Помоги проекту - поделись книгой:
— Знаешь, а он меня принял. Без виссавийского намордника, без вопросов. А сам… не уроды они, Рэми, такие, как мы. А тот мальчик был совсем. Худой, маленький… А глазищи — как у тебя, огромные, черные. Ручки тоненькие, счас переломятся. И сам он какой-то хлюпкий…
И Рэми вдруг увидел того мальчика. Молодой совсем еще, тонкий, как тростиночка, а взгляд… сколько недетской мудрости в том взгляде! И хочется коснуться щеки виссавийца, стереть магией взрослую серьезность из удивительных глаз, и просыпается вдруг в груди невесть откуда взявшаяся тоска… будто Рэми все это видел, знал, чувствовал… И забыл.
— Но, хлюпкий телом, он духом посильнее нас с тобой был. Как брата увидел, как и собрался весь. И глаза, до этого улыбчивые, серьезными стали. И голос, мягкий, спокойный, вдруг жестким сделался. Не как у этих целителешек, совсем не так. Те болтали — этот делал. Приказывал. Брата моего быстро наверх унесли. Раздели, на кровать уложили. И меня никто не гнал, так я вслед за мальчишкой в комнату и закрался, в уголке притаился.
Рэми опять все видел… Будто сам там был… Плыл на волнах видения и все боялся в нем утонуть…
— Все закончилось так быстро. Стало вдруг темно, и я услышал, как что-то упало. А когда слуги раздвинули занавески, виссавиец лежал на полу. Без сознания. А мой брат… он спал. Вечером проснулся и на поправку пошел.
Рэми вздохнул глубоко, задохнувшись от чужого воспоминания. Сколько света, кристальной честности было в том виссавийце! И душа Аши внутри усмехнулась, горько, безжалостно… может, в Виссавии все такие? Но Рэми вдруг вспомнил другой блеск в глазах другого целителя — блеск презрения. Виссавийцы не умели прощать. И оступившихся не исцеляли никогда.
— Я собрал серебра, все, сколько имел, к виссавийцу начал проситься, не пускали. Говорили, спит он. Три дня спал. А на четвертый меня принял, бледный такой, уставший, серебра не взял, лишь улыбнулся слабо и попросил своей богине, Виссавии, помолиться. Я и помолился: три дня постился, три дня стоял на коленях перед ее алтарем, благодарил, даже плакал. В последний раз в жизни тогда я плакал. И все вспоминал бледную улыбку своего брата, что очнулся после болезни. А на четвертый дал себе клятву помогать виссавийцам. И помог. Благодаря нашему цеху они получили патент на целительство в Кассии. И пусть они исцеляют не всегда, пусть иногда отказывают — но они умеют исцелять. А цех целителей, который теперь дохнет от голода — не умел.
— Все это хорошо, — прошептал Рэми, отходя от окна и вновь возвращаясь на свое место. — А причем здесь я?
Учитель опять замолчал, собираясь со словами, а потом ответил:
— Если ты не знаешь, почему, то должен ли я…
— Раз уж начал… — криво усмехнулся Рэми.
— Тебе необходимо понять — союз с Виссавией это лучшее, что есть у Кассии, и мы не можем его потерять.
— Так я как бы и повлиять на него не могу…
— Можешь! — выдохнул Урий. — Если ты умрешь, Виссавия заставит Кассию умыться кровавыми слезами. Так что будь добр, поверь мне. И прекрати глупо собой рисковать!
— А разве я рискую? — пожал плечами Рэми.
Урий лишь глянул на него внимательно и пробормотал:
— Ну-ну, видимо, иначе ты не умеешь… Что ж, сыграем на твоей виссавийской брезгливости…
— Я не виссавиец, — прохрипел Рэми.
— Но оно же не столь и важно, правда? — сказал Урий. — Не веришь мне? Ну так отдай Гаарсу это.
Он достал из-за пазухи маленький мешочек, улыбнулся как-то странно и протянул мешочек Рэми. И Рэми взял. Положил на стол и неловко провел по нему кончиками пальцев. Мягкая, вышитая серебром замша еще хранила тепло человеческого тела, что-то кольнуло знакомой силой и перед глазами на миг поплыло. Там внутри жила магия… Знакомая и ласковая, сдерживаемая вышитыми по замше рунами… и чем-то странно испорченная. Решительно взяв мешочек, Рэми вопросительно посмотрел на учителя.
— Загляни внутрь, — мягко улыбнулся тот.
Прогрохотала за окном карета. Ухнул где-то рядом филин, почуяв волнение заклинателя, а Рэми осторожно развязал завязки и вытряхнул на стол белоснежную, гладкую до блеска ветвь на кожаном ремешке.
И сразу же стало тяжело дышать от искрившейся вокруг ветви силы, а сердце заныло от дурного предчувствия. Он уже видел эту вещичку, держал ее в руках, помнил пальцами каждую ее трещинку, как и намертво впечатанную в нее силу… Более того — знал, кому она принадлежит.
Но теперь он знал об амулете гораздо больше, то, чего и знать не мог. Что ветвь эта когда-то была не белоснежной, а бурой с алыми прожилками. И что срезать ее было тяжело и утомительно. И что являлось древо эррэминуэля лишь избранным и приходить к нему надо было босым и после долгого поста, непременно на закате в преддверии полнолуния. Когда прилетает шальной, неведомо откуда взявшийся ветерок, и ветви, с упругими темно-зелеными листьями, начинают сталкиваться друг с другом и чуть слышно звенеть, складывая звон в песню.
Где-то слышал Рэми эту песню. И даже отчаянно резал ветвь подаренным кем-то кинжалом и оплакивал слабость еще детских рук.
— Хорошая работа, правда? — с ноткой гордости в голосе сказал колдун, разгоняя то ли сон, то ли воспоминание.
Рэми не ответил. Осторожно потер между пальцами кусочек дерева, даря ему часть своего тепла. И вдруг потеплело на сердце. Закружилась голова, обострились запахи и вспомнилось…
— Ар? — прошептал Рэми, сжимая амулет и задыхаясь от льющейся от магической вещички силы.
— Отдай! — вмешался Урий. — Вижу, что жива твоя память, просто глубоко запрятаны те воспоминания, которых выпускать ты упрямо не желаешь…
— О чем ты? — непонимающе спросил Рэми, отдавая амулет Урию. Но колдун, хоть амулет и взял, но на вопрос опять не ответил. А Рэми на этот раз и не настаивал.
— Этот амулет сделан для важного человека, Рэми. Есть у нас в городе один дозорный… зовут его Арманом. И вы ведь уже встречались, не так ли?
Рэми вздрогнул, и морозный холод с улицы продрал до костей. Еще как встречались. Значит, Рэми не ошибся, и амулет его…
— Глава северного рода, гордый до жути, — продолжал Урий. — Но мужик справедливый, понятливый, судьям зазря не отдает, и на том спасибо.
— Почему ты о нем вспомнил? — задумчиво спросил Рэми, отказываясь отдавать магическую вещицу.
— Заказали Армана.
Слова дошли до разума не сразу. А когда дошли, воздух вдруг сгустился, и Рэми на миг покачнулся. Армана вновь хотят убить? Ну и что? Только дышать легче не становилось, а Аши почему-то молчал и не спешил вмешиваться. А где-то внутри приоткрылась вдруг укутанная рунами дверь и оттуда поманило таким холодом, что Рэми вмиг пришел в себя и смутился, когда понял: все это время учитель молчал, смотрел внимательно и будто ждал чего-то…
— За что? — выдохнул Рэми раньше, чем понял, насколько глуп этот вопрос. И сразу же пожалел, отворачиваясь. Он сам выбрал держаться от Армана подальше, вычеркнуть и его, и Мира из своей жизни, так что достаточно! Всем не поможешь… Всех не спасешь! А Арман взрослый сильный мужчина, воин, сам справится.
— Откуда я знаю, — пожал плечами Урий. — Но я знаю другое…. Раз в году, в праздник первого снега, Арман напивается до отключки. Все об этом знают. Как и о том, что отряд в этот день со старшого глаз не спускает, чтобы тот куда не влип… Хоть Арман о слежке даже не знает.
— И… — выдохнул Рэми, на миг задумавшись.
Что за боль жрет сильного и гордого дозорного в этот день? Да еще настолько сильная, что надо утолять ее вином…
— В такие дни он идет в дом веселья, заказывает целый зал и пьет до умопомрачения. Только мужик он сильный, и пьяный умеет быть опасным. И разума никогда не теряет. А в этот раз потерял. Вспылил на девчонку-рабыню, да и не заметил, как свой драгоценный амулет потерял… Слышал я, что вещичка эта была последним подарком его погибшего брата и что, проспавшись, Арман за амулетом сам пришел. Все углы в доме веселья облазил, слуг опросил, да амулета не отыскал… Что и понятно. В тот день в доме веселья был один наш друг. Как он там оказался, дело десятое, но вещичку он подобрал. Хотел было Арману вернуть, да вот только забывал как-то. А как пришел заказ на дозорного… вещичка та перепала мне.
Почему слушать это так больно? И стыдно? И в то же время сладко… Будто знал Рэми, кого и что оплакивает Арман в тот день, будто это знание грело душу… но греть не могло. Не могло быть хорошо, когда кому-то плохо, а было. И вновь приоткрылась закрытая намертво дверь, а Рэми сжал зубы, отдаваясь под власть нового видения:
— Продолжай… — выдохнул Рэми. А потом вдруг спохватился, схватил Урия за руку и спросил:
— Почему ты мне это рассказываешь? Зачем амулет Гаарсу? Он пойдёт убивать Армана? — и замер, уже зная ответ и не желая его слышать. Но и Урий ученика щадить не намеревался. И стало опять горько и стыдно. И за себя, и за главу своего рода, и за свою глупость…
Рэми отпустил руку Урия, отвернувшись. Винить некого. Он сам, собственными руками, отдал свою свободу Гаарсу. Поверил… Идиот! Поверил!
— Гаарс попросил меня слегка изменить эту вещицу. И именно он понесет ее в замок.
— И?
— Заладил со своим «и»! Умрет Арман завтра, не чуешь? Магия это, сильная, древняя, и заряжен амулет мною… а с меня клятвы неубийста никто не брал. В твоих руках — безобидная игрушка, в руках Армана… А теперь отнеси это Гаарсу и посмотри, что он сделает.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Глава темного цеха решил, что тебе полезно это знать. А еще просил передать, что, если ты не вмешаешься, мы не будем виноваты в смерти Армана.
— С чего вы взяли, что я захочу вмешиваться? — прошипел Рэми, выхватывая у Урия мешочек.
— Ну-ну, посмотрим. Ты можешь идти, на сегодня мы закончили, ученик.
Рэми посмотрел в последний раз на учителя, схватил плащ и выбежал из дома. Ему нельзя встречаться с Арманом… Но и бросить его нельзя, не так.
Выбор, опять выбор!
А вернувшись домой, замерзший и уставший, Рэми сполз по стенке на пол и взмолился: «Ради богов, Арман, будь сегодня осторожен!» И сам удивился, когда показалось, что кто-то ответил: «Буду, Эрр». И, странно, стало вдруг намного легче, а где-то рядом вновь усмехнулся, взмахнул крыльями довольный чем-то Аши.
Чем? Снисходительностью полубог не отличался никогда. А Армана спасал не раз.
Это было вчера, а, казалось, было так давно. А сегодня так раздражающе весело скрипела за окном лопата соседского мальчишки, нетерпеливо поскуливала Дина, ожидая, пока друг закончит работу, а Рэми все стоял неподвижно, опираясь ладонями в стол и уставившись в полную яблок вазу, и слушал, слушал, почти бесшумный плач Варины.
Каркнул за окном ворон, и Рэми спохватился, глубоко вздохнул, потирая виски. Голова болела немилосердно. И почему именно сегодня Гаарсу надо было вляпаться во все это? Почему именно Армана он пытался убить? И почему Рэми это так волнует?
И этот выбор… Вчера был выбор — отдавать Гаарсу тот проклятый амулет или нет, прислушиваться к своей интуиции, или нет, а сегодня вновь выбор — спасать Гаарса или нет. Хотя какой там выбор, что он может сделать?
— Рэми, родненький, помоги! — плакала где-то рядом Варина.
Рэми шумно выдохнул. Что же он — не о себе теперь думать надо, о Варине. Об Алисне, о Бранше, о Рисе, которые теряют главу рода. О семье…
— Хотел бы, — беспомощно ответил он, — но чем?
И сам ответил на свой вопрос — надо идти к Арману. Броситься в ноги, просить о милости, и Арман да, скорее всего смилостивится… Но Рэми знал какой ценой и не был готов заплатить эту цену.
Он уже хотел сказать вслух, что поможет, что Варина может не волноваться, как вдруг гостья заговорила сама:
— Знаю, родненький! Знаю, что для тебя этот день значит, — взмолилась она, цепляясь за рукав Рэми, — но к кому мне было пойти? К Бранше? Он дурак, а ты, Рэми, ты умный! Все сделаешь, как надо. Только поспеши, его еще можно спасти…
— Что я могу? — устало спросил Рэми, чувствуя, как его бросает то в жар, то в холод. Проклятье! Ведь уже всё наладилось… Всё. Закончилось. И Рэми успокоился… и вот опять, почему боги так жестоки? — Чего ты от меня хочешь?
— Можешь! Отнеси это в замок повелителя, миленький! — Варена вскочила со скамьи, откуда только силы взялись, порылась в корзине и сунула в руки Рэми небольшой сверток.
— Гаарс важному человеку помог, — быстро шептала она, будто боялась, что Рэми передумает. — Я не знаю, что там было. Миленький, ничего не знаю. Но архан у нас долго дома пролежал, и если бы не мы, кровью бы истек, таким, сомневаюсь, что виссавийцы помогли бы. Рэми, хороший мой, ласковый, напомни ему о долге, может, он сможет что-то сделать… Родненький мой, отнеси это в замок! Сама бы сделала, но сил у меня нет, смелости… И с арханами я разговаривать не умею, а ты все же мужчина… Сильный!
Рэми до крови прикусил губу, посмотрел в расширенные, полные страха глаза Варины, и вдруг понял, что хорошей жизни у него больше не будет. Ловушка захлопнулась, назад пути нет.
Он развязал шнур на свертке, развернул на столе кусок ткани и устало посмотрел на небольшой округлый амулетик на кожаном шнурке. Удивляться сил не осталось: на амулете свернулся клубком какой-то зверь… и Рэми не сомневался, что это за зверь. Барс, значит… от судьбы не уйдешь.
«Не ходи, — пытался урезонить Аши. — Гаарс всего лишь убийца, которому нужен лишь твой дар. Ничего более…»
И Рэми, увы, знал, что он прав…
Но как не пойти, если совесть замучает. Хоть Гаарс и убийца, наемник, а Рэми-то он недавно помог…
— Встретишь моих? — устало спросил он, крепко, до рези в ладони, сжимая проклятый амулет.
— Спасибо, Рэми, спасибо, родненький, — Варина спрятала бледное лицо на плече Рэми. — Кому еще мне довериться?
И под издевательскую трескотню сороки Рэми обнял ее за плечи, почувствовав вкус горечи. Будто расставались они надолго. Будто та самая мирная жизнь, к которой Рэми уже успел привыкнуть, вот тут и закончилась.
— Мне надо идти, — ласково ответил он, сажая Варину на скамью. — Позаботься о Лие и матери.
Вот и все… Так смешно. В морозный день под стрекот сороки. И опять дорога Рэми в тот замок, откуда он совсем недавно так постыдно бежал…
Холодно… и как-то жутко. Жрет изнутри совесть, едва не катятся по щекам слезы. Арханы, высокорожденные, они безжалостны. Что им жизнь какого-то рожанина? Им убить, что червяка растоптать. Не стоило отправлять Рэми в замок… ведь если с мальчиком что-то случиться, Варина этого себе не простит. Никогда…
Тихо поскрипывал под поводьями снег. Поругивались, топотали и приплясывали, пытаясь согреться, у ворот стражники, ожидали за углом путешественников повозки. Пытаясь унять тоску, Варина судорожно вглядывалась в лица прибывающих. И все боялась пропустить, хотя и глуп был этот страх. Куда денутся две женщины в незнакомом городе?
Холодно-то как… Хорошо хоть Рис остался дома, с Бранше. Не удумали бы чего… а то что один, что другой, как два ребенка.
Поделиться книгой: