Лоза Шерена. Братья [СИ]

— Отойди от него, не видишь? — закричал Лерин.

Кадм явно видел, но далеко отходить не спешил. Медленно кружил вокруг Рэми, подкидывая в ладонях тонкий кинжал. Улыбался так, что зверь внутри Армана сложил уши. Присматривался. А мальчишка, все так же тонувший в плену беспамятства, закричал, аж в ушах зазвенело, взлетел, да и повис, распятый на невидимых нитях, как сломанная кукла. А на груди его, подобно змеям, начал разрастаться зеленый клубок…

— Что за… — выдохнул Арман.

— Уводи принца! — отрезал Тисмен, оборачиваясь к Рэми. Клубок на груди мальчишки все рос, оплетая зелеными нитями пояс, грудь, руки, бедра, а нити все крепчали на глазах, покрывались шипами, врезались в одежду, добираясь к коже… Лоза? Откуда у Рэми лоза Шерена?

— Принца уводи! — заорал Тисмен, и Арман на этот раз послушался.

Вскочил на ноги, схватил ошалевшего принца за запястье и потянул с собой вглубь сада, слыша, как за спиной один за другим опускаются, шуршат щиты: сад охранял наследника. Оглянувшись, он увидел, как Лерин бросил в сторону мальчишки боевое заклинание, слышал, как Тисмен закричал:

— Не смей, она жрет магию! — и как Кадм медленно начал обходить Рэми по кругу, будто присматриваясь, куда бить сначала.

«Как хорошо, что он без сознания», — подумал Арман, и уже хотел тянуть ошарашенного Мира дальше, как Рэми поднял голову, нашел Армана безумным взглядом, и в глазах его заплескалась какая-то странная наивность, медленно переходящая в изумление, а потом узнавание. Он улыбнулся, радостно, по-детски, как Арману давно не улыбались, и посмотрел с такой любовью, что сердце на миг дрогнуло. Но Арман лишь усмехнулся, отвернулся и дернул за собой Мира, как вдруг…

— Ар?

И Рэми захлебнулся собственным криком.

Как громом пораженный, Арман остановился, выпуская руку Мира. Только один человек в этом мире называл его Аром… И сразу же нахлынули воспоминания… Другой мальчишка, светлый и невинный, малыш, что так же кричал ночами, задыхаясь от кошмара. Вспомнил, как срывался с кровати, влетал в соседнюю спальню, как сжимал Эрра в объятиях, и залитый слезами братишка успокаивался, засыпал… и утром уже ничего не помнил.

Вспомнил и понял, что плевать ему на Мира. Плевать на телохранителей, на все плевать! Что он выныривает из ставшей ненужной одежды снежным барсом, несется на безумный зов, впивается зубами в лозу, рвет зубами проклятые ветви, чувствует, как получает упругими плетями на плечам, груди, как шипы раздирают его шкуру, как белое мешается с красным, но он все равно рвет когтями, вгрызается в проклятое чудовище, только бы… он не кричал, не звал больше, не заливался слезами боли… только бы этот крик не грыз душу:

— А-а-а-а-р! А-а-а-а-ар!

Рэми бился, рыдал в голос, мешал. Заливало жаром разум, струилась по разодранной шкуре кровь. Ее запах бодрил. Зажигал внутри огонь ярости. Заставлял забыть о собственной боли… только рвать, кусать, убивать!

И он же не один! Кричит что-то Тис, и рядом уже другой зверь, лев, и золото шкуры, и запах чужой крови. И что-то внутри простит Мира прекратить, но другое что-то радо. Друг рядом. И не один.

— Значит, только магию она жрет, а когти не любит? — прошептал Кадм, и его шепот как-то пробился через шум крови в ушах. — Так отведай стали, детка!

И мелькает рядом клинок, и жаждет зеленой крови, и не трогает красную… и Рэми упрямой куклой падает на снег, окрашивая его алым, вокруг подобно зеленым змеям извиваются и шипят оборванные ветви, а Кадм не церемонясь хватает Армана за шкирку и оттаскивает подальше, туда, где лозе до него не добраться.

— Спасибо, оборотень, — усмехается телохранитель. — Можешь перевоплащаться обратно.

Арман попытался встать, но не смог и упал в снег. Запах… свежескошенной травы и какого-то странного дерева. Запах, от которого мутит, и лапы не держат… От всего мутит… в первую очередь от непонимания. Он же сам хотел, чтобы Рэми умер, так почему полез? Только потому что этот мальчишка назвал его так, как когда-то называл брат? Боги, глупость-то какая…

— Хорошо же тебе досталось, — сказал Кадм, поднимая Рэми на руки и укладывая на скамье. Арман уже и не возразил. Пусть… пусть живет… ведь… О «ведь» он подумает позднее. И Арман вздрогнул, когда Нар выдернул из его шкуры очередной шип.

— Прости! — прошептал хариб, по щеке которого расползался синяк. — Сейчас, мой архан, сейчас я закончу.

И новый шип, казалось, выходящий из плоти с мясом, и запах свежей крови, будящий зверя внутри, и безумно-радостный взгляд ставшего человеком Мира. Что за? Арман действительно спас этого мальчишку? Но зачем?

— А хорошо подрались, — довольно потянулся обнаженный Мир.

— Но лучше не повторяй, — отрезал Лерин, кутая его в собственный плащ. — Это опасно. И, прежде чем относить Рэми в твои покои, я бы очень хотел знать, откуда наш юный друг взял эту гадость. И нет ли у него еще таких сюрпризов?

Тисмен, осматривающий Рэми, тихо вздохнул:

— Не думаю. Этот амулет не такая простая штука, за создание даже одного, боюсь, заказчику пришлось заплатить очень дорого. И не золота, а собственных сил. Я бы на такое не решился. Но я проверю еще раз более тщательно. И, думаю, мы попросили бы тебя, Арман, одолжить своего дознавателя. Говорят, паренек на диво умен и доверять ему можно. Вот и пригодится.

— Ар… — выдохнул вдруг мальчишка, и Арману захотелось его задушить. Голыми руками.

Но Миранис кинул в сторону друга острый взгляд, и Арман понял: второго шанса подойти к Рэми ему не дадут.

Ему не дадут, другому дадут. И хотя еще недавно Арман сам спас мальчишку, исчезнувший вместе с Тисменом Рэми все равно долго не проживет.

Но Майка к Миру прислать надо. Тис прав, как ни силен был мальчишка, амулет создал явно не он. И как он попал к Рэми неплохо было бы выяснить. Рэми сам пошел к Алкадию? Настолько хотел отвязаться от Мираниса? Может и так…

А пока…

Арман перекинулся человеком, укутался в плащ, морщась от многочисленных ран, и посмотрел на стоявшего перед ним на коленях Нара. Нар никогда не противился воле своего архана, не мог. Не мог и подумать об измене, значит, почему-то считал, что он все сделал правильно, правильно для Армана. Только его «правильно» было очевидной ошибкой. Или же влиянием целителя судеб. Как бы там не было, но допустить повторения непослушания Арман не мог, ведь если Нар не будет подчиняться своему архану… второй ошибки они оба могут не пережить.

Мир мог себе позволить обольститься этим проклятым мальчишкой, Нар, увы, нет.

Потому Арман начал с:

— Еще раз ослушаешься, я разорву нашу привязку.

Нар дернулся, будто получил кнутом по плечам. Арман знал, что был для Нара целой жизнью. Как любой архан для своего хариба. Знал, что Нар больше никогда…

Но и наказание должно быть.

— Ты не обратишься к целителям до рассвета, — сказал Арман. — Вытерпишь все сам. И если ослушаешься на этот раз… я разорву нашу привязку уже завтра.

— Да, мой архан.

Телохранители исчезли из сада, забирая с собой принца. Смотреть на наказание хариба им было неинтересно. Тишина… упала где-то рядом снежная шапка, запах талого снега тревожил ноздри, и Арману, пожалуй, не совсем хотелось наносить удар. Ни первый, ни последующие.

Нар молчал. Даже когда хрустнули, ломаясь ребра, молчал. И когда Арман сломал ему руку, и когда выбил несколько зубов. Молчал. А попробовал бы хоть пискнуть! Тяжело дыша, он лежал на окровавленном снегу и смотрел глазами побитой собаки, но и это ему не помогло. В Армане не было ни капли жалости.

То, что сделал сегодня Нар, непростительно. И пусть скажет спасибо, что Арман не прогнал его уже сейчас.

Осмотрев хариба и убедившись, что тот доживет до рассвета, Арман приказал замку перенести Нара в свои покои и наблюдать за ним… а сам позвал виссавийцев, вывел синяк от удара Мира и, с неожиданным трудом переодевшись без помощи хариба, отправился в город. Надо было приказать привести Майка. И осмотреть посты. И убедиться, что все готово для завтрашней казни. Зир выполнил свою часть договора, пора и Арману выполнить свою.

Дверь… он сидел за этой дверью так долго… уткнувшись лицом в колени слушал, как там за тяжелой, увитой рунами створкой, шуршала и перетекала жизнь. И не хотел туда. Там страшно. А темнота вокруг такая нежная… и Ви… Ви часто приходит. Садится рядом, прижимает к себе, что-то шепчет в волосы. Ви хорошая. Ви никогда не обманывает. Ви говорит, что скоро ему придется выйти, что там уже все изменилось, и там хорошо, и что он там нужен… но он не хотел. Он не помнил толком почему, просто не хотел.

А потом дверь отворилась… и за дверью встал он… весь в крови, в глазах плещется боль… он не вошел, вполз внутрь, упал рядом и свернулся клубком. Он не плакал, взрослые не плачут. Он просто спал, будто знал, что тут можно.

Тут на самом деле можно, тут хорошо прятаться. Ото всех. Только дверь-то так и осталась открытой. А из-за двери льется белый свет. И Ви снова рядом, обнимает за плечи, говорит, что надо идти, что там что-то важное, что надо сделать, что пора становиться сильным… взрослеть.

Он не хотел взрослеть.

Но Ви прошептала, что человеку, спящему рядом, больно. И что ему можно помочь… но там, за дверью. И Рэми, вздохнув, пошел.

И вмиг пожалел, что пошел. Там было страшно. Кружится голова. Болью вспыхивают внутри искры, давит к кровати слабость и так не хочется отпускать неясный сон. Где мама? И брат… почему его нет рядом… Дядя…

Он не хотел думать о дяде… и о брате почему-то не хотел… холодный яростный взгляд. Удар в лицо, Приговор… что он сделал, почему на него так злятся! Почему его бьют… Голова как болит…

Тягостно. Вспыхивает в груди при каждом вздохе, и поддаться бы, утонуть в ласковом тумане, да кто-то не дает… Учитель? Ви? Тянет упрямо вверх, ведет сквозь пелену сна к свету, заставляет дышать глубже, ровнее. Ощутить болезненность кожи, жадно глотнуть воздух, задыхаясь, содрогнуться от кашля.

— Ир! — выдохнул он. — Помоги мне, Ир! Ви? Пожалуйста!

— Тише, тише, — мягко уговаривает тихий голос.

Чужие руки прижимают ко рту платок, смоченный в едкой жидкости. Ненадолго резкий запах обжигает внутри болью, зато проходит кашель, и чьи-то заботливые руки помогают опуститься на подушки.

— Спокойнее. Не двигайтесь… дайте себе время…

Осторожно, еще не веря, что боль прошла, он открыл глаза и удивленно заморгал. Он не знал этой комнаты. Никогда такого не видел и не хотел видеть. Просторная, много зеленого… будто лес какой-то. Стены увиты густыми ветвями, и кажется, что этих стен и нет вовсе, в углу так оглушительно громко журчит вода. Странный лес, чужой, и в ветвях что-то шевелится.

— Я боюсь! — выдохнул он. — Боюсь, не хочу! Там что-то есть!

Крикнул и показал в зеленые ветви над головой. Человек с зелеными глазами удивленно вздрогнул, потом посмотрел внимательно и прошептал:

— Ты же заклинатель, тебя же слушаются животные, не говори мне…

— Нет! Уведи меня отсюда! — закричал Рэми. — Ир! Почему тут нет Ира! Уведи меня отсюда! Кто ты такой! Уходи, уходи немедленно, не хочу! Уходи! Ви! Ты плохой, плохой, слышишь! Убирайся! Ви, Ви, почему он…?

Человек у жесткого ложа вздохнул тягостно, холодные пальцы коснулись лба, и Рэми вновь погрузился в тяжелый сон.

— Одни хлопоты от тебя, целитель судеб, — выдохнули где-то рядом и внутри всколыхнулась обида.

От Аши хлопоты? Аши хороший, Аши никого не обижает! Это они вредные какие-то, вот, дерутся!

Ну-ну, мой… маленький носитель, — прошептало где-то внутри. — Это становится дико интересным…

Аши, почему ты усмехаешься?

* * *

Аши вошел в открытую настежь дверь и тревожно вздохнул. Хорошо же этому человеку досталось. Вопрос только — за что? Аши всегда знал, что люди странные и безжалостные создания. Гнилые изнутри. Что хуже — слепые. Опасно слепые.

Что бы стоило Арману задуматься? Услышать Нара?

Не слышит… никогда не слышит. Замкнул боль глубоко в сердце, и ритуал забвения ему в этом помог.

Как бы не было поздно…

Аши опустился на колени, осторожно притянул к себе отозвавшегося глухим стоном Рэми, обнял крепко и укрыл крыльями.

Глупые люди… что же вы творите-то? Что?

— Мы не сдадимся так легко, правда? — тихо спросил он, чувствуя, как раны носителя начинают затягиваться под его ладонями. Но просыпаться Рэми не хотел. И Аши его понимал… временами и ему хотелось вот так забыться. И никогда больше не возвращаться в этот проклятый мир.

— Я всегда с тобой, ты же знаешь…

И дверь с тихим шелестом закрылась. Вспыхнули на миг светом руны, окутала все вокруг мягкая темнота, и стало вдруг хорошо и спокойно… тихо…

8. Рэми. Чистая душа

Стрелы пронзают плоть, а злые слова — душу.

Бальтасар Грасиан-и-Моралес

Лиин уже давно спал, а Алкадий заснуть все не мог, все смотрел и смотрел за окно, туда, где рассыпались по чистому небу звезды, где деревья укутались в белоснежную шаль, а луна просвечивала на стену темные тени. Красива все же эта зима…

Зима… Когда-то давно Кассия встретила его зимой. И этот снег, этот холод, стал для памяти Алкадия проклятием. Ведь раньше он этого не знал. Но одно слово вождя изменило все.

— Чего ты хочешь? — спросил Алкадий, не оборачиваясь. — Ты ведь все равно ничего мне сделать не можешь. Если бы мог, сделал бы давно, не так ли, Аши?

Хлопнули за спиной огромные крылья, и их тень оставила на стекле мутные пятна. А голос полубога ударил той же морозной свежестью, что хрустела снегом за окном:

— Ты зря думаешь, что я ничего не могу и ничего не делаю. Если бы я не делал, Миранис давно был бы мертв.

— А твой обожаемый носитель — свободен. Но он, к твоему сожалению, выбрал иначе. И не надо рассказывать, как для тебя важен Миранис, важна Кассия, для тебя важно только одно — Рэми.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Или знаю о тебе все. Мы с тобой похожи, Аши. Тебя обидела Кассия, меня — Виссавия. И мог бы ты, давно бы меня убил, да руки коротки.

— Я не убиваю, — засмеялся Аши. — Я меняю одну нить на другую… но нити вы выбираете и создаете сами. Вы думаете, что боги всесильны, а на самом деле всесильна лишь ваша воля. И ваша свобода. И все, что с вами происходит — это результат вашего выбора, а не моего. Я всего лишь тот, кто помогает вам в пути…

— … или мешает.

— Единственный, кто может тебе в чем-то помешать — это ты сам. И твоя глупость, человек. Я знаю, что ты не одумаешься, я знаю, куда ты идешь, но я не намерен тебе облегчать пути. Ты думаешь, что сейчас тебе тяжело, что станет легче, когда ты добьешься своего, так вот, верь мне — не станет. И я не собираюсь исцелять твоей судьбы — это твоя цена за твою глупость. И твоя кара.

— Ты смешон, Аши, — усмехнулся Алкадий.

— Это ты сейчас так думаешь… — ответил Аши и исчез.

А за окном все так же текла проклятая кассийская ночь. Холодно… как же тут холодно…

* * *

Погода удалась на славу: солнце щедро лило сидр через высокие арочные окна, путало тени в книжных шкафах, ласкало знакомый до боли герб над дверью, золотило ворсинки коричневого ковра на полу. За окном похрустывал снегом мороз, а тут, в небольшом кабинете, было светло и уютно.

Еще пару лун назад Майк и подумать не мог, что у него будет свой собственный кабинет в замке, свой собственный уголок, который не приходилось делить ни с кем. И в который можно не пускать никого… его место, где так нравилось зарыться по уши в старые, уже пожелтевшие от времени книги, его лаборатория, где по полкам были спрятаны в коробочки и баночки редкие ингредиенты.

И теперь уже не надо было бежать за каждой мелочью в библиотеку: Майк мог приказать и ему приносили все, что могло понадобиться, даже книги из запретных разделов. Оставляли с поклоном и тихо спрашивали, когда могут за этим прийти и забрать…

И Майку это нравилось.

Бытие дознавателем завораживало. Заставляло забыть недавнее положение младшего сыночка не слишком сильного архана. И грубость, и глупость старшего брата, и вечные попойки в их доме, и насмешки над «книжным червем», все это было в прошлом.

Хотя Майку было только семнадцать, но Арман сумел в нем увидеть то, чего не могли увидеть другие. И дознавателю нравилось, что его прирожденное любопытство и любовь к анализу всего, что он видит, кому-то очень даже понадобилось.

Лоза Шерена, говорите… Майку позволили осмотреть спящего Рэми, и никаких признаков лозы дознаватель не нашел. Зато их полно было на снегу, на месте битвы. Одна такая ветвь, еще подергивающаяся и живая, была спрятана в бутыль и поставлена на стол. Но понимания не прибавила… Майк перерыл все книги и не нашел ничего: еще никогда куски лозы не находили вне ее носителя, еще никогда не создавали таких заклинаний, если только…