Подпольная кличка — Михаил

Это была хорошо отрепетированная речь, где продуманы каждая интонация, каждый жест. О сложности жизни, о бессмысленности попыток переделать мир, об увлечениях молодости, об иллюзиях, от которых нужно вовремя избавиться…

— Я — жандарм, но я во многом понимаю вас, революционеров, хотя это может показаться странным. Я тоже вижу, что не все у нас в России устроено так, как этого бы, хотелось. Понимают это и в правительстве и готовят сейчас широкие реформы. Но революционеры своими неразумными действиями могут все испортить…

Я чувствую, вы умный человек и можете смотреть на вещи реально. И вы могли бы и помочь усовершенствованию России, и спасти свое будущее. В моих силах не дать. вашему делу дальнейшего хода… Но для этого вы должны оказать нам некоторые услуги. Нет, не подумайте, что я склоняю вас к предательству. Дело вовсе не в этом. Правительство, готовя реформы, хочет мира со всеми, в том; числе и с революционерами. Но оно должно знать намерения революционных организаций, настроение революционеров. Никаких имен, адресов. Подумайте об этом…

Подгоричани повернулся к арестованному, наткнулся на его взгляд и замолк на полуслове: так смотрят на нечаянно раздавленную гадость.

Граф отдернул глаза, нажал на кнопку звонка и, когда в дверях появился жандарм, не глядя на арестованного, сказал:

— Уведите.

Оставшись один, Подгоричани долго ходил по кабинету, а затем принялся дописывать протокол допроса.

«1905 года 31 января в городе Екатеринбурге я, отдельного корпуса жандармов ротмистр Подгоричани, допрашивал нижепоименованного в качестве обвиняемого, который показал: «Зовут меня Борис Антонович Чистяков».

О своих летах, месте прописки, звании, местожительстве здесь в городе Екатеринбурге и вообще, а равно по другим пунктам, означенным в настоящем протоколе, Чистяков отказался объяснить что-либо. На предъявленные ему обвинения Чистяков заявил, что он ничего не желает отвечать по этому поводу…

Подписать настоящий протокол назвавшийся Чистяковым также отказался и не объяснил причины».

Следствие по делу Уральского комитета РСДРП затянулось. Экспертиза установила, что паспорта, которые предъявили арестованные (за исключением С. А. Черепанова), были фальшивыми. Продолжать следствие, не выяснив личность каждого из арестованных, было нельзя. Между тем, екатеринбургским делом заинтересовался департамент полиции и запросил фотографические карточки арестованных.

20 февраля Подгоричани вынужден был ответить в Петербург:

«Карточек пяти нелегальных, задержанных в Екатеринбурге, нет, сниматься отказались… Надо ли сообщать наружный вид?»

Подгоричани вызывал арестантов к себе, приезжал в тюрьму сам, убеждал, уговаривал, угрожал. Комитетчики только посмеивались.

А между тем…

«Протокол 1905 года марта 26 помощник начальника Екатеринбургской тюрьмы Конюхов составил настоящий протокол о нижеследующем.

Сего числа старший надзиратель Завиралов заметил в нижнем этаже в карцере, двери которого были открыты для дезинфекции, спрятавшегося арестанта Кулькова, которого и вывел в коридор. В последнем находился я, Конюхов. И так как карцер расположен против одиночек с политическими арестантами и последними могло быть что-нибудь передано или наоборот, то я, Конюхов, совместно со старшим надзирателем Завираловым обыскал Кулькова, у которого оказались спрятанными в борту бушлата две стальные пилки для резки металла, ввиду чего мною немедленно приступлено было к обыску в камерах политических арестантов…

При тщательном обыске Чистякова у него найдено: в кармане новый перочинный нож, в рубашке зашитые деньги 9 руб. И в брюках 4 р. 90 коп., а в сапогах между подклейками голенищ паспортная книжка на имя коллежского асессора Сергея Афанасьевича Домрачева, у Белевского же в кармане визитки письмо в конверте без адреса, а в пальто оказался зашит паспорт… на имя мещанину Павла Андреевича Соколовского.

При осмотре камеры, в которой находились Чистяков и Белевский, оказалось, что одна половина пола пропилена тонкой пилой в двух местах и места прореза затерты мастикой из мыла под цвет краски пола. При подъеме вырезанной половицы под ней ничего не было найдено, а лишь были заметны в цементированном накате следы подкопа. Доски двух кроватей приспособлены к устройству лестницы, причем в досках прорезаны небольшие отверстия для вставки ступенек. Последние найдены в печке, в душниках которой и стенных вентиляторах спрятаны веревочные вожжи, две железные кошки (четыре крюка соединены между собой), в золе печи винты (шурупы) 1 ½ вершка длины и тонкий подпилок. В кринке молока обнаружены самодельный ключ к замку и буравчик для сверления дерева.

Оконные же решетки и рамы в камере оказались целы…»

Следствие зашло в тупик. Все усилия графа натолкнулись на упрямство арестованных. Мало того — они использовали любой промах ротмистра, самое мелкое его отступление от законного ведения следствия, посылая прокурору один протест за другим. Хочешь не хочешь, а эти протесты приходилось разбирать. Граф уже не знал, как и вести себя. Спасибо, надоумил помощник прокурора. И вот однажды ротмистр объявил комитетчикам, что если не назовут своих настоящих фамилий, то их без всякого суда и следствия отправят за бродяжничество на каторгу.

Арестованные согласились посоветоваться.

Так через два месяца 6 апреля 1905 года появился Второй протокол допроса Михаила:

<<Обвиняемый… в дополнение своих объяснений от 31 января показал:

«Я именовался раньше Борисом Чистяковым. Прошу писать за меня ввиду моей болезни. Зовут меня Никифор Ефремов Вилонов, 22 года, православного вероисповедания, происхожу из крестьян Тамбовской губернии, Моршанского уезда, Печаевской волости, село Кутли, откуда получил паспорт в 1902 году. Холост. Родился я в городе Моршанске, в Соборной церкви крещен в 1883 году в феврале месяце. Слесарь. Личность мою может удостоверить департамент полиции ввиду того, что в 1903 я привлекался за участие в стачках в городе Киеве. Родственные связи указать не желаю, ровно как указать место моего жительства, так как я не имею постоянного местожительства. На иные какие-то ни было вопросы о моей личности и по обстоятельствам дела отвечать не желаю».

Как ни бился ротмистр Подгоричани, ничего больше о Михаиле он не узнал.

Глава третья

У калужского учителя Семена Макаровича Пшенай среди учеников были свои любимцы. Он никогда не показывал этого в классе, но после занятий, что называется, отводил с ними душу. Без этих разговоров с мальчишками он просто не мог прожить. В свое время Семен Макарович вдоль и поперек изъездил Россию, всего насмотрелся. Был он из тех русских интеллигентов, что не могут относиться равнодушно к страданиям других, поэтому и в других ценил отзывчивость. Сильнее всего привязался он к сыну маляра Вилонова. Может быть, потому, что чувствовал в рослом парнишке дерзкую силу, которой не хватало ему самому. Никифора уличные сверстники признали своим атаманом — во всех играх и забавах он был первым: мог одним ударом вышибить городошную фигуру, наперед других прыгнуть с высокого обрыва, а за дело и крепко поколотить. И в классе железнодорожного училища, где преподавал Семен Макарович, он первый: учеба давалась ему легко.

Никифора тоже тянуло к учителю. В семье, на Московско-Ямской, часто было не до него. Дом маляра железнодорожных мастерских Ефрема Вилонова — обыкновенная крестьянская изба, треть ее занимала русская печь. Всякому, кто заходил в нее, было ясно: здесь уже не бедность — нищета. В углу иконы, у окна ничем не покрытый стол плотницкой работы, рядом длинная скамья и табуретка. Около стены широкая кровать, на которой нет ни матраса, ни простыней, ни одеяла — на досках только куча барахла из старой одежды. Здесь да на печке и спала вповалку многочисленная семья Вилоновых (сами да пятеро детей). Когда все уходили из дома, дверь на замок не закрывали — вор не смог бы поживиться, пожалуй, и куском хлеба.

Детей родители по-своему любили, смышленого Никифора, когда тот окончил двухклассное училище, несмотря ни на что, решили учить дальше, вывести в люди. Но между собой ссорились, часто были пьяны, и, пожалуй, мать чаще отца: она пристрастилась к водке еще в Моршанске, где с пятнадцати лет работала на махорочной фабрике. Когда начинался пьяный скандал, Никифор исчезал из дома и до позднего вечера пропадал у любимого учителя. Он прибегал к Семену Макаровичу и с другими тревогами и бедами.

Так было и в тот день, когда полицейский избил соседа-инвалида. Напившись, тот начинал на всю улицу крыть матом начальство, а иногда добирался даже до высочайшего имени. Вот и теперь сосед валялся на пыльной дороге, выкрикивая что-то сквозь пьяные слезы, а подоспевший городовой бил его кованым сапогом и ритмично повторял: «Вот тебе, вот тебе, вот тебе…»

Никифор почувствовал, как у него закипело внутри. Разъяренный, не чувствуя себя, он набросился… на городового, но получил такую затрещину, что отлетел к забору. Он бросился бы еще, если бы городовой, взглянув в гневное мальчишечье лицо, не ушагал вдруг прочь.

Никифор долго ходил тогда по улицам, вздрагивая от незнакомого щемящего чувства. Уже стемнело, когда он остановился перед губернаторским домом. Из ярко освещенных окон неслись звуки оркестра, мелькали беззаботно танцующие пары. «Бал в пользу голодающих», — вспомнил он афишу на тумбе. Рука его подняла с мостовой камень и запустила в сверкающее окно…

Никифор пришел к Семену Макаровичу поздно, но они еще долго проговорили в тот вечер. А уходя, Никифор унес за пазухой «Подпольную Россию» Степняка.

Калуга в конце прошлого века — это типичное захолустье, хотя и губернский центр. Благодушно по вечерам звонили колокола церквей, а на заросших травой улицах мирно разгуливали куры. Тихо и однотонно жили здесь люди. Жандармские отчеты тех лет начинались стереотипной фразой: «Население губернии питает глубокие чувства верноподданической преданности и любви к Государю Императору и его августейшему семейству и ко всем велениям Государя Императора относится с совершенным доверием».

Но и здесь, в провинциальной глуши, под покровом внешней покорности уже рождались проекты Циолковского о покорении космоса, вынашивались планы переделки мира.

Приближался XX век, век невиданных социальных потрясений, век великих надежд и разочарований. Встревожено было и спокойствие калужского обывателя. Слухи о стачках рабочих, крестьянских бунтах, студенческих беспорядках будоражили умы, вызывая беспокойно-настороженное ожидание перемен. Появлялись новые непривычные люди с дерзкими мыслями. На рубеже веков судьба с помощью департамента полиции забросила сюда А. В. Луначарского, И. И. Скворцова-Степанова, А. А. Богданова, Р- А- Руднева… Они и здесь, под надзором полиции, жили интенсивной умственной жизнью. В калужских интеллигентных кругах фрондировали высланные из Москвы студенты. Появилась нелегальная литература, на вечеринках стали говорить о политике.

После училища Никифор стал работать техником в железнодорожных мастерских. Здесь-то он и познакомился с Иваном Никитиным, сыгравшим немалую роль в его жизни. Никитин был постарше, кое-что повидал на своем веку, был дерзко-умен и начитан, в Калуге состоял под надзором полиции. Они стали приятелями. Однажды Иван позвал Вилонова на заседание нелегального кружка.

Никифор был разочарован. Он ожидал увидеть таинственное подземелье, где загадочные революционеры обсуждают план вооруженного восстания или, по крайней мере, террористического акта, а попал в уютный, утопающий в сирени домик, где хрупкая девушка певучим голосом рассказывала о капитале, производственных отношениях и прибавочной стоимости.

Он был нетерпелив. Ему уже надоели разговоры, хотелось действовать, хотелось перевернуть, переделать мир по-своему. И когда Екатерина Рерих — высланная из Киева пропагандистка — предложила самим издать к 1 Мая прокламацию для рабочих, Никифор загорелся. Наконец-то настоящее дело!

Вместе с Рерих он поехал в Киев за гектографом. По дороге с горящими глазами слушал ее рассказы о киевском подполье. Он интуитивно почувствовал мир близких ему людей, ему захотелось быть с ними, быть похожим на них, с ними вместе бороться.

Гектограф привезли. В апреле в Калуге появилась первая прокламация. И в апреле же в жандармских бумагах появилась запись: «Установить над техником токарного цеха железнодорожных мастерских Никифором Вилоновым негласное наблюдение».

В мае 1902 года уехали В Киев Рерих и Иван Никитин. После их отъезда Вилонов заскучал. Он чувствовал, что ему не хватает не только друзей, но и атмосферы опасной и таинственной революционной работы. На лето уехали из Калуги и многие Другие члены кружка. Город опустел и притих. А натура Никифора требовала немедленных действий. И он не выдержал. В конце лета он берет расчет и оставляет маленький домик на Московско-Ямской улице.

Глава четвертая

Ранний теплый вечер. На киевских бульварах буйствуют осенние краски. Дома, деревья, люди кажутся удивительно четкими. Как будто их обвели по краям остро отточенным карандашом. Воздух настолько прозрачен, что даже у далеких предметов резкие грани.

Никифор идет по мостовой так уверенно, что обычно языкастые извозчики молча объезжают его. Шагается легко, все ясно и просто.

Месяц назад он приехал в Киев. Удачно сдал пробу на слесаря и поступил в мастерские Юго-Западной железной дороги. Работа Никифору нравилась — он был сильным и ловким парнем. Но все хорошо в меру. За двенадцать часов он так изматывался, что первые дни, приходя из мастерских в свою каморку, сразу же бросался в кровать до утреннего гудка. Впрочем, многие рабочие так и жили: работали, ели и спали. На большее просто не хватало сил.

Но за последний год настроение рабочих изменилось. Промышленный кризис обнажил многое, и многим стало ясно: жить так, как жили до сих пор, невозможно. И уже не было прежней покорной почтительности к Качалову. Никифор жадно прислушывался к слухам, будоражившим город. Рассказывали о побеге одиннадцати политических из Аукьяновской тюрьмы, посылке с изработанным шрифтом тайной типографии, которую киевские социал-демократы отправили начальнику жандармского управления генералу Новицкому. Слухи эти возбуждали Вилонова: хотелось и самому делать дерзости.

Однажды мастер по распоряжению начальника мастерских послал Вилонова на какую-то квартиру для ремонта ванны. Никифор явился по адресу и принялся было за работу, но, узнав, что здесь живет начальник железнодорожного жандармского управления, молча забрал инструменты и ушел.

В цехе кое-кто обозвал его мальчишкой. Но многие рабочие одобрили Никифора. И не просто одобрили, а заявили: пусть только кто-нибудь из слесарей починит жандармскую ванну…

Начальнику мастерских пришлось приглашать слесаря со стороны.

Никифор часто вспоминал рассказы Рерих. Он чувствовал, что где-то рядом работают комитетчики, и начал искать их. Нашел через своего калужского приятеля Ивана Никитина.

И вот теперь он шел по Елизаветинской на первую встречу. Придет к Владимиру и скажет:

— Вам нужны верные люди. Можете на меня положиться.

И для начала попросит кружок…

— Ну и о чем же ты будешь говорить?

— Да уж найду о чем.

— А все-таки?

В течение двух часов Владимир «выворачивал» Никифора. Итог оказался плачевным:

— Тебе, брат, сначала самому учиться надо, а уж потом учить других.

— Стоит ли много мудрствовать, — не сдавался Никифор. — Самое важное — бить врагов рабочего класса. А это я смогу…

— Не ты, брат, первый начинаешь, Борьба эта стара, как мир. Издавна в головах и сердцах угнетенных то теплилась, как искра, то вспыхивала буйным пламенем мысль о свободе и жажда другой, настоящей жизни. И когда жар ее становился невыносимым, они брались за оружие и бросались в отчаянный бой.

Еще ни разу борьба не кончалась полной победой восставших. А мы собираемся победить. Но сделать это очень Не просто. Классовая борьба — это целая наука. Одной страсти, брат, здесь мало.

Никифор медленно шел домой по ночным улицам. Темнота размыла очертания предметов, и они потеряли свои четкие контуры. Десятки вопросов, заданных Владимиром, вспыхивали в мозгу и оставались без ответа…

Брошюру Ильина «Что делать?» Никифор одолел за три вечера. И опять, как после разговора с Владимиром, ему стало стыдно. Он был всего-навсего самоуверенным мальчишкой. Но он сделает из себя настоящего революционера. Теперь он знает, каким должен быть, знает, что делать. Вилонов и раньше читал нелегальные брошюры, но эта была первая, которая заставила его так серьезно отнестись к революционной борьбе. Он много думал об авторе, пытался представить его. Хотелось встретиться и по душам поговорить с человеком, который так здорово помог ему.

В каморке Вилонова появились Кампанелла и Маркс, Фейербах и Плеханов, Бебель и Михайловский. Несмотря на усталость после работы в мастерских, несколько часов вечерами он проводил за книгами. Менее крепкий организм не выдержал бы такой нагрузки. Но у Никифора было сильное молодое тело, зоркие глаза и упрямый характер. Его мозг оказался на редкость вместительным. Казалось, он раньше дремал и теперь, проснувшись, заработал с удивительной энергией. Он жадно впитывал и переваривал новые мысли и факты, ища ответы на мучившие вопросы. Книги раздвинули перед Никифором мир. Он узнавал, как билась человеческая мысль в поисках истины. Он соприкасался со страданиями и муками людей, стремящихся к гармонии и красоте. И в нем тоже проснулась и ожила мечта тысяч предков. Через книги он познакомился с людьми, которые зарядили его беспокойной духовной силой. Он почувствовал себя членом великой семьи еретиков, прочно и навсегда породнился с ней…

По совету Владимира он стал посещать его пропагандистский кружок, ходить на семинары профессора Булгакова в университете и политехникуме. Усевшись куда-нибудь в угол, часами слушал бесконечные споры между материалистами и идеалистами о религии и социализме. Он не все еще понимал, но уже начал критически оценивать чужие мысли, следить за логикой и аргументами, отличать софизмы от истинных мыслей…

В цехе стали с уважением прислушиваться к молодому слесарю, который не только страстно, но и убедительно говорил о рискованных вещах. Никифор начал приносить в мастерские нелегальные брошюры и листовки, раздавал их товарищам. Но иногда при этом забывал о всякой осторожности, за что однажды его довольно резко и отчитал Владимир. Никифор обиделся: посмотрим, какой ты сам конспиратор!

Последнее время с Владимиром он встречался почти каждый день: на заседании кружка, на явочной квартире. Но Владимир для него и многих других оставался тайной: никто не знал ни его настоящего имени, ни где он живет, ни чем занимается в остальное время.

И Никифор решил выследить его. После занятий он первым вышел на улицу и спрятался за дерево. Когда появился Владимир, Никифор последовал сзади. Пройдя квартала три, Владимир свернул за угол. «Сыщик» бросился за ним: по улице шли редкие прохожие — Владимира не было…

Недели три Никифор гонялся за Владимиром. Тот исчезал в проходных дворах, менял направления и трамваи и пропадал.

Для Вилонова это было увлекательной игрой и вместе с тем школой конспирации. Преследуя Владимира, он неплохо усвоил и технику слежки, и способы избавиться от нее. И вот однажды он ворвался в мансарду, где жил Владимир, с ликующим криком:

— Так вот где ты живешь!

У Владимира вытянулось лицо: он подумал было невесть что. Но, вглядевшись в сияющую физиономию «шпика», успокоился.

Вилонов со всей искренней страстью юности отдавался революционной работе. Он бредил героями «Народной воли», Оводом, Спартаком… Прочитав «Овода», он записал в своей тетрадке:

«Вот таким должен быть революционер. Опасность, а иногда и болезнь не должны быть препятствием делу, если оно не терпит: физическую боль можно превозмочь. Революционер… не должен иметь личной жизни, если она несовместима с интересами партии».

Когда однажды Владимир пригласил его в пивную, то он совершенно искренне удивился:

— Разве революционер имеет право пить пиво?

Никифор гордо шагал между жандармами по двору мастерских. Первый арест. Теперь он настоящий революционер. Рабочие провожали его сочувственными взглядами.

Когда захлопнулась дверь одиночки, он долго стоял посреди камеры. Небольшой стол, привинченный к стене, железная койка, над головой маленькое окошко, сквозь которое виден клочок неба, переплетенного решеткой. Легендарная Лукьяновка… Здесь сидели землевольцы и народовольцы, отсюда бежал с товарищами Михаил Фроленко, отсюда повели на казнь Розовского и Валерия Ооинского, отсюда полгода назад одиннадцать совершили смелый побег, встревоживший жандармов всей России…

С волнением и любопытством рассматривал он трещины и царапины на серых стенах. Тонкие пласты штукатурки — словно страницы чужих жизней. Ему показалось, что с них смотрят тени бывших узников и приветствуют его, продолжателя их дела. На стене целая летопись чувств, надежд, разочарований. Фамилии, даты, надписи и даже стихотворение:

И за стеной тюрьмы — тюремное молчанье, И за стеной тюрьмы — тюремный звон цепей, Ни мысли движущей, ни смелого воззванья, Ни дела бодрого в родной стране моей! Идет за годом год. Порою весть приходит; А что несет та весть в глухие норы к нам? Все тот же произвол людей в оковах водит, Все тот же молот бьет по рабским головам. Иль все ты вымерло, о молодое племя? Иль немочь старчества осилила тебя? Иль на священный бой не призывает время? Иль в жалком рабстве сгнить ты бережёшь себя?

На каменном полу впадины, выбитые ногами прежних узников. Может быть, годами ходили они здесь из угла в угол. По их следам Вилонов прошелся несколько раз по камере…

Через три недели Никифора выпустили. На прощание тюремный надзиратель сказал:

— Дерзок ты, парень. Боюсь, что опять придется с тобой встретиться…

Из мастерских его уволили как неблагонадежного. Несколько дней искал новую работу, но везде был один и тот же ответ. Работы и в самом деле не было: промышленный кризис продолжался. К тому же его фамилия попала в черный список, а какой хозяин рискнет брать на работу заведомого бунтовщика да еще в такое беспокойное время. Никифор махнул рукой на дальнейшие поиски и окунулся в партийную работу и книги.

Надзиратель оказался прав.

Из жандармских донесений:

«19 марта были получены сведения, что… социал-демократическое собрание должно состояться в тот же день в г. Киеве в доме № 26 по Оболонской улице в квартире некоего Хайкина.

Учрежденным вследствие чего за названным домом наблюдением было установлено, что между 7 и 8 часами вечера 19 марта в ворота означенного дома прошло около 15 человек, соблюдавших при этом особые предосторожности, а у ворот время от времени появлялись поставленные сходчиками дозорные.

На этой сходке заготовщик Лазарь Люльков высказался за созыв массовых сходок в целях выяснения рабочими необходимости устройства в этот день демонстрации, а затем привлеченный уже к дознанию рабочий Никифор Вилонов, на которого была возложена пропаганда среди рабочих железнодорожных мастерских, настаивал на проекте и устройстве за городом в Голосвеевском лесу 22 сего марта массовой сходки, причем от самого леса до городского предместья Демеевки должны были стоять дозорные, из них два человека должны быть на велосипедах, а несколько со свистками для отвлечения полиции в сторону, противоположную от места сходки. На этом сходка была прервана появлением чинов полиции…

При обыске как лично у Вилонова, так и в его квартире ничего преступного не найдено.

По агентурным сведениям, Вилонов явился на сходку в качестве представителя железнодорожных и заводских рабочих.

…Вилонов не признал себя виновным в бытность на сходке, ссылаясь на то, что попал в ту квартиру, где был арестован, случайно.

Вообще, дал показание ложное и уклончивое.

Характерно, что он явился на сходку, где был задержан 19 марта, всего через 8 дней после его освобождения из-под стражи по первому делу».

Аукьяновская тюрьма доживала свой «золотой век». Несколько поколений революционеров завоевало в ней «свободную жизнь». Уступки делались, конечно, не даром Тюремные чиновники (как и чиновники других ведомств) вовсе не чурались взяток. Этим пользовалась богатая и влиятельная родня некоторых заключенных. Погребок вина, ящик заграничные сигар — и «недремлющее око» стражей тускнело,

Ликифор Вилонов. 1903 год. Жандармский снимок

Главное благо Лукьяновки — право «открытых дверей» в дневное время. Это означало общение заключенных друг с другом. Пожалуй, нигде на воле Вилонов не смог бы одновременно встретить такое количество интересных людей, ибо здесь, в Лукьяновке, собрались представители всех революционных партий России. И больше всех было социал-демократов — искровцев.