Помоги проекту - поделись книгой:
Вадим Цыганов
Приходите в мой дом. Разговоры по душам о России, о вере, о любви.Золотые хиты. — М.: Книжный мир, 2012.-304 с.
ЗАО «Книжный мир»
© В.Б. Цыганов 2012 ©Книжный мир 2012
ВСТУПЛЕНИЕ
Дорогие читатели! В этой книге собраны биографические очерки, рассуждения о нашей жизни, о России, о вере, о любви. Так же представлены тексты известных моих песен, стихи и эссе, которыми я дорожу не меньше. Я впервые выставляю их на широкую публику.
Тексты моих песен жили параллельно с творчеством разных композиторов. Писать их я начал довольно-таки случайно, и относился к ним скептически, скорее, с легкой иронией. И, возможно, зря.
Но вот со стихами уже совсем другая история. Меня всегда завораживала в поэзии необычайная концентрация мысли и ювелирное владении словом, а также эмоция и, конечно, душа, которая в настоящих стихах бьет через край. Ориентирами моими в разные времена были такие личности, как Лермонтов, Арсений Тарковский, Бодлер, Есенин, Высоцкий, Бродский, и Леонид Дербенев. Этого человека я хочу отметить отдельно. Потому, что он оставил неизгладимый след, как в моей душе, так и в русской поэзии. Заметьте: «Есть только миг между прошлым и будущим» — это больше, чем текст песни, это — великие стихи. Так вот, Леонид Петрович, пришел сам к нам с Викой и заставил настойчиво нас покреститься. Мы были некрещеные в то время. Он просил меня уйти в текстах и стихах от любого негатива. Мне было очень лестно, что он высоко ценил мои тексты, и очень обидно сейчас и грустно, что тогда я не нашел ни теплых слов, ни глубокой искренности в себе, и не смог поблагодарить его за все: за стихи и участие. Царство ему небесное! И огромное спасибо.
Наверно, вы понимаете, о чем он говорил со мной. Влияние Бодлера и Высоцкого, конечно же, чувствовалось в моем во всем раннем. И я, благодаря нему, можно сказать, сильно изменился. Еще раз — спасибо! Спасибо, и царство небесное.
А стихами я начал заниматься давно. Писал всегда с опаской, потому, что реально понимал, какие маяки стоят передо мной. Рукописи либо сжигал, либо они терялись сами собой. Но время шло, и, возможно, все бы так и закончилось, но по настоянию, вернее, под сокрушительным напором моей жены, я решился все же издать новый цикл своих стихов. И я надеюсь, что истинные ценители оценят, а просто любители получат удовольствие. Всего вам доброго.
ОБ АВТОРЕ
Вадим Борисович Цыганов — поэт, художник, продюсер, создатель и руководитель «Творческой мастерской В. Цыганова». Родился 30 мая 1963 года в маленьком городке Стерлитамак. Позже с родителями переехал в Волгодонск. После армии окончил актерский факультет ГИТИС (мастерская В. Андреева).
Работал в Театре им. Ермоловой и в Московском областном театре им. Островского.
Позднее ушел в шоу-бизнес, работал с группой «Ласковый май», создал коллективы «Гран-При» и «Море».
Писал постоянно. Стихи, очерки, сценарии.
Песни на его стихи можно услышать в исполнении Вики Цыгановой, Михаила Круга, Игоря Слуцкого, Сергея Куприка и многих других исполнителей отечественной эстрады.
ЗОЛОТЫЕ ХИТЫ
— Ну, да! Родилась я в Хабаровске, там же родилась моя мама, а папа у меня родился под Ленинградом, получил военное образование, и — на Дальний Восток, на Тихоокеанский флот. Детство у меня было совершенно беззаботным, я выросла в большой, очень дружной семье. У моей бабушки было восемь детей, а у меня — три тети, четыре дяди и мноого двоюродных братьев. Жили мы все вместе — молодые семьи, своих квартир не было, только строились, вот и росли гурьбой. Мы отмечали все праздники. Самым любимым и самым главным был день Победы. Бабушка с дедушкой строили Комсомольск-на-Амуре, а потом переехали в Хабаровск, и улицу, которую они застраивали сами, так и назвали — улица Победы. И была у нас добрая традиция: 9 мая около нашего дома, под огромной развесистой черемухой накрывали стол. И собирались все родственники, все соседи, приносили еду, у кого, что было, и отмечали этот праздник всем миром. Любой человек, который проходил в это время по улице, мог сесть за стол и выпить, и закусить.
А еще семья у нас была очень музыкальная. Моя бабушка играла на ложках, на балалайке. Дед играл на гармошке, на баяне, и они играли дуэтом. Я раньше считала, что все должны так уметь. Дед очень любил песню «Когда б имел златые горы». Он так ее голосил! В нашей семье многие получили музыкальное образование. Мы раскладывали народные песни на голоса и пели. Мне это казалось совершенно обычным делом. Это сегодня я понимаю, что уметь петь, иметь слух — дар Божий.
С братьями я часто ходила на рыбалку. А как-то, когда нам было по три года, мой двоюродный брат Вадим, увел меня на Амур. А это бешеная река с сильнейшим течением, с обрывистыми, крутыми берегами и мощными подводными течениями. В это время неподалеку проезжал брат дедушки и видит: двое белобрысых детей стоят по пояс в воде. Совсем маленькие дети, и рядом никого из взрослых. Ну, дедушка остановился, решил узнать, что здесь дети-то делают? Когда он уже спускался к реке, он понял, что детей он где-то видел, что дети, оказывается, еще и хозяйские — свои. Он к нам подбежал:
— Вадим, вы что здесь делаете?! Вы как здесь очутились?
На что мой трехгодовалый брат сообщил:
— Ик пить захотел…
Привел меня попить. И не куда-нибудь — на Амур! Чтоб уж точно напилась! Ну, в общем, дедушка нас — под мышку и домой. А там, конечно, все с ума посходили. И дорога-то неблизкая: надо было спуститься с одной горки, с другой горки. Пройти до реки приличное расстояние. Да еще ходят машины…
— Мама тогда еще училась в школе, а папа приехал в Хабаровск в отпуск, и они познакомились на танцах. Папа рассказывал поэтичную историю. Мама покупала билетик на танц. площадку, и тут папа ее и увидел: «она нагнулась к окошечку кассы, а из него светил свет, я увидел белоснежное лицо этой девушки, и был сразу покорен». Мама, действительно, у меня была очень красивой женщиной, а в юности — неописуемо. Она была любимой дочкой у дедушки, очень на него похожей. И папа целый год ухаживал, ходил к родителям, писал письма, стихи. И когда мама окончила школу, они сразу поженились. Правда, перед этим она поступила в педагогическое училище. Это было родительским условием. Но бабушка с дедушкой папу моего приняли сразу и любили его до конца дней. Папа у меня был очень веселый, компанейский человек. Очень добрый и рукастый! Он сам шил нам шубы, шапки, делал мебель. Он мог солить рыбу, выделывать шкуры. У него, действительно, были золотые руки. А еще у него было очень много талантов. Папа замечательно рисовал, у него был абсолютный музыкальный слух, он играл на пианино, на гитаре. И не просто на гитаре, а в джаз-банде на соло-гитаре. Его брали в Академию художеств Санкт-Петербурга без экзаменов, но дедушка, его отец, был очень строгим человеком и заядлым коммунистом. Он сказал: «Юрка, все эти композиторы, художники — они алкоголики, пьяницы! Ты пойдешь в военное училище!» И папа пошел. Хотя, пьяницы, конечно, есть везде.
А дома у нас висели картины, которые рисовал папа, у него удивительно получались пейзажи и портреты. У меня над кроватью висел портрет Бетховена, перерисованный папой. Я засыпала под его строгим взглядом. Потом, когда я училась в музыкальной школе, все время на него смотрела, и он меня вдохновлял!
— Училась я хорошо, учеба мне давалась очень легко. Я росла в такой любви, что заставлять учиться, меня было не надо. Конечно, любимым предметом была литература. Я всегда писала очень хорошие сочинения. И до сих пор иногда пишу: эссе, рассказы, путевые заметки. Вот так лежит, лежит у меня блокнот, я смотрю: так много листов! Сяду, чего-нибудь напишу. Стараюсь тренировать себя, не лениться. Вообще, родители дали мне хорошую внутреннюю дисциплину. Я все время делаю зарядку, слежу за тем, как я выгляжу и считаю, что это человека тонизирует. Тут можно вспомнить Чехова: «В человеке все должно быть прекрасно». Но на самом деле, у меня достаточно непростой характер. Я могу быть хмурой, злой, раздражительной, но моя задача — с этим бороться. Чтобы не омрачать этот мир своим унынием.
— Она у меня была достаточно поздняя, уже в институте. Мальчишки, с которыми я училась в школе, были мне абсолютно неинтересны. У меня был очень яркий отец, а, в основном, девочки ориентируются на отца, выбирая избранника. Хотя в школе был мальчик, который мне нравился. Спортсмен, красивый такой, высокий. А в музыкальной группе, где я пела, ребята были интересные, одержимые музыкой, но сказать, что я была в кого-то из них влюблена, — нет. Это были больше дружеские увлечения. Первая любовь — это уже второй курс института. Я была уже взрослой барышей. У всех на тот момент женихи были, даже дети рождались. А у меня — только первая любовь. Он учился в нашем институте, а сейчас это известный актер. Он многого добился, играет в очень популярном театре. На тот момент, он уже был женат, и у него был ребенок. Конечно, я долго боролась со своей любовью, плакала, переживала. Разбить семью я не могла, это не в моих правилах, я хорошо понимала, что такое — семья. Но нас Господь и развел, он институт окончил, а я еще училась. Потом была какая-то переписка, но и она быстро закончилась.
— Да, и первые песни, которые я пела, это песни Александра Морозова. Спустя тридцать лет я с ним встретилась и записала альбом «Синие мои цветы…». А моей дебютной песней, которую я пела в восьмом классе, была песня «Старый костер» на слова Леонида Дербенева,
У Бога случайностей нет.
— Да, я окончила Дальневосточный институт искусств, по диплому — актриса драматического театра и кино.
— Я второго куплета просто не знала. А мне студенты, работавшие в абитуриенте, сказали: «Да, обычно останавливают, дальше и не слушают». Ну, я и пошла успокоенная. Пою «Ой, ты, степь широкая». Спела первый куплет, не останавливают. Думаю про себя: «Ну, еще раз спою». И еще раз спела. Не останавливают! Пою третий раз и уже сама останавливаюсь. Спрашиваю: «Еще петь?» Декан за-возмущался: «Я же вас не останавливал, значит, пойте». Я как-то испугалась, говорю: «Ну, я уже три раза спела одно и то же». Они слегка смутились: «Ну, ладно, тогда хватит». Кстати, после первого курса я сама работала в деканате, и Ольга Дроздова как раз поступала в наш институт, а Дима Певцов учился с моим мужем. Вот так бывает! А когда я поступала, конкурс был больше 30 человек на место. Это же единственный такой институт на Дальнем Востоке. В принципе, в институт меня взяли только за второй тур и за высокую оценку в аттестате. Все экзамены я сдала на пятерки. Но дело в том, что, когда я поступала, у меня были зуткие тефекты реци (говорит, сильно шепелявя). У меня от природы неправильный, очень глубокий прикус. И я сильно шепелявила и не выговаривала половину шипящих. Меня взяли, в общем-то, вопреки.
— Это серьезное мое достижение! И, когда я уже пела, большой похвалой для меня были слова слушателей: «Какая у нее безупречная дикция!»
Ну, я пол года ходила к логопеду. Причем на логопеда надо было зарабатывать. И пока все девчонки еще спали, мне нужно было идти в театр, куда я устроилась уборщицей. И иногда идешь, ветер такой, холодно… Один раз я упала, отбила себе пятую точку, сижу на асфальте и плачу: все спят, а я должна идти зарабатывать, чтобы свои сепелявые буквы исправлять. Если я не успевала утром, то приходила убирать кабинеты вечером, после спектакля. Было достаточно поздно, спектакль заканчивался в десять, в начале одиннадцатого. И было страшно, театр был пустой, казалось, что из каждой кулисы кто-нибудь появится — оборотень или чудовище. А самое страшное и неприятное было то, что когда театр покидали люди, выходили крысы, и вот это был ужас! Город морской и крыс — просто валом. И как только становилось тихо, они носились по моим свежевымытым полам — жирные, откормленные! А я орала на весь театр и бегом убегала.
— Да, и считала, что петь я и так умею, учить меня уже нечему. В нашем институте был и вокальный, и музыкальный факультет, и художники учились. И все мы между собой общались. Позировали художникам, могли в оперетте попеть, в хоре у вокалистов — подрабатывали. К музыкантам ходили на сэйшн. Разностороннее было образование! И театр был прямо рядом с институтом. Но самое замечательное, что наш институт находился в одном здании с крайкомом партии, и у нас был совместный буфет. Кормили нас очень вкусно. Но на последнем курсе этот крайком переехал, а с ним уехал и буфет, и мы ходили через дорогу, питались в «Дальрыбе» — дальневосточное управление.
— Когда я получила диплом, нужно было куда-то устраиваться на работу. А тут как раз к нам приехал один мальчик. Он был из Москвы, и после консерватории проходил службу в дальневосточном оркестре. Он пришел к ребятам и говорит: «Я могу устроить в музыкальный театр, я дружу с режиссером, знаю Хачатуряна…» Он знал одного из руководителей «Еврейского музыкального театра». И я за это ухватилась, потому что этот театр относился к дальневосточному управлению культуры, находился в Бирабиджане, а артисты жили в Москве. И на четвертом курсе на зимние каникулы я решила поехать в Москву. Думаю, найду-ка я этого парня, вдруг он в Москве окажется, вдруг что-то и получится? Я в любом случае всегда ездила в Москву, в Санкт-Петербург, смотрела новые постановки, у нас это было заведено. Мы зарабатывали деньги на новогодних елках и ездили смотреть премьеры. И вот беру я билет, еду, звоню этому товарищу, и он оказывается в Москве. У него был десятидневный отпуск. Мы с ним встретились, он меня привел на Таганскую площадь в «Еврейский камерный театр». Я показалась худсовету, они долго совещались: как-то я не профессионально пою, но такая харизма, такой темперамент, так все убеждает! И меня взяли. Я, естественно, ликовала. О том, что ни жилья, ни прописки у меня нет, я даже не думала. Все — дорога в Москву открыта! Летом я приехала, сняла квартирку, начала работать в этом театре, счастью моему не было предела. И тут ситуация поменялась: падает железный занавес, театр начинают приглашать в другие страны. А коллектив был очень маленький: человек 25 вместе с руководством. Первые гастроли в Германию, — и половина коллектива не возвращается. Потом — Венгрия, Югославия, и театр практически распался, а я осталась без работы. Потом был «Московский молодежный театр», который относился к магаданской филармонии. И в этом был свой плюс, потому что у нас были северные ставки. Я была ведущей артисткой. Хорошо пела я одна, а в спектаклях было очень много вокальных партий, типа мюзикла. И я везде срывала аплодисменты, мне даже цветы дарили. Первые мои гастроли были по Колымской трассе. И когда меня сейчас пугают Колымой, Магаданом, я говорю «Ну-у, ребята!» Тогда мы объездили всю Колыму, выступали на золотых приисках для старателей. Я очень хорошо помню эти гастроли. Холод был собачий, мы ездили в «ПАЗике» или «УАЗике», спали на железных сиденьях, промерзали насквозь. А сценой у нас было что-то вроде сарая с лавками, занавес, похожий на занавеску, за ним — гримерки, туалет на улице. Но зато нам хорошо платили. Когда мы после Колымы приехали в Магадан, он мне показался просто земным раем. Была горячая вода, в номере было тепло. А так — одни сопки, ночью останавливаемся на стоянку, значит, столовка для старателей. И прилавок выглядел так: лежит какой-нибудь кусок жира, маргарин, замороженная рыба и золото — ювелирные изделия. На золото у тебя денег нет, и есть нечего. Романтика!
— Я впервые услышала о Вадиме в одной из таких гастрольных поездок. С утра вдруг такое возбуждение: «Ой, Вадим приедет!.. Вадим приедет… Цыганов приедет!» А я-то его не знаю, думаю: «Ну, приедет, и приедет». В труппе у нас были в основном ребята из ГИТИСа. И нас всего было человек девять или восемь — бременские музыканты. А директором у нас был очень продвинутый дяденька. Я работала одновременно и актрисой, и костюмером. И этот товарищ благополучно складывал мою зарплату костюмера к себе в карман, а мне платил мне только актерскую ставку. И вот, Вадим приехал и всех повел есть шашлыки. Он всегда был мужчиной состоятельным, денежным. С детства умел заработать деньги. Когда потом он мне рассказывал, как он нырял за рыбой под ГЭС в Волгодонске, доставал каких-то невероятных сомов под сто килограмм, будучи подростком, у меня сердце кровью обливалось. Я же могла никогда не увидеть своего мужа! Ну вот, времени до вечернего спектакля оставалось много, и он всех повел гулять по Сочи. А мне надо было гладить костюмчики, начесывать парички. Сочи, жара, все мокрое, потное, костюмы надо просто реанимировать. А все гуляли, отдыхали. И вот все возвращаются, наплавались, наелись. И этот самый Вадим кидает свое мокрое полотенце на мои поглаженные костюмы. Я его, конечно, задушить хотела! Но не могла, потому что расстроилась и плакала. Мне уже надо было гримироваться, а тут опять приходилось гладить костюмы. Когда он кинул, я не видела, но мне сказали, что это он сделал, как-то не подумал. А вечером, после спектакля опять было застолье, он всех потащил угощать пивом, вином, шашлыками. Я помню, что у меня был маленький бумажный стаканчик, в который я попросила его налить мне пива. Вот так я впервые увидела Вадима. А потом наш директор уехал в Америку, бросив нас на произвол судьбы, и театр распался. Наверное, я очень много денег ему заработала как костюмер! И тут опять возникла фигура Вадима Цыганова. Это было перед Новым годом. Мне позвонил его друг, Игорь: «Вика, это такой парень! Он известный менеджер. Ты должна срочно приехать». Тогда еще не было слова «продюсер», но уже появилось слово «менеджер», которое мне ни о чем не сказало. Но привело меня в легкую эйфорию и страх одновременно: что это такое? Я говорю: «Игорек, а ты знаешь, сколько сейчас времени?» Он: «Поздно, ну, не знаю…» «Половина третьего утра. Вы мне звоните и пугаете меня менеджером, который мне срочно даст работу. Давай, завтра мы созвонимся с этим менеджером, и я приеду». Я весь день ждала звонка. Он раздался достаточно поздно. Меня собирали все коммуналкой, прибарахлили — дали новую кофточку, брызнули на меня две капли духов. Местные алкоголики дали мне пять рублей. И я с улицы Лесной возле Белорусского вокзала, где я тогда жила, поехала к Вадиму в Медведково. А на пять рублей можно было доехать только днем. Я хорошо помню, что ехала на темно-синей восьмерке, и водитель очень возбужденно со мной разговаривал. Видимо, он за пятерку ехать не особо хотел, но имел на меня какие-то виды. И я стала ему рассказывать, что еду к известному менеджеру… и тут поняла, что водитель — пьян. Я всю дорогу сдерживала его, чтобы он не въехал куда-нибудь и не кинулся на меня. Ну, на улицу Полярную он меня довез, и там состоялась встреча с Вадимом.
— Очень деловым, активным, напористым и интересным мужчиной. И меня поразили его стихи. В первый же вечер, когда мы познакомились, я ему пела русские народные и казачьи песни. И видела, что на него это производит впечатление. Я почувствовала родственную душу, он не играл, не притворялся. Если люди любят джаз, западную музыку, ну, что бы им казачьи песни? Их душа на них не откликнется, а Вадиму это очень нравилось. Потом он стал мне читать свои стихи. У нас с Вадимом скоро будет серебряная свадьба, мы 25 лет вместе, и я сейчас хорошо понимаю, что это был момент откровения. Он не всем свои стихи читал, а тут — впервые видит девушку… Есть графоманы, которые чего-то там рифмуют, очень это любят и при любой возможности рвутся продемонстрировать свой необыкновенный талант. Вадик, действительно, талантлив и очень искренен в творчестве, но относится к этому спокойно. Когда он мне читал свои стихи, я плакала. Домой я тогда не поехала, была уже поздняя ночь, и Вадим предложил остаться у него. Он снимал однокомнатную квартиру, и, что привело меня в полный восторг, достал из шкафа крахмальные простыни, постелил мне чистую постель и сказал: «У меня есть диван, я на нем лягу, а ты — здесь. Не бойся, никто тебя не обидит». И ни с какими любезностями он ко мне не приставал. А я тогда хоть и рассталась с возлюбленным, но уйти мне пока было некуда, приходилось жить на одной территории в коммуналке.
Но сначала вопрос о любви, не стоял. Только работа. А когда мы с ним познакомились поближе, оказалось, что у Вадима, как и у меня, в тот момент была личная трагедия. Я одно время работала в Иваново, и так случилось, что у меня все стало рушиться: карьера, работа, любовь. Земля из-под ног уходила. С любимым человеком я поругалась и поняла, что уже навсегда. Было предательство, которое я не захотела и не смогла простить. Вот тогда я познакомилась с Евгением Павловичем Леоновым. Это очень яркая страница в моей жизни. Раньше были, да и сейчас, наверное, существуют, такие «халтурки», когда известные артисты приезжали в провинцию, устраивали вечера, творческие встречи. И вот, Евгений Павлович приехал, и мы с ним ездили, по колхозам Ивановской области, выступали. Люди сидели в телогрейках, в шапках, в валенках, и залы всегда были полные, такого великого артиста принимали «на ура». Я с ним играла два отрывка, и очень этим горжусь. А еще пела песню из «Белорусского вокзала», и ему очень нравилось мое исполнение. Он все время меня подбадривал. Потом с Евгением Павловичем я встретилась через шесть лет. Я уже была популярной певицей. Борис Ельцин в Кремле устраивал концерт для наших олимпийцев. А мне немножко не хотелось выступать, я была очень уставшая. Там был фуршет, Евгений Павлович сидел за столом, и я его сразу не увидела. Он сам меня узнал.
А в Иваново мы поработали с Евгением Павловичем дней пять, по три выступления в день, потом он уехал, а я поняла, что в театре мне делать нечего. С главным режиссером я не нахожу контакта. В театр я пришла, когда там был другой режиссер — Ефим Давыдович Табачников — человек, у которого я училась. Он глубоко разбирался в русской литературе, драматургии, был человеком по-настоящему творческим. А когда он ушел, новый режиссер стал вводить свои законы. Но как режиссер интересным не был. После Ефима Давыдовича он мне казался белой молью. И, кроме того, не совсем порядочно вел себя по отношению ко мне. В то время я дружила с Татьяной — художником по костюмам, она была цыганкой. В детстве, кстати, меня пугали цыганами. Бабушка говорила: «Вот приедет цыганская кибитка, тебя украдут и заставят воровать и петь». Я очень этого боялась. Петь-то я еще смогу, а воровать — это было и непонятно, и страшно. Как я буду воровать, если я не умею? И когда я оставалась одна, я выглядывала из-под ворот и запиралась на засов, чтоб цыгане не украли. И вот, эта Татьяна мне сказала: «Вика, сходи в храм, помолись и поставь свечку Николаю Чудотворцу». Для меня тогда это было не совсем понятно, но я пошла. В храме никого не было, служба уже закончилась. В этот день как раз был праздник Николая Чудотворца. И я долго-долго плакала, жаловалась на свою тяжелую судьбу. Деваться мне было некуда. Домой вернуться не позволяли гордыня и тщеславие. Я же уехала Москву покорять. Все — я должна быть первой. Испытание гордыней, амбициями — очень сложное. А в храме было так тепло, уютно, и в какой-то момент я почувствовала, что мне стало легче. Я ушла утешенной и спокойной. В театре я написала заявление, взяла билет и уехала в Москву. И сразу же познакомилась с Вадимом. Вот этот ночной звонок Игоря раздался через два дня после того, как я приехала. А Вадима как раз в то время оставила любимая девушка. Он с ней учился в одной школе, помогал ей поступать театральный институт. Вадик был очень способный, талантливый, его брали во все ВУЗы, а ее никуда не брали. И он везде носился с ней, устраивал ее, и вдруг она ему объявляет, что уходит с одним известным театральным администратором.
— Сначала он хотел меня куда-нибудь пристроить. Водил в разные коллективы, к разным продюсерам. Как-то Вадим привел меня к одному очень известному человеку, и тот слишком уж заинтересовался моей личной жизнью. Что моего будущего мужа задело, хотя, у нас тогда были братско-сестринские отношения. И Вадим решил: «Я буду сам делать. Что они… какие-то… будут там еще…» Ну, видимо, так рассудил, что и девка, вроде, видная, и поет хорошо, и всем нравится — такое самому пригодится!
А однажды мы с Вадимом пришли в театр на Малой Бронной к Юрию Прялкину. Юрию я очень понравилась, он сказал: «Хорошая девчонка, давай попробуем ей что-то написать». И Вадим стал писать для меня. Возникла группа «Море». С песней «Каравеллы любви» мы попали на «Песню года 89». А попали через радио. На «Маяке» была передача, что-то вроде «стола заказов», куда люди писали письма с просьбами, чтобы прозвучала их любимая песня. И «Каравеллы любви» заняла первое место. Мы тогда обошли Аллу Пугачеву с «Озером надежды». Интересно, что мы ездили в Болгарию на рокерский фестиваль. Хотя группа была совершенно попсовая, романтическая. Но принимали очень хорошо. Мы, когда приехали, попали в серьезную аварию. И на следующий день я вышла с завязанной рукой, перевязанной ногой, но в рокерской куртке — косухе, и так зажигала, что рокеры сидели, боялись пикнуть!
А через какое-то время Вадим предложил мне руку и сердце, и я стала Цыгановой.
— «Море» — это сольный коллектив, пела только я, остальные — музыканты, которые работают со мной до сих пор. Мы просто поменяли фамилию!
— Я — дочь офицера. И я всегда пела песни для военных. У меня в первом же альбоме была песня «Андреевский флаг», потом была песня «Золотые погоны».
Некоторые люди просто придумывают себе имидж и создают под него репертуар. Мои песни — это часть моей души, это не придуманный образ. Поэтому, когда началась война, я должна была поехать. Мне нужно было понять, что это такое, мне нужно было поддержать ребят, которые там проливали кровь ни за что. Кавказ — это рана, которая не утихает, из которой все время хлещет кровь. И война просто искалечила мою душу. Я даже хотела оставить сцену, уйти.
— Когда я побывала на войне, я поняла, что в мире нет справедливости. А Бог — не в силе, Бог — в правде. Огорчала меня и ситуация в шоу-бизнесе. Платить деньги за то, что мне Бог дал талант, я не хотела. И при этом видела в первых рядах совершенно бездарных людей. Тяжелый был момент. Я не хотела больше не петь. Но приехала в Оптину Пустынь на службу и познакомилась со старцем Илией. Он не знал, кто я. Да, я и не рассказывала, я просто каялась в грехах, говорила о том, что у меня сильно болит душа, что я не хочу жить по законам, которые диктует мир. Каждый человек проходит свои испытания. Один — потому что совершает смертные грехи — грабит, убивает. А другой — мучается, как я, потому что отчаялся. Отчаянье — тоже смертный грех. Батюшка меня утешал и спросил, чем я занимаюсь в жизни. Я рассказала, что пою песни. Он спросил, о чем я пою. Я сказала, что пою о России, об офицерах, о простых людях, о жизни — разные песни. Мне жизнь интересна во всех своих проявлениях. И батюшка сказал: «Нет, нет, ты еще попой, послужи, потому что талант — это от Бога, его надо честно отрабатывать». И вот по прошествии десяти лет, я понимаю, насколько старец был прозорлив. Ничего другого в жизни я делать не умею. И если то, что я делаю, находит отклик, значит, я занимаюсь своим делом.
Мне грех жаловаться на мои залы, они всегда полны. И я батюшке очень благодарна за то благословение и за его мудрость. Работа мне приносит радость, удовлетворение. Выходя на сцену, я стараюсь эту радость аккумулировать, утверждать в людях надежду, веру, любовь. Для этого Бог и дает талант, а через него возможность обратиться к людям. Как сказал мне батюшка: «Делай все, как для Бога».
— Да, никак не отношусь. Я этим давно уже переболела. Что тут можно сделать? Только ударить талантом по бездарности. Как я сказала своим балалаечникам: «Давайте, ударим балалайками по гламуру!» Я своей профессии училась, оценку своего мастерства я слышала от великих людей: Изабеллы Юрьевой, Евгения Леонова, Юрия Любимова. И для меня руководители телеканалов — не самые высокие арбитры. Когда я на концерте пою романсы, на которые, меня благословила Изабелла Юрьева, у меня зал стоит. Я знаю цену деньгам и не хочу платить за бездарные эфиры, в которых сидят люди с резиновыми лицами и хлопают друг другу. Мне это не интересно. Я — за творческий кипеж! У меня был концерт, где я работала с оркестром «Душа России» с замечательным дирижером Владимиром Шкуровским. Я не ходила, я, как на крыльях летала, я получала от работы колоссальное удовольствие.
— Меховой верхней одежды, эксклюзивной женской, детской и мужской! Наверное, от папы талант перешел. Вообще, у меня еще дедушка шил верхнюю одежду. И не просто, а на заказ для высокопоставленных чиновников. И поскольку детство было, хоть и счастливое, но малоденежное, шили все сами. А я еще и в театральную студию ходила и в музыкальном ансамбле пела, естественно, мне хотелось интересно выглядеть, придумывать на каждый вечер что-то новенькое. А мех — потому что я выросла на Дальнем Востоке, а там все время холодно. Нас кутали в десять шаровар, в валенки, в шубы, мы ходили, как какие-то непонятные снеговики. И мне все время хотелось сделать что-то теплое, но вместе с тем удобное и очень красивое. Я люблю наряжать своих клиентов. И мне нравится втягивать их в творческий процесс. Мои клиенты — люди состоятельные, они могут купить любую брендовую вещь, и мне очень приятно, что они приходят ко мне. Авторские вещи интересны, их создание — процесс больше творческий, хотя достаточно прибыльный. Я со своими клиентами всегда обговариваю, что часть денег обязательно идет на благотворительные цели, и людям это нравится.
— Есть и постоянные. Я уже много лет дружу с Валаамским подворьем, там есть детские дома, в самых нищих районах Ярославской области, и я перевожу туда деньги. На мебель, на лекарства, на подарки.
Мы строим уже не первый храм. Деревне Мышецкая, где я проживаю, — это усадьба Дениса Давыдова. В 1947 году там был взорван храм Покрова Божьей Матери, и вот мы сейчас его строим заново. Он очень светлый, просторный, в нем уже идут службы. Вадим является старостой, и на строительство храма идут достаточно крупные средства.
— В юности у меня была мечта — жить на Тверской — на самой центральной улице Москвы. И она сбылась, мы там жили, а потом решили строить дом. Выбрали Ленинградку — наше направление. Поближе к родине! Кстати, клип на песню «Любовь и смерть» снимался рядом — в Фирсановке. А это усадьба бабушки Лермонтова. Кроме того, здесь были остановлены фашисты. Митрополит Крутицкий и Коломенский, Ювеналий, в день Николая Чудотворца служил в нашем храме, посетил строящийся храм и сказал, что это место уникальное. Мы все здесь делаем с любовью и верой.
Поделиться книгой: