королевским креслом, а вдоль стены — сделанные им собственноручно деревенские лавки, где на северной стене висел портрет Баха. На втором этаже, напротив его маленькой спальни (из нее можно было выйти на открытую террасу солярия на крыше остекленной веранды) тихо дремала вовсе крошечная классическая странная горница из сказки: приют странника для гостя заночевавшего? для девочки с Подьяческой, жившей на даче дважды после болезни? для женщины, которой так и не случилось? То был дом на одного, мужской дом в лесу (около леса). Он столько лет пробыл в казармах, в армии три года, почти пять лет войны, в послевоенные времена, его не отпускали, он не мог демобилизоваться, продолжал строить военные городки, областные солдатские жилища, клубы, чуть ли не одиннадцать лет в военной полутюрьме, как граф Монте-Кристо; и теперь надо было лечиться одиночеством, уединением. Он и лечился.
Из леса шла волной тишина.
На Сосновой напротив лепетал, щебетал, повизгивал выводок детей, расположившийся в двухэтажной дачке стиля модерн с обязательной башенкой.
— Дядя Боля, дядя Боля! — кричали ему дети, когда вели их парами на прогулку.
Он любил ходить гулять на залив, за ним увязывались соседские дети, соседские собаки. «За неимением своих детей и собак, беру напрокат чужих».
Дом строил он вместе с плотниками, как некогда вместе со своим штрафбатом ставил мосты. Хотя утвердить собственный проект оказалось труднее, чем он думал. Не положено, говорили ему, всё, как не положено: ни подобной крутизны крыша, бревна не зашить вагонкой, стройтесь по утвержденным серийным проектам; борьба с чиновниками закончилась для него инфарктом, но в итоге он построил свой дом как хотел. «Ничего, — сказал он навещавшему его в больнице Бихтеру, — чуть отлежусь, уеду в Комарово, а там топор в руки — и оживу». «Топор в руки», символ крестьянских бунтов, разбойных нападений, о, этот припрятанный топор Раскольникова! — но ведь в армейских конных войсках, в резерве конармии, учили его, как на скаку разрубить человека от плеча до паха, снести противнику башку; строительный топор был для него символом мира.
Дверь купца Крутикова (снятую во время ремонта, замененную глухой современной, привез он ее на дачу) вела из комнаты с роялем на нижнюю веранду, а наверху в его спальне у двери на террасу стоял клавесин.
Глава 23
СТАРОСТИН, ПАУЛИ ЙО И ДРУГИЕ
«Формальные письма к Нине».
«Мои домовые сводят меня с ума, — писал Клюзнер в одном из формальных писем к Нине, — я скоро от их проделок вконец с глузду съеду».
Нине можно было писать что угодно, она была необыкновенно понятлива, улыбчива, весела, с легким характером, к тому же редактировала и ноты, и тексты литературные; всё в ней нравилось ему, кроме жениха, о существовании которого узнал он недавно. Впрочем, понравился ему и жених.
«Откровенно говоря, — писал Клюзнер Нине, — я стал строиться в Комарове потому, что тут долгое время на кружевной старинной даче живал Шостакович, не из-за близости к Куоккале, т. е. Репину, где зимой так хорошо в Доме творчества композиторов, но еще и потому, что стали тут предлагать участки для строительства, а главным образом из-за тишины, малолюдных мест, пустых побережий».
«Я уже упоминал об индейце, с которым случайно познакомился на Подьяческой (он ходит в гости в дом на углу Фонтанки, большой серый дом со странными барельефами, там учил его писать акварелью художник З., а я, буде вам известно, с юности в гости хожу в соседний маленький купеческий домик с эркером); днями он поехал со мной в Комарово, хотел посмотреть, как я строю (действительно! достроил почти!) свой вигвам на околице».
— Принеси лопату, бледнолицый брат мой, — сказал индеец, отвязывая принайтованый к поясу кожаный кисет.
— Конечно, — сказал Клюзнер. — А зачем?
— Ты хотел посадить кусты у крыльца, так? У меня с собой семена калифорнийской малины, сейчас посеем, на следующий год сеянцы подымутся, зацветут. Будешь на них смотреть, вспомнишь меня, а я где-нибудь в этот момент тебя вспомню. Плохо, что у вас мало солнца, оно неяркое, нежаркое, успеют ли ягоды вызреть, не знаю, они из другого времени. Но всё равно, будет цвести, птицы станут осенью ягоды клевать, листья большие, зеленый ветер у крыльца. Вот только не посеять бы мне вместе с семенами третьего домового.
— Как ты догадался, что у меня их два? — спросил Клюзнер.
— Я их то ли вижу, то ли слышу. Свойство с детства. У тебя твои два на особицу. Один местный… другой то ли привезен, то ли от твоих вещей завелся. У них имена интересные, но я плохо их слышу; если имена их знаешь, мне не говори.
Русскоподобного домового звали Старостин, а финскообразного — Паули Йо. Они не могли ни расстаться, ни толком ужиться и не то что враждовали друг с другом, но как-то перед друг дружкой выделывались: каждый хотел показать, кто в доме хозяин.
Большинство дачных домовых считались привозными, сезонными, однако у хозяев, живущих в утепленных домах круглый год, водились и постоянные. Про Старостина не знали, привезен он или завелся, он был скрытен, как Клюзнер. Потому что известны были случаи, когда домовые заводились, зарождались из душ деревьев, срубленных и использованных для строительства, а капельмейстеров дом на околице был бревенчатый, настоящий. Старостин был рассказчик, говорун. В отличие от Паули Йо — тот и мыслил-то с акцентом, предпочитал философию поведения, всякие шутки, притчи в лицах, нелепые выходки.
Притворившись крысой, Паули промчался перед Клюзнером и индейцем по колодезной тропке и сшиб росший на ее обочине мухомор.
— Эти грибы у нас варят, сушат и курят.
— Зачем?
— Чтобы восчувствовать… как это перевести?.. шаманские полеты.
— Это кому-то надо так суетиться, чтобы восчувствовать, — сказал Клюзнер со смешком. — А я лично всю жизнь безо всяких грибов — кýренных либо вареных — приземлиться не могу.
Тут зазвенело неслышно за сторожкой, где из наперстков пили дождевой отстой с сосновой иголочкой, сев в кружок, гости Старостина, Шерстяной, Мурый, Из-баула, Морфесси, Хованец, Ахти Укко и Имели, и Паули Йо помчался к ним со своей стопочкой.
— Подлейте, подлейте! — кричал он.
Не в том, конечно, смысле, чтобы подлость увеличивалась, а в том плане, чтобы себе еще налили, а ему штрафную еще и еще.
— А где Засундучный? — спросил Паули Йо.
— Не может с нами по времени совпасть, — объяснил Мурый. — Свое по старости завел. Объясняет: мой час дня сегодня в ваш час дня, завтра в ваши два часа, а позавчера и вовсе был в человечий полдень.
— Банник тоже не явился, — заметил Старостин. — Претензии предъявил: зачем у хозяина лошади нет? зачем нет? кому косички плести? Хозяйское старое фото увидел, где хозяин с лошадью.
— Чего у них только не увидишь, — заметил Ахти Укко. — Я у одного переселенца в полудоме видел непристойную картинку. «Купчиха и домовой» называется. Любой дурак знает, что доможилы не любят простоволосых голых женщин и пьяниц.
— Купчиха пьяница? — спросил Мурый.
— Голая без головного убора.
— Тьфу, — сказал Шерстяной.
— Вот скажи нам, Старостин, — обратился к Старостину Хованец, — твоего домохозяина приходящий кот с приходящей собакой — домовые гостевые или вправду животные?
— Не могу понять.
— А я скоро пойму, — прихвастнул Паули Йо.
— На углу за углом, — сказал Из-баула, — доможил пребывает в обличье чайного гриба, в который превращается из чаги на березе у крыльца. И всех поит.
— Хорошо ли это? — задал дидактический вопрос Имели.
Все призадумались.
— Вот канавы мы утеряли, — сказал Ахти Укко. — Какие раньше канавы копали в лесу бывшие хозяева финского хозяйства. С каким сосново-еловым отстоем. С торфяной подцветкой.
— Не помню, — сказал Шерстяной.
— Не можешь помнить, — пояснил Ахти Укко. — Ты приезжий, как большинство из вас, а я коренной.
— Банник говорит, — сказал Мурый, — что у коренных и пристяжных косички плетутся аналогично.
И опять все призадумались.
— Ай да птица! — воскликнул индеец.
Над домом пролетела ворона, несшая в клюве веточку с зелеными листочками.
— Голубь мира. Местный.
— Он чем-то похож на тебя — сказал индеец. — Или на меня. Я уже тебе говорил, что мы с тобой чем-то похожи. Сходные явления.
— Явление было мне днями, — заметил Клюзнер. — Я пошел в лес, зашел далеко, к Мельничному ручью, и у ручья встретил идиота.
— Велико дело, — сказал индеец, любивший щеголять русскими оборотами несловарной, не для чужих, речи, — кого-кого, а их-то всюду полно. Вот хоть и мы с тобой… в некотором роде… ну, хоть отчасти… надо признать…
— Нет, — заулыбался Клюзнер, — ты меня не понял; я встретил актера Смоктуновского, исполнителя роли героя Достоевского, князя Мышкина из романа «Идиот».
— Не читал, — сказал индеец.
Они зашли в дом.
— Это твой портрет? — спросил индеец. — Вот на нем ты напоминаешь то ли одного из чак-моолей майя, то ли одного из азиатских божеств, Кетцалькоатля. А это чей портрет?
— Это Бах.
Под полом зашуршало, упало что-то в подвале, покатилось колесиком, ойкнуло, утихло.
— У твоих домовых гости, — сказал индеец.
На самом деле гостевая часть с питьем сосново-игольного эля была завершена, компания, увеличившаяся вдвое, перешла к лекционной части, то ли диспут, то ли симпозиум с сообщениями, одна из любимых тем: «Наши разновидности».
Речь на сей раз пошла о чужеродных завезенных московских домовых: лаврецах и кремлецах. Основывались сообщения на личных наблюдениях, байках, сплетнях и на добытом к случаю вездесущими Хованцем и Из-баула тексте из будущего. Текст был разъединен на кусочки, читали его по очереди, чтобы никто не скучал.
После двух рюмок спиртного, поданного с вазочкой сушек к чаю, оба они одинаково быстро опьянели.
— Я не пью ни огненную воду, ни виноградные вина, — сказал индеец.
— Вот и я не пью, — отвечал Клюзнер, — видишь, мне, точно алкоголику патентованному, двух рюмок хватает, да и сам по себе я без питья слегка навеселе с колыбели, пить смысла нет.
Они заговорили о топорах, Клюзнер принес свои два любимых, заветных, строительных, с особыми рукоятками, а индеец объяснял ему индейские топорики, и даже парочку нарисовал. После чего Клюзнер несколько дольше, чем было необходимо, объяснял ему смысл двух старинных слов, обозначающих степень родства, «вуй» и «стрый», это дяди с отцовской и с материнской стороны, ну, давай, споем наконец маленькую русскую песенку под названием «частушка». И под звуки клавесина исполнили они дуэтом — на два голоса:
После чего Клюзнер научил индейца скороговорке: «А наши топоры лежали до поры».
Чтобы протрезветь окончательно, они еще раз обошли участок. Три заповедных предмета поразили воображение индейца: маленький дворовый туалет с круглой крышечкой-заглушкой, заброшенный скворечник и тренделка-рукомойник. Особо потряс его рукомойник, известный на Руси всем деревенским и дачным предметец с пупочкой на стерженьке, поддай снизу — сверху потечет: поспешай — руки и помоешь. У индейца долго не получалось, оба они смеялись, но наконец гость натренировался, умылся, и хозяин пошел проводить его на станцию.
— Когда я учился в Париже, — сказал индеец, — я впервые услышал музыку Баха. Я никому этого не рассказывал, тебе расскажу. Считается, что слушателю музыки никакие зрительные картинки воображения не нужны, это неправильное литературное восприятие. Но в одной вещи Баха возник предо мною зримый образ звездный из фламмарионовой астрономии. Я видел…
— Я знаю! — воскликнул Клюзнер. — Вращающуюся спиральную галактику! Или туманность? Она вращалась, углублялась, не меняя вида!
— Я несколько раз слушал. И всякий раз трижды являлась небесная туманность галактическая. Музыка замирала, продолжая движение, я сидел, как околдованный, как странник во Вселенной.
— Если мы, разные люди, в разных странах, в разные годы слышим, значит, Бах это написал…
Глава 24
ПОДПОЛЬНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ
Как всегда при открытии подпольной конференции пели хором: «В баньке банник, в овине овинник, на гумне гуменник, в доме домовой, в чуме чумовой». Потом стали плясать шишигу, уходящий индеец наверху постучал в пол, чуть не сбил с ритма. В начале первого сообщения сел гость в вагон, электричка тронулась, индеец открыл альбом, подписал рисунок птичьего домика, подчеркнув в слове «скворечник» скво.
Речь на конференции шла о привозных московских домовых, чей приток заметили уже все; однако, по словам тех, кто вхож был в будущее, приток этот должен был заметно увеличиться, поэтому следовало приготовиться и во всеоружии пребывать.
В сообщениях, буде вам известно, опирались на некий текст из будущего, вещие сны, словесные предания, а также байки и сплетни.
— Слушай теперь про кремлецов, — начал Старостин:
«Да, да, они кремлецы, а не кремлины, кремлины — название неправильное, его придумали друзья переводчиков, переводивших книжки про гоблинов. Это ведь тебе не любители крема, а жители Кремля.
Чего только про них не врут! Ох, много про них врут, так и заливают, и загибают, язык без костей у людей, это всем известно.
Наглая ложь, к примеру, что кремлецы зародились после девятьсот семнадцатого года. Да они с самой постройки кремля в Кремле обитают. Другое дело, нынешние прежним в подметки не годятся, повыродился народец и даже извратился; но в корне неверно на основании данного факта утверждать, что у них и предков-то не было.
Еще болтают: кремлецы якобы энергетические вампиры. Чистой воды напраслина. Ежели к чему кремлец и норовит присосаться, так только к душе; а поскольку души наличие до сих пор не все признают, в отличие от биополя, факт сей остается без внимания и в некотором роде искажается.
Поделиться книгой: