Яснослышащий

– Покой и воля, – заверил Лукум. – Местные – внизу на входе. Мы два обхода сделали, теперь тут кукуем. Обзор хороший.

Я посмотрел в окно. Брезентовый тент «шишиги» искрился изморозью – Голец отогнал машину от крыльца, чтобы оставить пространство перед входом открытым. Напротив банка через дорогу, обсаженную пирамидальными тополями, открывалась небольшая, очерченная по бокам рядами кустов, площадь, на которую фасадом выходило старое, красного кирпича, здание пожарной части с тремя большими гаражными воротами и возвышающейся с левого угла каланчой. Окна в каланче были темны, но лампочка над крыльцом горела. Перед пожаркой стояли две легковушки. У обеих были открыты багажники. Сухопарый мужчина и полная немолодая женщина, весело переговариваясь, перекладывали из одной машины в другую какие-то не очень тяжёлые мешки. Справа от пожарной части прожектор высвечивал стройплощадку с недостроенным многоквартирным домом, зияющим двумя рядами пустых оконных проёмов, и мёртвым башенным краном. Слева темнели очертания частных домов с палисадниками. Ветви тополей качались на ветру. Небо над городком тонуло в сливовой черноте – шипы звёзд по самое жало были залиты этой густой патокой.

Фергана с Лукумом, должно быть, уже сопели в коконах спальников. Одному снились карьеры и терриконы, другому – Псковский кремль над излучиной Великой.

Кружка Набоба опустела.

– Выскочили из-за дома – слева Пёстрый, справа Безмен, – рассказывал Набоб. – Бежим, кричим, упали за бугром каким-то. Кругом пуля визжит. Вскочили, опять бежим. Пёстрый чешет рядом, а Безмена нет… И чего они от нас драпанули? Сумерки – наверно, целый взвод углядели, а нас двое. Добежали до школы. Менял рожок за рожком, орал, лиц не видел – в глазах туман белый. Отбили школу. Глотку сорвал – три дня хрипел. А Безмена убили…

– Страшно было?

– Вроде страшно, а вроде и страха нет – отчаянность какая-то. Но уж её столько – до греха… – Набоб провёл ладонью по горлу. – Встань на пути кто – пять раз убью, но не остановит.

Внезапно вдалеке раскатисто громыхнул взрыв, и тут же посыпался автоматный треск. Фергана оставил мне свой АК – от «плётки» в темноте толку было мало, – и я машинально слегка оттянул затвор. Убедившись, что патрон в патроннике, вернул затвор на место. Громыхнуло ещё и ещё. К автоматному треску присоединился хряск пулемёта, а потом и басовитый, крупнокалиберный голос «Утёса». Где-то по соседству, в паре километров, закипала ночь.

Мужчина и женщина, продолжавшие со звонкими смешками болтать возле пожарной части, не обратили на канонаду ни малейшего внимания. Оживи сейчас строительный кран, они, пожалуй, сочли бы это куда более значительным событием. Так и есть: война – это когда порыву ветра или стае грачей, вернувшейся к своим весенним гнёздам, уделяешь больше внимания, чем раскатам дальнего боя.

Оставив Набоба в коридоре, прошёл в пустую боковую комнату, окна которой выходили на гаражи и жилую силикатную двухэтажку. Рядом с домом вытянулся ряд дощатых угольных сараев (уже история – по стене двухэтажки тянулась газовая труба). Два окна в доме светились жёлтым электричеством, одно мерцало голубыми всполохами телевизора. Всё было спокойно. Разом, будто щёлкнул выключатель, прекратилась и стрельба.

Вернулся в коридор. Легковушек перед пожарной частью уже не было.

Поговорили с Набобом о музыке – он захватил хвост тех времён, когда асса-культура ещё крутила калейдоскоп своих цветных чудес. Я рассказал про любимый Майком напиток чпок, водку пополам с каким-нибудь газосодержащим напитком – лимонадом, пивом, колой, – закрываешь стакан ладонью, бьёшь дном о колено и залпом выпиваешь вспенившуюся ваксу. Потом – про басиста и перкуссиониста «Аквариума» Фана, который в свободное от музыки время шил на заказ брюки…

– Почему ты бросил это дело? – спросил Набоб. – Слинял из музыки?

– Я не слинял, – сказал я. – Просто ушёл от мачехи к матери. Так бывает, когда износишь старые убеждения, когда они перестают соответствовать той требовательности, которую привык к ним предъявлять.

Как объяснить философу, бежавшему от философии и отдавшему предпочтение аргументу Калашникова, ибо случаются времена, когда это – последний аргумент, всю эту лабудень? Как объяснить, что шумовая завеса, покрывающая города и веси, обеспечивает нашему слуху первичное очарование, уже по большей части не подлежащее поправке и переосмыслению? Что образцы мнимой музыки, беспрестанно вливаемые в уши каждому с младенчества – с «баюшки-баю» и «спят усталые игрушки», – формируют хрестоматийные примеры предпочтений и становятся чем-то вроде родной речи, в которую ты погружён с момента появления на свет, так что по отношению к ней вещая музыка, ныне запретная, выглядит даже не иностранной тарабарщиной, а вовсе чем-то марсианским. Первичное очарование шумовым фоном напоминает опыты последователей Конрада Лоренца: только что вылупившимся журавлятам вместо журавлихи предъявляют какую-нибудь чепуху – бумажный китайский фонарик, траченное молью чучело лисы на ниточке, черепаху или человека в балахоне. И журавлята безоговорочно признают их матерью. Называется – импринтинг. И вот уже не мать, а президент на дельтаплане с моторчиком выстраивает стерхов в клин. То же и здесь – предложенное только что вылупившемуся слуху чучело музыки запечатлевается накрепко и обеспечивает роковую тугоухость в отношении материнских отзвуков гармонии сфер. Один компот. Конечно, можно объяснить, но я не знал, как сделать это в двух словах. Да нужно ли? Нужно ли это тут? Тут, где антракт истории, в котором мы жили последние годы, заканчивается?

Через полчаса к банку подъехал «Урал» – привёз трёх гранатомётчиков, АГС с боекомплектом из нескольких «улиток» и замкомандира роты Кокоса. Гранатомётчики были из местных, Кокос – капитан запаса, усатый, похожий на молдаванина доброволец из Стерлитамака. Месяца не прошло, как он приехал на Донбасс, поэтому на себя командирское одеяло не тянул, приглядывался. Под два метра ростом, в бронежилете с торчащей из-под него курткой, в берцах, кевларовой каске, наколенниках и налокотниках Кокос походил на нукера Батыя в кожаных доспехах.

Вскоре в коридоре затопали крепкие подошвы, загремело железо, зазвенели голоса.

Набоб отправился в комнату к бойцам будить смену. Пришло время и нам – на боковую.

Как заснул – не помню. Намотался за день: руки-ноги точно гири – на безделье не поднять. Ухнул разом в чёрное беспамятство, в плен слепой ночи.

Спальник-минусовка хорошо держал тепло, вылезать из него не хотелось. Но давал себя знать выпитый с вечера чай.

Малой с Кокосом прихлёбывали из кружек растворимый кофе, испускающий аромат, как будто бы он заварной, и переводили взгляд с развёрнутой перед ними карты на лежащий тут же, на командирском столе, спутниковый снимок местности. Карта была армейской стометровкой, снимок – распечатка с Google Maps. Над столом витали белые кудельки дыма от сигареты Малого.

Позавтракав кашей с говядиной из сухпайка, разогретой на жестяной горелке таблеткой горючего, с кружкой растворимого кофе в руке присоединился к нескольким бойцам, уже обступившим командирский стол.

– На Головастика три месяца назад ходили – он ничей был! – Возмущённый Фергана тыкал пальцем в спутниковый снимок. – А Ящер – весь наш! От гребня до пяточки! А теперь?! Головастик под укропами, и половину Ящера отжали! На кой хрен такие шминские договорённости?

Из-за плеча Пёстрого посмотрел на разложенные карты. Головастика на снимке увидел сразу – трудно было не узнать. Что за умельцы навалили террикон? С Ящером было сложнее.

– Где тут Ящер? – спросил.

– Вот этот, длинный. – Малой ногтем с зачернённым краем провел по спутниковому снимку – на нём видно было яснее, чем на карте. – С юга, прямо под ним – карьер. А севернее, вот он, другой террикон – Сорока. Он выше Ящера. Между ними, видишь, – ущелина. И Ящер разбит теснинкой. Тут – мы, тут – укры. Сегодня – только осмотр, знакомство с местностью. – Малой затянулся и выдохнул дым в потолок. – Согласны, товарищ капитан?

– Ты обстановку лучше знаешь, – пригладил усы Кокос. – Сам решай.

Мудро – Малой был донецкий, воевал с первых дней, знал места не по карте.

– Тогда так, бойцы. – Малой окинул взглядом собравшихся у стола, потом остальную комнату. – Пёстрый, Лукум и Ус – на Ящера. Алтай, Набоб, Фергана – на Сороку. Будите Фергану и Уса, хорош щеку давить. Да, гранатомётчики… Старший расчёта Серьга… Где Серьга?

– Тут, – откликнулся от чайного стола гранатомётчик.

– Серьга – тоже на Сороку. Определишь позиции для агээса.

Сказано – сделано. Однако за один день освоить территорию не удалось, хоть местные бойцы и дали своего проводника. Изучение ландшафта и выбор позиций заняли два дня: бродили, исследуя каждую тропу, стенку и уступ, перебежками, пригнувшись, одолевали простреливавшиеся участки, ползали по гребню, как саламандры, часами лежали, затаившись среди каменных отвалов, подробно, метр за метром осматривая в оптику этот на вид марсианский, а на деле самый что ни на есть человеческий пейзаж. Надо было выдавить укропов с Ящера – эта высота, случись горячая пора, позволяла им корректировать артиллерийский и миномётный огонь по городу с обжитым нами «ПриватБанком». Непозволительная роскошь.

Сбоку Ящер и впрямь напоминал громадную рептилию, вытянувшуюся посреди степи километров на шесть, а то и больше. Серые отвалы доломита на его гребне оказались отличной позицией: кучи разнокалиберных камней – от огромных до мелочи, – отсыпанные пирамидками, стояли плотной чередой, тут и там подёрнутые кустарником, а на стороне, где в обход Минска закрепились ВСУ, – даже поросли небольшим лесочком. Террикон рассекала глубокая расщелина, отделявшая наши позиции от вражеских. И хотя Сорока была выше Ящера, большого преимущества эта высота не давала – разглядеть противника, если он соблюдал элементарные правила не то что маскировки, а простой предосторожности, среди серых камней, поросших кустами и приземистыми деревцами, было дохлым делом. Зато сам ты, приподнимись невзначай над шапкой Сороки, сразу высвечивался на фоне неба, и будьте-нате – отличная для оптики мишень. А если залечь на Ящере, то, возвышаясь позади, Сорока милостиво закрывала от засветки.

Тут и присмотрел укромные местечки.

* * *

Малой жил в аккуратном домике возле Свято-Николаевского кафедрального собора. Через дорогу от палат митрополита. Россыпь таких теремков была построена здесь ещё сто с лишним лет назад для первых юзовских инженеров-металлистов. Теперь – частный сектор.

Поколесив по нарядному, обсыпанному цветущими розами городу, здания которого тут и там зияли наскоро залатанными следами артобстрелов, остановились у большого магазина. Купили продукты, водку, конфеты Лукуму. Поспорили насчёт мяса – позвонили Малому. Малой сказал: мясо есть. Через десять минут подъехали к воротам, которые, ожидая нас, хозяин распахнул во всю ширь.

Дождь кончился, только нависшая над оградкой груша ещё роняла с листьев капли.

Обычно гостей густым лаем встречала громадная, вислоухая, грозная на вид, но снисходительная к друзьям хозяина Матильда. Теперь во дворе было тихо. Пёстрый многозначительно переглянулся с нами и обнял Малого.

– Как сам?

– Лучше всех, – обнял Пёстрого в ответ Малой.

– И правильно, – одобрил Пёстрый. – Держись.

Отнесли продукты на кухню. Потом перетащили медицинские коробки в гостиную и сложили под деревянной лестницей, ведущей на второй этаж, к спальням. Надо было разобрать, что – куда. У Набоба был список самого необходимого ещё от двух госпиталей.

Малой жил один. По весне, когда укропский снаряд угодил в крышу соседа, досталось и палатам митрополита, и ему – осколки посекли стену дома Малого, а два влетели в окно детской, пробили межкомнатную перегородку над кроватью младшей дочери, но, слава богу, никого не задели. После этого случая Малой отправил жену с детьми к знакомым в Евпаторию. Остался вместе с верной Матильдой.

В гостиной, возле круглого стола, молча переминались с ноги на ногу. Воздух густел от нервной неразрешённости.

– У тебя в прихожей, в корзинке с грецкими орехами, граната лежит, – сощурил веки Пёстрый. – Это зачем?

– У задних дверей тоже граната, – признался Малой. – На подоконнике под каской. Если укропы прорвутся – чтобы долго не искать.

– Какое прорвутся! – взвился Лукум, но Пёстрый страшно вытаращил на него глаза, и тот, разведя руки, сдал назад: – А что сказал-то?

– Понимаю, нелегко, – вздохнул Пёстрый. – Но… вразнос-то не надо. Всё проходит. Даже старость. Сколько твоей Матильде стукнуло?

Малой посмотрел на Пёстрого долго и странно.

– Да в самом соку – принцесса.

– Эка… – мотнул лобастой головой Набоб.

– Надо же, – сказал я. – Вот дела…

Лукум хотел усугубить, но, посмотрев на Пёстрого, сдержался.

Снова повисла пауза.

– Вы что? – не выдержал Малой. – Что кислые, точно моча ослиная? Дела-а… – передразнил. – Дела у вас – на стол накрывать, огурцы-помидоры рубить. А мясо – за мной. – Он решительно двинул на кухню.

– Командир, – поспешил следом Пёстрый, – я помогу.

Выходя из гостиной, Пёстрый обернулся, посмотрел на нас с укором и тихо вразумил:

– Деликатнее надо – у человека горе.

– А что сказал-то? – снова развёл руками Лукум.

Через несколько минут на столе красовались банка сметаны и блюдо с нарезанными овощами, петрушкой и стрелками зелёного лука на белых луковичках. Я расставлял рюмки, Набоб резал кирпич белого хлеба, Лукум, принеся из холодильника водку и пакет сока, шуршал без дела конфетным фантиком.

В гостиную вошёл Пёстрый. Лицо его выражало смешанные чувства.

– Беда, – сказал он. – Командир того…

– Что? – спросил я.

– Не в себе, – пояснил Пёстрый. – С петель, кажись, поехал. От переживаний.

– Ты говори – в чём дело-то. – Набоб отложил нож.

– Такие, короче, дела… – Пёстрый понизил голос. – Сам рассказал… Привёз он покойницу в крематорий и велел сжечь, как мёртвого викинга. А урну ему выдать.

Я тихонько присвистнул.

– Сожгли? – Лукум отщёлкнул ногтем фантик.

– Так у него ж с собой граната! – Пёстрый взмахнул протезом, но говорил, по-прежнему не повышая голоса – жарким шёпотом. – Куда деваться! Спасибо, попа не потребовал.

– Отойдёт, может? – предположил Набоб.

Пёстрый по очереди посмотрел на нас. На каждого в отдельности. Молча. Потом сказал:

– Это не всё ещё.

– Ну, не тяни, – поторопил я.

– Не нукай!.. – Пёстрый шумно вздохнул, успокаивая душевное волнение. – Он, значит, про крематорий мне рассказывает… Рассказывает, значит, а сам мясо режет, лук, выкладывает в кастрюлю слоями, солит, перчит… Пару зубчиков чеснока меленько покрошил, кинзу… Сухой маринад, типа.

– Ну? – не вытерпел Лукум.

– Баранки гну. Потом давай мясо руками жамкать… А я тут возьми да посмотри на банку… – Пёстрый поднял к лицу протез и посмотрел на жёлтовато-восковую кисть. – Ё-моё! Так это же не перец!

– А что? – Набоб тоже посмотрел на искусственную руку Пёстрого.

– Матильда! – Пёстрый вскинул брови. – Это Матильда!

– Ты что? – Я ровным счётом ничего не понимал. – Что лепишь-то?

– Это Матильда! Прах Матильды! Он хочет, чтобы мы её с шашлыком умяли! – Пёстрый обвёл нас страшным взглядом и остановился на Лукуме. – Водки налей…

За дверью послышались шаги, и Пёстрый мигом переменился в лице, придав ему самое будничное выражение.

В гостиной, вытирая мокрые руки вафельным полотенцем, появился Малой.

– Ну что, за стол? – как ни в чём не бывало предложил Пёстрый.

– Давай по рюмке, – сказал Малой, – и – угли жечь.

Расселись за столом. Набоб отодвинул нож на противоположный от Малого край. Лукум налил в рюмки водку.

– Вот я и говорю, – Пёстрый словно бы продолжал прерванный разговор, – странная штука – голова. Обычно – горшок горшком, и в нём – одна баранья мысль с подливой. А чуть опасность – точно пулемёт стучит. Двести пятьдесят соображений в минуту.

– Это не голова, – сказал я. – Это время. Оно течёт в нас…

– В голове? – удивился Лукум.

– Типа того, – уклончиво ответил я, понимая, что говорю что-то неуместное. – Оно течёт, а мы его то чувствуем, то – мимо кассы.

– Светлая память и вечный покой, – поднял рюмку Пёстрый. – Безмену, Фергане – всем.

Выпили не чокаясь.

– Ну да, – сказал Малой. – Бывало, одной группой идём, а голова у каждого по-своему соображает. Как и сейчас…

– А что сейчас? – встрепенулся Пёстрый.

– Замажемся, – Малой макнул стрелку лука в сметану, – сейчас у нас с тобой мозги по-разному молотят.

Пёстрый печально вздохнул:

– О чём речь? По-разному, конечно. У одного ромашки в голове, а у другого горюшка – греби лопатой… Наливай, Лукум.

После второй случилась третья. Потом Малой отправился жечь угли.