Неофициальная история конфуцианцев

— Вчера я получил от вас рисунки цветов. Это сделано руками древних или, может быть, нарисовано сейчас?

Уездный Ши, не решаясь скрывать, ответил:

— Это творение одного крестьянина из моего уезда по фамилии Ван Мянь. Совсем еще молодой человек… Он только учится рисовать, и не удивительно, что вы его не знаете.

— Я давно уехал из родных мест, — вздохнул Вэй Су. — Стыдно, что я не знаю о таких дарованиях на своей родине. Этот молодец не только талантлив, но и очень образован. Не похож на остальных. В будущем он займет место повыше, чем мы с вами. Вот не знаю, сможете ли вы пригласить его ко мне?

— Это проще простого, — воскликнул уездный Ши. — Мне только послать человека — мигом все будет сделано. Он голову потеряет от счастья, когда узнает, что понравился учителю.

Простившись с Вэй Су, уездный Ши вернулся в свой ямынь[13] и приказал Чжаю отнести Ван Мяню пригласительную карточку. Чжай бросился со всех ног в деревню к старому Циню и, позвав Ван Мяня, рассказал ему подробно, что произошло.

— Придется побеспокоить вас просьбой передать господину уездному, что Ван Мянь всего лишь простой крестьянин и не осмелится прийти к нему, да и эту пригласительную карточку я тоже не отваживаюсь принять, — сказал, смеясь, Ван Мянь.

От этих слов Чжай даже в лице переменился.

— Господин уездный начальник специально посылает человека с приглашением. Кто же может осмелиться не пойти? — воскликнул он. — Тем более что и я проявил о вас заботу! Ведь без меня господин уездный не смог бы узнать о ваших рисунках! Если уж говорить по совести, вы должны благодарить меня за то, что вам улыбнулось счастье повидаться с господином уездным. А вы не только не благодарите, но даже чашку чая не предложите, да еще отказываетесь идти! Где же здесь справедливость? С какими глазами явлюсь я к начальнику? Ведь он хозяин всего уезда! Неужели он не может вызвать какого-то простого крестьянина?

— Вы не понимаете, — возразил Ван Мянь. — Если бы я совершил преступление и господин уездный отдал мне приказ явиться, я бы не осмелился не пойти! А приглашение — другое дело. Это не принуждает меня, и я не пойду. Господин начальник может извинить меня.

— Что вы говорите! — вскипел Чжай. — Ишь что выдумали: будет приказ — пойду, а на приглашение — и не подумаю! Как вы не понимаете, что вас хотят выдвинуть!

— Господин Ван! — начал уговаривать юношу и старый Цинь. — Начальник прислал вам приглашение с добрыми намерениями. Вам надо все-таки пойти с моим родственником. Помните, что в древности говорили: «Уездный может разрушить семью». Зачем с ним ссориться?!

— Уважаемый Цинь, — сказал Ван Мянь, — правда, господин Чжай не знает, но вы-то слышали историю о Дуань Гань-му и Се Лю[14], которую я вам рассказывал? Я не хочу идти.

— Ну и задачу вы мне задали! — сокрушался ярыжка Чжай. — Что я отвечу господину уездному?

— Да, здесь сразу две загвоздки. Господин Ван идти не хочет, а если вы придете к уездному начальнику без него, вам трудно будет оправдаться. Но выход я, кажется, нашел. Вы, свояк, возвращайтесь в уезд, но не говорите, что Ван Мянь отказался идти, а скажите, что он, мол, болен и лежит дома, что сейчас-де он не может прийти, а через день-два, когда поправится, непременно будет.

— Болен! — возразил ярыжка Чжай. — Чтобы удостоверить это, надо иметь поручительство соседей.

Пока они спорили, старый Цинь приготовил ужин для гостя, а Ван Мяню намекнул, что ему следовало бы проведать матушку, и, когда тот ушел, отмерил Чжаю три цяня и два фыня[15] серебра. Получив деньги, Чжай согласился поступить так, как советовал Цинь, и отправился к уездному.

Узнав о случившемся, начальник уезда подумал:

«И этот деревенщина смеет болеть! Наверное, ублюдок Чжай напустил на себя важность, явился как лиса в шкуре тигра, и у парня душа в пятки ушла от страха. Видно, он никогда не видал чиновников и, испугавшись, не решился прийти. Однако учитель поручил это дело мне, и, если я не приведу к нему парня, он меня на смех поднимет: скажет, что я, мол, ни на что не способен. Лучше самому ехать в деревню и повидать его. Парень увидит, что ему оказывается такая честь без всякого заднего умысла, приободрится, и тогда я смогу привезти его к учителю. Разве это не явится доказательством моего усердия и старания? Да, вот беда, — продолжал рассуждать уездный, — ведь получится, что такое важное лицо, как я, пойдет на поклон к простому крестьянину. Этак все служащие ямыня меня на смех поднимут… Впрочем, зря я волнуюсь, — тут же успокоил он себя, — вчера, учитель с большой похвалой отзывался об этом человеке. И если уж сам учитель оказывает ему такое почтение, то я должен почитать его в десять раз больше. Уважение к мудрому, даже при нарушении этикета, в будущем, несомненно, будет отмечено с одобрением во всех книгах. Это давно известная истина. Что же мне мешает так поступить?»

И уездный принял твердое решение. На следующий день без полного эскорта, позвав лишь носильщиков и восемь человек стражников, захватив с собой Чжая, он направился в деревню. Услышав удары в гонг, и старые и малые высыпали на улицу. Дом Ван Мяня, к которому направился паланкин, был старый, крытый соломой и состоял из восьми комнатушек. Дверь, сколоченная из простых досок, была плотно закрыта. Чжай бросился вперед и заколотил в нее кулаками. Наконец вышла старуха с клюкой.

— Его нет дома. Рано утром он повел вола на водопой и еще не вернулся, — сказала она.

— Сам господин уездный начальник приехал к твоему сыну, а он смеет задерживаться! — закричал Чжай. — Ну говори скорей, где он. Я сам найду его.

— Дома его нет. А где он, я не знаю, — ответила старуха и захлопнула дверь.

Пока Чжай разговаривал, подъехал паланкин с начальником уезда, и Чжай, бросившись на колени, доложил:

— Презренный позволит сообщить господину, что Ван Мяня дома нет. Не соизволит ли ваша светлость отдохнуть немного в чайной, пока я разыщу его?

Паланкин, поддерживаемый Чжаем, пронесли мимо дома Ван Мяня. За домом простирались поля, разрезанные во всех направлениях межевыми бороздами. Вдалеке блестел в лучах солнца большой пруд, по берегам которого росли вязы и тутовые деревья. За прудом раскинулись необозримые поля. Еще дальше виднелась невысокая зеленая горка, густо поросшая деревьями. Кругом был простор, и казалось, что если крикнуть, то тебя можно услышать на расстоянии более ли[16]. В этот момент из-за горы показалась фигура пастушонка верхом на воле. Чжай бросился к нему и спросил:

— Сын Циня! Не скажешь ли ты, где ваш сосед Ван Мянь пасет своего вола?

— Дядя Ван? — переспросил мальчик. — Так он же пошел пить вино к своим родственникам в деревню Ванцзяцзи, ли в двадцати отсюда. Это его вол. Он попросил меня отвести его домой.

Чжай сообщил об услышанном уездному начальнику, тот даже в лице переменился.

— Ну, если так, нечего нам делать в чайной. Возвращаемся немедленно в ямынь.

Уездный Ши был так зол, что сначала решил послать своих людей и арестовать Ван Мяня, но побоялся, как бы учитель Вэй не обвинил его в жестокости, и сдержался.

Он рассказал Вэю обо всем случившемся, осторожно добавив, что Ван Мянь не заслуживает того, чтобы его выдвигали, и что вообще это можно будет сделать позднее. С этими словами он распрощался с учителем.

Ван Мянь и не думал уходить далеко и скоро возвратился домой.

— Какой же ты упрямый, — с обидой сказал старый Цинь. — Ведь он же начальник всего уезда. Как можешь ты относиться к нему с таким пренебрежением?

— Присядем, — предложил ему Вань Мянь, — я все вам объясню. Начальник уезда Ши, опираясь на авторитет и силу Вэй Су, творит беззакония над мелким людом. Чего он только не делает! Зачем же мне знакомиться с такими? По возвращении он обязательно расскажет обо всем Вэй Су, и тот, разозлившись, пожелает расквитаться со мной. Сегодня мы с вами простимся. Я сложу свои вещи и отправлюсь на некоторое время куда-нибудь в безопасное место. Вот только меня беспокоит, что будет с моей матушкой.

— Сынок, за то время, что ты продавал свои стихи и картины, я скопила около пятидесяти лянов серебра, — сказала мать. — Так что об еде беспокоиться нечего. Я хоть и состарилась, но еще здорова, ты не волнуйся за меня и иди, скройся от них. Ведь ты не совершил никакого преступления. Неужели эти чиновники могут взять меня?

— Да, в этом есть доля правды, — ответил старый Цинь. — Но если ты будешь прятаться в деревнях, то не сделаешь карьеры, хотя у тебя и есть талант. Иди лучше в какой-нибудь большой город — может быть, там тебе улыбнется счастье. А я буду вести твое хозяйство и заботиться о твоей матери.

Ван Мянь горячо поблагодарил Циня. Через некоторое время старик пошел домой за вином и кушаньями, чтобы устроить Ван Мяню проводы. В полночь они разошлись. На рассвете Ван Мянь сложил вещи и сел завтракать. В этот момент пришел старый Цинь. Ван Мянь поклонился матери, старому Циню и, проливая слезы, простился с ними. Он надел туфли, сплетенные из конопли, и взвалил на плечи свой скарб. Старый Цинь с фонарем, склеенным из белой бумаги, пошел проводить его до конца деревни. Еле сдерживая слезы, он долго глядел на удаляющегося Ван Мяня. Только когда тот скрылся из вида, он побрел домой.

Много горя пришлось хлебнуть Ван Мяню в пути, он ел и спал под открытым небом. Через девяносто ли делал большой привал, через семьдесят — малый. Наконец добрался до Цзинани, главного города провинции Шаньдун. Здесь народ жил богато, и домов было видимо-невидимо, несмотря на то, что сама провинция лежала близко от северных границ[17]. Когда Ван Мянь добрался до Цзинани, у него кончились деньги, пришлось снять небольшую комнату в буддийском храме.

Он стал гадать по иероглифам и продавать прохожим свои рисунки. Это привлекало к нему столько людей, что к нему стало трудно попасть.

Незаметно пролетело полгода. Местным богатеям, круглым невеждам, пришлись по душе рисунки молодого художника, и они охотно покупали их. Сами они не приходили за заказами, а присылали своих неотесанных слуг, которые кричали и не давали покоя Ван Мяню. Как-то разозлившись, он нарисовал корову и снабдил рисунок эпиграммой. Опасаясь, как бы это не принесло ему неприятности, он решил переехать в другое место. Однажды утром, сидя у себя дома, Ван Мянь увидел на улице большую толпу плачущих мужчин и женщин. Одни несли котлы для варки пищи, другие люльки с детьми. Одетые в лохмотья, желтые и истощенные, они шли и шли — казалось, им не будет конца. Многие садились на землю и начинали просить милостыню. Скоро толпа заполнила всю улицу. Это были беженцы из уездов, расположенных вдоль Хуанхэ. Несчастные во время наводнения лишились крова. Власти бросили их на произвол судьбы, и им ничего не оставалось, как разбрестись по свету в поисках подаяния.

При виде этой толпы Ван Мянь тяжело вздохнул и проговорил:

— Воды реки потекли на север. В Поднебесной пойдет большая смута[18], а что буду делать я, оставаясь здесь?

Он собрал серебро, связал свои вещи и отправился домой.

В провинции Чжэцзян он узнал, что Вэй Су вернулся в столицу, а начальник уезда Ши получил повышение и уехал в другое место. Это известие успокоило Ван Мяня, и он шел домой без всякого страха. Мать он застал здоровой, как прежде, и это обрадовало его. Услышав от нее о заботе старого Циня, Ван Мянь быстро развязал свои вещи и, достав оттуда кусок шелка и сушеную хурму, понес Циню в знак благодарности. Тот приготовил вино и попотчевал гостя.

С этого времени Ван Мянь стал по-прежнему читать стихи, рисовать картины и ухаживать за своей матерью.

Прошло шесть лет. Однажды мать заболела и слегла в постель. Ван Мянь пригласил окрестных лекарей, но все было напрасно. Как-то мать подозвала к себе Ван Мяня и сказала:

— Видно, меня уже не поднимешь, сынок. Все эти годы мне люди нашептывали о твоей учености и советовали сделать из тебя чиновника. Но я думала, что тот, кто становится чиновником, не делает чести своим предкам. По-моему, все чиновники плохо кончают. С твоим гордым характером ты легко бы попал в беду. Слушай, сынок, мое завещание: женись, расти детей, храни мою могилу, но чиновником ни в коем случае не становись. Ну, а теперь я могу умереть спокойно.

Ван Мянь, рыдая, обещал выполнить ее волю.

Вскоре мать умерла. Ван Мянь не находил себе места от горя. Его рыдания вызывали слезы даже у соседей. Старый Цинь помог ему приготовить гроб и траурные одежды. Не будем подробно рассказывать о том, как Ван Мянь в течение трех лет заботливо ухаживал за могилой и соблюдал траур по умершей матери. Прошло более года после окончания траура, в Поднебесной поднялась смута: Фан Го-чжэнь захватил Чжэцзян, Чжан Ши-чэн — город Сучжоу, Чэн Ю-лян[19] — Хунань и Хубэй. Все это были отчаянные разбойники. Только один будущий император Тай Цзу[20] был настоящим правителем. Он поднял свои войска в Чуяне, занял город Цзиньлин[21] и объявил себя князем У-ваном. Вскоре он разбил Фан Го-чжэня, распространил свои циркуляры по всей провинции Чжэцзян и навел порядок в городах и селениях.

Однажды в полдень, когда Ван Мянь возвращался с могилы матери, он заметил около десятка всадников, въезжающих в их деревню. Впереди кавалькады ехал человек внушительной наружности с белым лицом, с бородой и усами, ниспадающими вниз тремя прядями. Он был повязан боевым платком и одет в яркий цветастый халат.

Человек остановился у дома Ван Мяня, спрыгнул с лошади и с поклоном спросил:

— Простите, где живет господин Ван Мянь?

— Это я, а это моя хижина, — ответил Ван Мянь.

— Как удачно мы встретились! — радостно воскликнул незнакомец. — Я приехал к вам с визитом.

Он приказал спутникам спешиться и привязать лошадей к ивам на берегу озера, а сам вместе с хозяином прошел в дом и после соответствующих церемоний сел.

— Не решаюсь спросить фамилии вашей светлости! — начал Ван Мянь. — Какая причина побудила вас приехать в эту деревушку?

— Моя фамилия Чжу. В свое время я поднял восстание к югу от Янцзы и звался чуянским князем. После этого я занял Цзиньлин и принял титул князя У-вана. Сейчас я усмиряю в этих местах Фан Го-чжэня и по пути заехал к вам с визитом.

— Простите, что я по своему невежеству не узнал вас! Как же светлейший князь удостоил своим посещением невежественного крестьянина? — воскликнул Ван Мянь.

— Я сам простой, темный человек[22], и мои заслуги блекнут перед вашей мудростью. Находясь в Южноречье[23], я много слышал о вас и сейчас явился к вам за советом, как можно успокоить народ Чжэцзяна, который долгое время бунтовал, — ответил князь.

— Светлейший князь — мудрый и дальнозоркий человек, и мне, простому крестьянину, много говорить нечего, — сказал ему Ван Мянь. — Если относиться к людям гуманно и справедливо, они будут слушаться. То же самое можно сказать и о чжэцзянцах. Но если править с помощью грубой силы, то народ Чжэцзяна, хотя он и слаб, не захочет терпеть позора. Разве вы не помните пример с Фан Го-чжэнем?

Князь тяжело вздохнул и кивнул головой в знак согласия. Так они беседовали до позднего вечера, пока слуги князя не принесли зерна. Ван Мянь сам отправился на кухню, испек целый цзинь лепешек, нажарил овощей и угостил высокого гостя.

После еды князь У-ван поблагодарил Ван Мяня за советы, вскочил на лошадь и ускакал. В этот день старый Цинь был в городе и, возвратившись, стал расспрашивать Ван Мяня о посещении. Ван Мянь скрыл от старика, что у него был сам князь У-ван, а сказал, что его навещал один полководец, знакомый из провинции Шаньдун. На том дело и кончилось.

Через несколько лет князь У-ван, уничтожив всех претендентов на императорский трон, основал столицу в Интяне[24] и установил новую династию Мин, назвав годы своего правления Хун-у. В Поднебесной наступил мир, и жители деревень могли спокойно заниматься хозяйством. В четвертый год эры Хун-у старый Цинь снова отправился в город и, возвратясь, сообщил Ван Мяню новость:

— Господин Вэй наказан за свои преступления и сослан в Хэчжоу. Я принес тебе правительственный вестник.

В вестнике говорилось, что Вэй Су, сдавшись князю У-вану, возгордился, именовал себя перед императором заслуженным сановником. Император разгневался и сослал его в Хэчжоу охранять могилу Юй Цюэ[25]. Ниже этого сообщения находился утвержденный Ритуальным ведомством[26] закон о приеме ученых на государственную службу. В нем сообщалось, что каждые три года будет устраиваться экзамен по Пятикнижью[27], Четверокнижью[28] и восьмичленным сочинениям[29].

Прочитав циркуляр, Ван Мянь обратился к старому Циню:

— Этот циркуляр очень плохой. В будущем люди будут смотреть на учение как на средство сделать себе карьеру, а это вызовет пренебрежительное отношение к литературе.

Пока они разговаривали, совсем стемнело. Было начало лета, стояла удушливая жара. Старый Цинь вынес стол на ток, и они немного выпили.

Вскоре на востоке показалась яркая луна. В ее лучах все вокруг казалось сделанным из стекла. Смолкли крики чаек и цапель. Наступила глубокая тишина.

Ван Мянь поднял чарку с вином и, указывая рукой на звезды, проговорил:

— Смотрите, созвездие Гуаньсо вторглось в созвездие Вэньчан[30], а это угрожает всем ученым.

Не успел он произнести это, как внезапно налетел смерч. Под его напором застонали деревья, беспокойно закричали птицы на озере.

Испуганные Ван Мянь и Цинь закрыли лица рукавами своих халатов. Через некоторое время ветер немного стих, и они открыли глаза — по небу на юго-восток неслись маленькие звездочки.

— Небо пожалело народ и ниспослало целую плеяду звезд, чтобы спасти ученых. А мы этого уже не увидим! — воскликнул Ван Мянь.

Через некоторое время оба пошли спать. Вскоре распространился слух о том, что к чжэцзянскому губернатору пришла бумага из столицы с указом пригласить Ван Мяня на государственную службу. Сначала Ван Мянь не обращал на это внимания, но об этом стали говорить все чаще. Наконец, не выдержав, Ван Мянь собрал вещи и, ничего не сказав старику Циню, ночью скрылся в горах Куайцзишань[31]. Через полгода из столицы на самом деле прибыл чиновник с императорским указом. В сопровождении большой свиты он пришел к Циню, держа расшитый шелком указ. К ним вышел восьмидесятилетний старик, белый как лунь, с посохом в руке. Чиновник поклонился Циню и прошел за ним в его хижину.

— Господин Ван Мянь живет в этой деревне? — спросил чиновник. — Император милостиво пожаловал ему пост государственного советника и послал чиновников вручить приказ о назначении и доставить его в столицу.

— Он хотя и здешний, но давным-давно ушел отсюда неизвестно куда, — ответил Цинь.

Угостив гостя чаем, старик повел чиновника в дом Ван Мяня. Повсюду висела паутина, двор зарос сорными травами: в доме уже давно никто не жил. Все еще продолжая держать в руке бумагу, чиновник вздохнул и уехал.

В горах Куайцзишань Ван Мянь никому не открывал своего имени Вскоре он заболел и скончался. Местные жители собрали деньги и похоронили его у подножья горы. В этом же году умер и старый Цинь.

Смешно, что некоторые современные писаки называют Ван Мяня государственным советником. Но разве Ван Мянь хоть один день был на государственной службе! Все это пустые разговоры.

История с Ван Мянем лишь пролог, а сейчас начнется само повествование.

В ГЛАВЕ ВТОРОЙ

рассказывается о том, как цзюйжэнь Ван в сельской школе встретился с однокашником, а учитель Чжоу на закате своих дней получил ученую степень

В провинции Шаньдун уезда Вэньшан Яньчжоуского округа была деревня Сюэцзяцзи. Ее жители, которых насчитывалось немногим более ста семей, занимались земледелием.

На краю деревни стоял храм богини Гуань Инь[32], которому, кроме трех залов, принадлежал десяток пустующих домов. Задние ворота храма выходили к речке. Все ритуалы совершал монах, живший при храме. Если у жителей деревни были какие-нибудь общественные дела, они обсуждали их в храме.

Были последние годы эры правления Чэн-хуа[33], когда в Поднебесной царили мир и благополучие. Восьмого числа первой луны нового года жители селения, договорившись между собой, пришли в храм, чтобы обсудить вопрос о празднике фонарей[34]. Было время завтрака. Группа поселян во главе с Шэнь Сян-фу вошла в зал и поклонилась богине. Навстречу вышел монах и вежливо приветствовал прибывших, которые также ответили ему поклонами.

— Монах, — гневно сказал Шэнь Сян-фу, — хоть бы на Новый год ты поусердней прислуживал богине! О Амитофо![35] Со всех сторон в храм к тебе, монах, текут деньги, а ты ничего не хочешь делать. Подойдите сюда и посмотрите, — обратился Шэнь Сян-фу к поселянам. — Стеклянная лампа только наполовину наполнена маслом! Не говоря уже о других, только один господин Сюнь, — тут он указал на опрятно одетого старика, — тридцатого числа прислал тебе пятьдесят цзиней масла. Ты готовишь на нем пищу, а богиня совсем не видит масла.

Монах терпеливо ждал, когда он кончит. Потом взял свинцовый чайник, бросил туда щепотку чая, налил воды и, вскипятив ее, предложил гостям.

— Сколько же будем брать со двора денег на фонари? — спросил господин Сюнь.

— Погодите. Мы обсудим этот вопрос, когда придет мой родственник, — ответил Шэнь Сян-фу.

В этот момент появился какой-то человек с красными кругами под глазами, с жидкими желтыми усиками на огрубевшем лице, темном, будто железный котел. Его шляпа была сбита набок. Одежда из грубой ткани скорее походила на плетушку для масла. С плеткой в руке он вошел в зал, поздоровался со всеми и уселся на почетное место.

Это был Ся, выбранный в прошлом году деревенским старостой.

— Монах! — крикнул он, усевшись. — Отведи моего осла на задний двор. Сними с него седло и покорми хорошенько. После того как мы уладим свои дела, мне еще предстоит ехать в уезд к господину Хуану, чтоб выпить с ним по случаю праздника. — Отдав распоряжение, Ся закинул ногу за ногу и принялся постукивать себя кулаками по пояснице. — Лучше уж заниматься, как вы, своими делами в поле. Подумайте сами, по случаю Нового года изо всех отделов уездного ямыня присылают приглашения. Как же здесь не пойти с поздравлениями? От ежедневных поездок на осле в уезд и обратно в деревню у меня уже голова идет кругом. А тут еще этот ослепший одёр испугался чего-то, оступился и сбросил меня на землю. До сих пор поясницу ломит.

— Третьего числа нового года я приготовил для вас бобового сыра, родственник. А вы что-то не пришли. Видно, заняты были? — спросил Шэнь Сян-фу.

— И не говори! За эти восемь дней нового года я ни минуты свободной не могу урвать, — воскликнул Ся. — Жаль, что у меня двух ртов нет, а впрочем, все равно не переесть всего, что подают. Вот и нынче просил к себе сам господин Хуан, столоначальник при уездном. Он очень уважает меня. Разве я осмелюсь не пойти? Он может рассердиться.

— Я слышал, что этот Хуан недавно куда-то послан уездным начальником. Дома у него никого нет: ни братьев, ни детей. Кто же будет хозяйничать? — спросил Шэнь Сян-фу.

— Да что ты знаешь! — ответил Ся. — Сегодня приглашает некий Ли из другого отдела. У него самого дом уж очень мал, потому он решил отметить праздник в большом зале у Хуана.

Наконец заговорили о фонарях.

— Что-то мне не хочется сейчас заниматься этим делом, — сказал Ся. — Случалось, что в прошлые годы некоторые записывали свой пай, а денег потом не давали, и мне приходилось платить за них. Да к тому же в этом году фонари будет вешать все уездное начальство. Думаю, навесят столько, что всех и не пересмотришь. Где же я возьму время любоваться вашими никудышными деревенскими фонарями? Однако, если вы заговорили. со мной об этом, я тоже приму участие, но ответственного выбирайте из своих. Вот, к примеру, господин Сюнь — земли у него много, зерна — хоть отбавляй. Он и внести может побольше, и другим пример покажет. Вот дело и уладите!