Помоги проекту - поделись книгой:
Красноречивые брызги на стене давали понять, что первое и смертельное ранение было нанесено именно здесь. Удар был нанесен в верхнюю левую часть груди с последующим смещением ножа вправо. Классика. Это говорило о том, что убийца был правшой и они вместе с жертвой стояли, а также что он нанес удар, занеся нож над головой.
У МАЛЕНЬКИХ ДЕТЕЙ, СТАРИКОВ ИЛИ ЛЮДЕЙ С ИСТОЩЕННЫМ ОРГАНИЗМОМ МЫШЕЧНОЕ ОКОЧЕНЕНИЕ БУДТО БЫ И ВОВСЕ НЕ НАСТУПАЕТ, ТАК МАЛО У НИХ МЫШЕЧНОЙ МАССЫ.
После этого жертва упала на левую сторону кровати. Об этом говорило расположение пятен на простынях. А тоненькие брызги крови на потолке – ставшие результатом ее попадания туда с кончика ножа, когда нападающий занес его для нанесения новых ударов, – указывали на то, что убийца стоял над своей жертвой и нанес еще три удара.
Жертва скатилась с кровати и поползла к двери. Об этом свидетельствовал оставленный кровавый след. Последние четыре ранения были практически наверняка нанесены здесь, у двери, где жертва и умерла в луже крови. Вместе с тем убийца мог и не продолжать: самый первый удар был смертельным, и после попадания ножа в сердце жертве оставалось жить считаные минуты. То, что эти последние четыре раны были рядом друг с другом и как две капли воды походили одна на другую, говорило о том, что жертва к этому моменту уже была неподвижна – а может, и вовсе мертва. А что насчет размазанной крови на балясинах? Они определенно были оставлены запачкавшимся кровью любовником: к моменту, когда он добрался до двери, для жертвы уже все было кончено.
Убийца уже признался, однако я все равно был невероятно горд своими догадками, о которых решил непременно сообщить после вскрытия детективу.
– Ага, – сказал он без особого интереса.
– Смотрите, вот… – протянул я ему набросанную мной схему. Он ее брать не стал.
С еще большим пылом я предложил ему дать письменные показания с объяснением моей версии событий. Он сощурился и отвел взгляд.
– Да не, не стоит, док. Никто не станет его читать – парень раскололся.
Я был чрезвычайно разочарован. Так у меня впервые закралось подозрение, что полиции вовсе не нужно, чтобы я изображал Шерлока Холмса. Или даже Кейта Симпсона. Мой герой в первой половине XX века был незаменимым участником расследования преступления, и к следствию по делу об убийстве его привлекали на всех этапах: он обменивался теориями со старшими следователями, обсуждал улики с детективами на месте преступления. Мне тоже хотелось этим заниматься. Меня разрывало от желания дать полицейским понять, что именно, согласно моим навыкам и знаниям, произошло. Только вот расследования теперь проводятся совсем иначе. Место преступления теперь изучают столько разных специалистов, что полиция, получив от них отдельные факты, сопоставляет и интерпретирует их уже самостоятельно, делая собственные выводы. Конечно, такой подход может давать результат – при условии, что задействованные полицейские будут толковыми и опытными.
ДЛЯ СУДМЕДЭКСПЕРТА УДОБНЕЕ РАБОТАТЬ, КОГДА МЫШЕЧНОЕ ОКОЧЕНЕНИЕ У ТЕЛА РАЗРЕШИТСЯ. НО К СОЖАЛЕНИЮ, ЭТОГО ЖДАТЬ НЕЛЬЗЯ: ВРЕМЯ РАБОТАЕТ ПРОТИВ ЭКСПЕРТА И СЛЕДСТВИЯ.
Затем решение о том, выдвигать обвинения или нет, принимает юрист Королевской прокуратуры. Ладно. Если только юрист не столкнется с трудностями в виде запутанных медицинских фактов.
Мне кажется, что система была бы куда более эффективной, если бы мы все садились за один стол, чтобы обсудить особенно сложное и запутанное дело – полицейские и следователи, судмедэксперты и криминалисты, специалисты по разбрызгиванию крови, токсикологи, специалисты по баллистике – и попытаться разобраться в имеющихся фактах. К сожалению, теперь такого практически не бывает.
Я ВПЕРВЫЕ СОСТАВИЛ НАБРОСОК НОЖА, ОСНОВЫВАЯСЬ НА ФОРМЕ РАНЫ, И БЫЛ ИЗУМЛЕН, КОГДА ОН В ТОЧНОСТИ СОВПАЛ С ОБНАРУЖЕННЫМ ПОЛИЦИЕЙ НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ КУХОННЫМ НОЖОМ.
10
Постепенно места преступлений и вскрытия стали моей рабочей рутиной. Сначала меня назначали на самые простые дела. Они все были разные, однако в них неизменно все было однозначно. Сплошная банальность. Только на самом деле в месте преступления нет ничего банального – просто мы все так стараемся их воспринимать. Неподвижное тело, порой чудовищно изуродованное, лежит в окружении суетящихся серьезных профессионалов, которые всячески с ним взаимодействуют, одновременно с этим каким-то образом оставаясь отстраненными от всего ужаса произошедшего.
И лишь где-то в стороне, на безопасном расстоянии, находятся горе и потрясение скорбящих родных. Судмедэксперты знают, что даже самые рядовые случаи становятся для кого-то тяжелейшим ударом. На этом этапе своей карьеры я все еще был решительно настроен по возможности держаться от этого удара подальше. Вместе с тем я понимал, что рано или поздно взаимодействия с живыми будет уже не избежать.
Дома у меня были подрастающие дети и вся в хлопотах жена. Я принимал активное участие в воспитании детей, что, пожалуй, было необычно для тогдашних мужчин. Однако таким был и мой отец, и выделять время на детей стало для меня бо́льшим приоритетом, чем для многих других мужчин моего поколения.
Тем не менее мне пришлось учиться тому, чтобы, придя домой, оставлять морг позади. Мне нужно было забыть обстановку морга, его запахи, забыть про только что осмотренную мной жертву убийства, а также стянуть с себя маску клинической отчужденности при входе в повседневный мир дневного света и детей. Разумеется, это давалось непросто. Моя маска была плотно натянута. Так что, пожалуй, снять ее до конца мне удавалось не всегда. И моя жена уж точно была этим недовольна. Джен понимала, почему мне нужно вести себя отстраненно, но вместе с тем говорила, что я уж слишком часто вел себя по-научному отстраненно в жизни. У нас дома. В наших с ней отношениях, которые теперь стали натянутыми.
Несколькими годами ранее Джен, которой всегда нравилось быть медсестрой и патронажной сестрой, застенчиво сообщила мне, что втайне ей всегда хотелось стать врачом. В школе ей не удалось многого добиться, так как у ее отца были крайне консервативные, самые что ни на есть колониальные взгляды относительно того, какие профессии подходят женщинам, а также о необходимом для них образовании. Кроме того, у нее была легкая форма дислексии, что еще больше отразилось на ее раннем образовании.
У меня не было никаких сомнений по поводу ее способностей или интеллекта, и когда она сказала мне о своих амбициях, я пообещал поддерживать ее все те долгие годы, что ждали впереди. Теперь же я с гордостью смотрел за тем, как она получает заочное образование, чтобы поступить в мою альма-матер, Университетский колледж Лондона. Она была уже на пути к тому, чтобы получить диплом врача.
Конечно, это значительно усложнило нашу жизнь: не хватало времени, не хватало денег. Я получал весьма прилично, однако нянечки обходились дорого, да и Джен пока что сама не зарабатывала. Очень часто моя работа пересекалась с ее учебой, и тогда кому-то из нас приходилось уступать. Наша жизнь была неспокойной и сложной, и наши отношения прогибались под всей этой нагрузкой.
Криминалистический анализ нашего брака выявил бы скопления мимолетных бесед: пока один из нас спешил домой, другой спешил по делам, и наше общение зачастую ограничивалось непродолжительными встречами, свиданиями, родительскими собраниями, спортивными состязаниями в школе, совместной дорогой.
МНЕ ПРИШЛОСЬ УЧИТЬСЯ ТОМУ, ЧТОБЫ, ПРИДЯ ДОМОЙ, ОСТАВЛЯТЬ МОРГ ПОЗАДИ, СТЯНУТЬ МАСКУ КЛИНИЧЕСКОЙ ОТЧУЖДЕННОСТИ ПРИ ВХОДЕ В ПОВСЕДНЕВНЫЙ МИР ДНЕВНОГО СВЕТА И ДЕТЕЙ.
Прекрасное воскресное летнее утро. Дети, все еще маленькие, вылетают в сад, словно стрелы, как только я открываю заднюю дверь. Я, румяный судмедэксперт, всегда готовый устремиться на место преступления и получающий дозу адреналина каждый раз, когда звонит телефон в дни моего дежурства. Джен, уже почти врач, все время за книгами. Я как раз собирался приготовить завтрак.
С улицы закричали дети: «О нет!» Звонит телефон. В столь ранний час утром это может означать только одно. Я стал размышлять над возможными вариантами. Возможно, так как это было воскресенье, кто-то попросту умер в результате ночной пьяной драки. Я так и почувствовал, как Джен вздыхает наверху. Представил, как она сидит, упершись локтями в стол, обхватив голову руками.
Мне и правда было неудобно. Она с рассвета села за свои книги, и я пообещал ей весь день присматривать за детьми. Если не зазвонит телефон. Но он зазвонил, и теперь Джен была вынуждена принять на себя удар из-за пьяной потасовки.
Голос сообщил мне, что жертва – белый европеец. Что ж, тогда уж наверняка кто-то вчера не поладил в пабе. Смущало только одно. Звонивший представился мне главным детективом-инспектором. Который сообщил, что будет ждать меня в морге со старшим детективом. Самые шишки. В выходные. С этим делом явно все было не так-то просто.
– Какой морг? – спросила Джен, вставая из-за стола. – Вестминстер?
– Суиндон.
Она не поверила своим ушам.
– Суиндон? В Уилтшире?
Я кивнул. Она вздохнула:
– Ну тогда до вечера.
Когда я приехал в Суиндон, оба старших детектива уже ждали меня вместе с полицейским и следователем. Работник морга протянул мне чашку чая, и старший детектив начал.
– Юноша был за рулем. Содержание алкоголя в крови выше допустимой нормы. На повороте проселочной дороги не справился с управлением. Его девушка была на переднем сиденье, и по сути… эм-м, у тебя есть ее показания, Джон?
Детектив-инспектор кивнул и открыл папку. Он пролистал несколько страниц печатного текста.
– Итак… парень проработал всю ночь в пятницу, скорее всего, был на ногах всю субботу, немного выпил, так что он уставший и пьяный, а на часах тем временем шесть вечера. Освещение хорошее, но дорога немного влажная. Он забрал свою девушку, чтобы отвезти к себе домой и провести ночь вместе. Они заходят в вираж, и навстречу им несется фургон, и тогда она говорит…
Он перемещает пальцы на нужные строки внизу страницы.
«Я закричала: „Господи, Майкл, осторожно!” – и он сразу же дернул машину влево. Та часть машины, в которой сидел Майкл, врезалась в фургон со стороны водителя. В момент удара я закрыла глаза. Когда я их открыла, обе машины были неподвижны, хотя внутри салона все еще летали осколки стекла. Я посмотрела на Майкла – его голова была запрокинута назад, глаза закрыты.
Я подумала, что он потерял сознание. Я потрясла его, и он уселся прямо, как стрела, словно я его только что разбудила. Я видела, что другой водитель выбрался из машины. А потом появился этот человек. Не знаю, откуда он взялся. На нем были шорты без футболки, и он был сильно загорелым. Он был похож на рабочего».
Старший детектив добавил: «Он и правда работал в своем саду неподалеку, и услышал аварию».
Его коллега кивнул и продолжил читать.
«Мужчина поинтересовался, все ли у нас в порядке. Майкл выбрался через окно и стал обходить машину спереди. Потом принялся доставать осколки и пинать их ногой, он выглядел очень злым и расстроенным. Мне тоже было не по себе. У меня была истерика. Майкл все продолжал пинаться и выплескивать свою ярость.
Я достала сигарету и подкурила ее, другую протянула Майклу. Тогда мужчина с голым торсом сказал: „Не поджигай сигарету, в машине разлился бензин”.
Майкл сказал ему, чтобы тот не лез не в свое дело, и мужчина с голым торсом что-то ответил Майклу, я не слышала, что именно, но тот окончательно вышел из себя, и завязалась драка».
Детектив перестал читать и посмотрел на меня. Они оба смотрели на меня, словно ожидая каких-то комментариев.
Я спросил: «Так что же случилось в ходе драки?»
«Майкл попытался ударить мужчину с голым торсом, но промахнулся. Мужчина ударил его в ответ, вот и все».
Не может быть, чтобы на этом было все. Почему они не хотят рассказать мне больше? Я спросил: «Ну а что говорит девушка?»
Детектив зачитал: «Мужчина с голым торсом сжал свой правый кулак и ударил Майкла прямо в лицо, то ли в нос, то ли в рот. К этому времени рядом остановилась еще одна машина. Из нее вышел мужчина с проседью, он схватил Майкла сзади и скрутил ему руки, чтобы сдержать, и тут Майкл стал фиолетово-красным и отключился. Мужчина как бы отпустил его, и он упал на землю».
Детектив снова сделал паузу. Но я знал, что и это не все.
«Еще что-нибудь?» – сказал я, чтобы тот продолжал читать.
«К этому времени начался сильный дождь. Мужчина с голым торсом принялся достаточно сильно трясти Майкла, пытаясь привести его в чувства. Он говорил: „Ну, давай же, вставай!” – но Майкл не двигался, и я видела, что ему совсем плохо – вид у него был ужасный. Фиолетово-красный оттенок пропал. Им не удалось привести его в сознание. Остановился пожилой мужчина на „Сьерре” и накрыл его курткой, чтобы он не замерз до приезда „скорой”. Когда моя „скорая” уехала, „скорая” Майкла все еще была там».
Старший детектив закончил рассказ: «Так и не пришел в сознание. Из Суиндона его направили в Оксфорд на компьютерную томографию, после чего привезли обратно в Суиндон. Где он и скончался сегодня утром».
Он протянул мне медицинские записи из Оксфорда. Я глянул на них и кивнул.
«Итак, вы хотите знать, имеете ли вы дело с дорожным происшествием или с убийством?»
На слове «убийство» они аж вздрогнули. Я снова задумался о том, с какой стати собралось все начальство. Погибший был знаменит? С большими связями?
Старший сказал: «Девушка подняла шумиху, говорит, что парень с голым торсом убил Майкла, и теперь его семья тоже начала поднимать шумиху».
Я встал. «Что ж, давайте тогда на него глянем».
«Хорошо, – сказал старший полицейский, и мы зашли в секционную, где нас уже ждало тело парня. – Это Майкл Росс».
Его имя мне ни о чем не говорило, и я частично ожидал, что узнаю лицо. На нем были порезы и кровоподтеки, однако я все равно мог разглядеть за ними красивого молодого человека с густыми вьющимися темными волосами вокруг лба, который выглядел как рок-звезда. Знакомым, однако, его лицо не было.
«Сколько ему?»
«Двадцать четыре».
Я начал делать записи, а когда поднял голову, то увидел, что прибыл фотограф. Он стоял в ожидании указаний от меня.
«Сфотографируйте все тело спереди. Затем несколько крупных планов лица и шеи, затем нужно снять кровоподтеки на коленях, будьте так добры. Ах да, и еще эта драка, в которую он ввязался…»
«Предполагаемая драка», – поспешил меня поправить старший детектив.
«…сфотографируйте, пожалуйста, руки, чтобы запечатлеть его костяшки».
Я нацарапал:
«Свежие поверхностные ссадины, в основном вертикальные на лбу, спинке носа и слева на подбородке. Полученный недавно кровоподтек (8×2 см) в нижней части шеи справа, по диагонали».
Я отметил раны Майкла на схематическом изображении человеческого тела, после чего присмотрелся к его зубам.
«Никаких признаков удара в область челюсти», – сказал я. Казалось, комната немного пришла в движение, однако, когда я поднял голову, все стояли неподвижно.
Я НАСТОЛЬКО БЫЛ ВОСХИЩЕН УСТРОЙСТВОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ТЕЛА И СВОИМИ НАХОДКАМИ, ЧТО НИ РАЗУ НЕ ИСПЫТЫВАЛ ОТВРАЩЕНИЯ К ТРУПУ И ВСКРЫТИЮ.
На теле также был ряд старых кровоподтеков и рубцов, которые я записал, а также описал татуировки Майкла. На спине никаких следов обнаружено не было. Сфотографировав ее, мы перевернули его обратно, чтобы начать вскрытие. Детективы наблюдали с каменными лицами. К этому моменту обычно у кого-то зеленеет лицо. Удивительно, но на этот раз этим человеком оказался старший детектив.
«Нужно снова к этому привыкать; я уже много лет не был на вскрытии, – сказал он в свое оправдание. – Меня только что перевели обратно из отдела по борьбе с мошенничеством».
С тех пор как молодого полицейского вырвало на моем первом самостоятельном вскрытии, я немало размышлял об отвращении, связанном со вскрытием трупа. Рвотный рефлекс может сработать у любого, кому по работе приходится присутствовать на вскрытии.
Я задумался, почему сам никогда, ни единого раза не испытывал подобного отвращения. Ответ: настолько я был восхищен устройством человеческого тела в целом и своими находками в частности. Я решил, что если смогу поделиться своим восхищением с остальными, то, возможно, помогу им справиться с их ужасом. Моя теория заключалась в том, что если я смогу вовлечь их в процесс, буду объяснять свои действия, то они перестанут чувствовать себя беспомощными, потрясенными наблюдателями.
Напряженная тишина, в которой я проводил свое первое вскрытие, и то, что того полицейского затошнило, не могло быть случайным совпадением. Поэтому я решил, что, как только в следующий раз кому-то станет совсем не по себе, я приведу свой план в действие и не стану молчать. Вежливо, но при этом застенчиво пробормотать: «Эм-м, вы в порядке?» – старшему детективу с позеленевшим лицом будет явно недостаточно.
РЕЗАТЬ МЕРТВУЮ КОЖУ ВСЕ РАВНО ЧТО РАЗДЕЛЫВАТЬ КУРИЦУ: СУСТАВЫ ПОДДАЮТСЯ ЛЕГКО, ЕСЛИ ВЗЯТЬ ОСТРЫЙ НОЖ.
Я заговорил с ободряющей, как надеялся, интонацией: «Как некоторые из вас знают, мне предстоит проверить органы внутри тела – не только на травмы от аварии, не только на повреждения от последовавшей перепалки, но также убедиться, не было ли каких-то других, менее очевидных факторов, способствовавших его смерти, – например какой-то болезни. Так что я внимательно осмотрю все его внутренние органы».
Старший детектив кивнул. Медленно. В комнате царила тишина.
«Можете включить музыку? – спросил я у работника морга. – Что-нибудь из классики было бы к месту».
Они включили радиостанцию Radio 1. Я бросил взгляд на старшего детектива. Может быть, пустая фоновая болтовня успокоит его нервы. Громкость, впрочем, я попросил убавить.
Резать мертвую кожу все равно что разделывать курицу: суставы поддаются легко, если взять острый нож. Если трудности и возникают, то дело не в силе нажима, а в естественной эластичности кожи, а у молодого и здорового Майкла эта эластичность была. Разрезая лежащую под кожей жировую ткань – а она есть в той или иной мере у всех, даже у таких худощавых людей, как Майкл, – я мельком глянул вверх. Дела у старшего детектива были плохи. Радио не помогало. Пришло время снова начать говорить, чтобы проверить мою теорию, что информация – любая информация – действует успокаивающе.
«ДА НИЧЕГО, ОН УЖЕ НИЧЕГО НЕ ЧУВСТВУЕТ, – ПОДБАДРИВАЮЩЕ СКАЗАЛ ОН СТАРШЕМУ ДЕТЕКТИВУ. – ЧЕРТОВСКИ ХОРОШЕЕ ОБЕЗБОЛИВАЮЩЕЕ – СМЕРТЬ».
«Я уже почти добрался до грудной полости. С этого момента можно забыть, что мы вообще препарируем человека, но это ни в коем случае не будет ущемлением достоинства Майкла. Вы все резали мясо, так тут все те же цвета и текстуры. Вскоре вы увидите, что печень ничем не отличается от той печени, что вы покупаете в мясной лавке. Та же история с почками. И вот эта мышца, которую я режу сейчас, что ж, она всегда напоминала мне сочный стейк».
«Кому-нибудь картошечки?» – игриво сказал детектив-инспектор.
Никто не ответил, но старший детектив снова постарался кивнуть. Словно мы вели культурную беседу. Только вот он не смотрел мне в глаза, когда я с ним разговаривал: его взгляд был прикован к Майклу Россу.
Я продолжил свою работу. Старший полицейский, казалось, не обращал внимания на дискомфорт своего начальника, однако следователю это явно доставляло удовольствие.
«Да ничего, он уже ничего не чувствует, – подбадривающе сказал он старшему детективу. – Чертовски хорошее обезболивающее – смерть».
Я снова глянул на детектива. Хм. Продолжай говорить.
«Разумеется, мне нужно будет внимательно изучить мозг и шею Майкла. Судя по медицинским записям, именно там я должен найти следы повреждений, вызванных аварией и дракой. В смысле предполагаемой дракой. Но по этим записям я могу только ориентироваться – нельзя ограничиваться только ими. Я все равно должен тщательно изучить каждый орган на случай, если врачи что-то упустили».
Судя по виду всех присутствовавших, даже следователя, перспектива осмотра мозга Майкла никому не показалась привлекательной. Я решил даже не пытаться говорить им, как увлекательно это будет.
Майкл был достаточно здоровым юношей, однако, несмотря на свой молодой возраст, сильное пьянство уже начало на нем сказываться. Его сердце было слегка увеличенным, а в печени начали образовываться жировые прослойки – два возможных признака злоупотребления спиртным. Я был уверен, что самое интересное обнаружу в его мозге, и, как и ожидалось, когда я его приподнял, оказалось, что он заполнен кровью. Хлопнула дверь. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто именно вышел.
Я попросил фотографа сфотографировать мозг целиком – чтобы провести гистологический анализ, мне нужно будет его разрезать. Наверное, я попрошу взглянуть на снимки своего коллегу, специализирующегося на патологиях мозга. Мне также нужно было максимально подробно осмотреть шею Майкла – в морге этого было не сделать. Так что я подготовил фиксатор для транспортировки. Оставшиеся полицейские отшатнулись от резкого запаха формалина, когда я перевернул тело и принялся аккуратно отделять ткани шеи вместе с сопутствующими артериями. Я поместил их в специальный контейнер, стараясь не повредить позвонки.
«Хорошо, что я на машине, – положу это в багажник», – сказал я, отдав контейнер работнику морга, чтобы тот его опечатал.
«Вы же не стали бы перевозить это в поезде?!» – воскликнул старший полицейский.
«Иногда приходится, – признался я. – Выглядит странновато, но я просто надеюсь, что пассажиры решат, будто я еду на рыбалку. Конечно, никому и в голову бы не пришло, что у меня там. Если, конечно, не учуют запах».
«Ладненько, – сказал веселый работник морга. – Всем по чаю».
Я пошел в раздевалку, чтобы умыться и переодеться. Полицейские заняли пустующую комнату для родных – когда я зашел, они сидели кружком и пили чай. Это была тихая комнатка в тусклых тонах. Вдоль одной из стен стоял большой аквариум, в котором шумно плавали две рыбки. Понятия не имею, почему в комнатах для родных в морге всегда стоят аквариумы.
Поделиться книгой: