Помоги проекту - поделись книгой:
И. Шакинко
Подпольная кличка — Михаил
Глава первая
День жандармского ротмистра графа Подгоричани начался как обычно — с просмотра донесений агентов. Привычно придвинув к себе папку с бумагами, раскрыл ее и удовлетворенно усмехнулся — среди донесений лежали прокламации. Бегло просмотрел одну из них — явно заграничное издание. Зато листовку «Ко всем уральским рабочим!» он внимательно прочитал и Даже подчеркнул цветным карандашом подпись:
Подгоричани поднялся с кресла, прошелся по кабинету. Остановился у окна, за которым металась январская метель, прислушался к дерзким ударам ветра.
Наконец-то! Он ждал этого несколько месяцев. В прошлом, 1904 году, когда он прибыл в Екатеринбург, жандармское управление проводило большую операцию. Графу не пришлось в ней участвовать. А жаль. Эсдекам устроили тогда Варфоломеевскую ночь. Они и не догадывались, что на их конференции в Нижнем Тагиле заседал агент охранки. Сразу брать не стали. Зато каждый делегат увел филеров… Больше двух месяцев шла слежка. И вот в одну сентябрьскую ночь взяли эсдеков по всему Уралу: в Перми, Екатеринбурге, Уфе, Нижнем Тагиле, Миассе… Кое-кто сделал неплохую карьеру.
Почти три месяца в Екатеринбурге было тихо. Граф даже встревожился… Но, слава богу, ожили… И типографию завели отменную…
Обнаружить тайную типографию — мечта каждого синего мундира — от унтер-офицера до седого генерала. Мешок избитого шрифта ценится на вес золота. «Ликвидация с. типографией» — это повышение в чине, новый орден… Но отыскать ее не так-то просто. Эти примитивные станки дорого обходятся революционерам, потому и берегут их пуще глаза. Но он, граф Подгоричани, найдет, должен найти. Засиделся уже в ротмистрах…
И опять пришло старое, исчезнувшее было сомнение: не сделал ли он ошибки, перейдя из строя в жандармы — все мужчины его старинного рода были военными. И сам он с детства готовился к военной карьере — почетной, красивой, полной благородства и подвигов. Кадетский корпус, юнкерское училище, служба в одном из полков Кубанского войска. В 1893 году поехал в Петербург — поступать в Военно-юридическую академию. Экзамены он сдал, но по конкурсу не прошел. Заметался граф: уж очень ему не хотелось возвращаться в свой полк, стоявший в маленьком и скучном южном городишке. Случилось, что в то время корпус жандармов набирал армейских офицеров. Стали соблазнять туда графа. И жалованье там больше. И возможности для карьеры сказочные: только у жандармов под началом расторопного поручика мог быть старый служака-генерал. Поколебался граф… и пошел в жандармы.
Поначалу было как-то не по себе. А потом ничего, привык. И пошла его служба без особых сомнений и противоречий. Ненужные чувства постепенно атрофировались, образ мыслей ограничился определенным кругом, вырваться за который он не только не пытался, но уже и не хотел.
Жить стало легче.
Работал граф усердно, хотя назначение после курсов получил не из лучших — в далекую Тобольскую губернию. А когда его перевели в Екатеринбург помощником начальника Пермского жандармского управления по Екатеринбургскому уезду, воспринял это как начало нового взлета.
Граф всегда представлял свою жизнь как служение. Только раньше у него был еще священный трепет перед самодержавной властью. Как-то юным кадетом ему посчастливилось быть при высочайшем выходе в Зимнем. Его потрясли тогда пышность и величие всего, что окружало русского императора: дворец с великолепными залами, тянувшимися непрерывной анфиладой, лепные потолки, резные двери, роскошные сверкающие люстры, цветная мозаика паркетов, картины лучших художников мира… Все было непререкаемым доказательством незыблемости царской власти. При появлении царя он вместе со всеми замер, затаил дыхание и склонился в глубоком поклоне…
Теперь у него осталось только деловое уважение к власти — от нее зависит его карьера и благополучие. Став жандармом, он почему-то чаще всего вспоминал такую деталь: когда кто-то из гостей, ожидавших высочайшего приема, рассматривал какую-нибудь безделушку и сдвигал ее, комнатный лакей незаметно и бесшумно тотчас же водворял ее на старое место…
Подгоричани придвинул к себе почту. Телеграммы от губернатора и департамента полиции. И все с грифом: «Весьма спешно, совершенно секретно, Удвоить внимание и наблюдение».
Ветер ударил в окно с такой силой, что портрет императора, висевший на стене, покачнулся. Новый год начался с метелей. Утрами, когда Подгоричани шел из дома на службу, он не узнавал знакомой дороги…
Империю тоже лихорадит. Неспокойно стало. Оно, конечно, может, и к лучшему: в тревожное время власть больше ценит охранников. А потому нужно ловить момент. А момент, судя по всему, складывался удачный. Из сводок агентов ясно: в городе появился кто-то новый. И, судя по всему, крупный зверь, работает дерзко — времени зря не теряет. Комитет, типография, прокламации — и всего недели за две. Улов должен быть богатым. В таком городишке, как Екатеринбург, долго не скроешься: все на виду. Медниковские филеры могут здорово помочь. Неплохие ребята. Пермь таких не имеет. Хорошо, что послушался совета — во время последней поездки в Москву сходил к Евстратию Павловичу Медникову, главе московских филеров.
До сих пор вспоминается эта встреча в Московском охранном отделении — двухэтажном зеленом доме с окнами на Гнездниковский переулок. Представили графа Медникову в его кабинете. Встретил с улыбкой, что, говорят, бывает редко. У Медникова толстое лицо, жирный лоб, а глаза прозрачные, голубые, но с мужицкой хитринкой. Подгоричани старался быть как можно любезнее, хоть и шокировала его медниковская привычка гладить себя во время разговора по толстым ляжкам. Слушал внимательно. Умен Евстратий Павлович, ничего не скажешь, и дело свое знает до тонкостей. Работу филера горбом прошел и, став во главе агентов наружного наблюдения, создал свою, как ее называли, «евстраткину школу».
Повезло графу. Медников даже пригласил его на смотр филеров. Многому научил его, графа, бывший трактирщик и полицейский. Как это он;
— Вот говорят: главное — внутреннее наблюдение, — передразнил кого-то Медников. — Может быть. Но без хорошего филера вы никак не обойдетесь. А пойди найди его, хорошего-то. Тут правильный материал нужен.
— Что главное в филере? — Евстратий Павлович потер себя по ляжкам. — Крепкие ноги! Поэтому я старше тридцати редко беру. Но и, само собой, зрение, слух. И внешность должна быть самая ординарная. Чтобы в толпе не выделяться. Его чтоб не видели, а он все видел и слышал. И, кроме того, никаких лишних страстей. Ну там чрезмерная нежность к семье или слабость к женщинам… Это с филерской службой несовместимо.
Двух опытных филеров выделил Медников для Екатеринбурга. Они и местных поднатаскали. Потому и надеялся граф на удачу.
Но дни шли. По-прежнему каждый день жандармскому ротмистру и прокурору окружного суда от приставов всех трех частей Екатеринбурга и начальников воинских частей поступали донесения. Жаловался даже священник: выходя после обедни из церкви, горожане, к своему великому удивлению, получали от нищих на паперти печатные листочки.
Подгоричани не находил себе места… Типографию, наконец, нащупали… Целую неделю глаз не спускали с дома. Выжидали удачного момента, чтобы захлопнуть ловушку. И вдруг типография исчезла. Из-под самого носа…
Конференцию ждали сильнее, чем сами эсдеки. По следам делегата филеры вышли к месту заседания… И остались ни с чем.
Подгоричани измучил и жандармов, и агентов, но ловушка была пустой…
Глава вторая
Сергей закрыл квартиру, спустился по лестнице во двор электростанции, вышел за ворота. Город притаился в ночи, как будто тоже ждал кого-то. Сергей остановился на углу, близоруко щурясь, всмотрелся в Покровский проспект, прислушался… Нет, не едут. Не так-то и близко от рудника. А может, случилось что?.. Чтобы не проняло морозом, стал ходить около ворот…
Сергей Черепанов был доволен. Наконец-то прибыла долгожданная помощь. И какая! Профессионал. В Михаила он прямо-таки влюбился. Настоящий добрый молодец из русской былины. Крупные надежные руки. Черная непокорная шевелюра. Лицо, пожалуй, не назовешь красивым, черты его крупноваты и не совсем правильны. Но глаза хороши: карие, с ярким озорным огнем. И в каждом движении — неуемная сила, ей тесно в его крупном теле, она рвется наружу буйно, неудержимо.
С приездом Михаила сразу все завертелось, сдвинулось с места. Сразу же начали подготовку новой конференции уральских социал-демократов. Типографию хотели пустить не раньше чем через месяц. Михаил же, хоть и новичок в городе, сразу нашел недостающие части, заразил всех своим азартом — и вот типография уже готова. Сегодня ночью Михаил и Федич привезут ее с Медного рудника…
…С Покровского вывернула лошадка, запряженная в розвальни. Сочно похрустывая снегом, остановилась около ворот. Из саней выскочили два больших веселых человека.
— Заждался? — Михаил затормошил замерзшего Сергея. — А мы, брат, с Федичем луну обогнали.
— ??
— Да ну его, — засмеялся Федич. — Выдумщик. Едем мы к городу. Рысим довольно бодро. «Гляди, — говорит мне Михаил, — обгоняет». — «Кто обгоняет-то?» — встревожился я. — «Луна», — отвечает. Гляжу — и впрямь: летит над лесом лунища, с вершины на вершину перескакивает. «Давай, — говорит Михаил, — мы ее обгоним». И за вожжи. Тут дорога повернула, и луна стала от нас отставать.
— Но мы не только обогнали луну. Ты посмотри, Сережа, какую технику Федич собрал. Не станок, а мечта нелегальщика. Легкий, компактный. И шрифта не меньше, чем пуда три. — Михаил приподнял большую корзину. — Куда это все?
— Поехали, брат уже ждет…
Типографию поместили в домике на Дубровинской…
Поначалу Михаил поселился у Черепанова. Сергей жил во дворе электростанции «Луч», где и работал техником. Он занимал отдельную комнату на верху парового корпуса. Вентилятор, соединенный с общим духовентилятором, так шумел, что в комнате Сергея можно было разговаривать во весь голос и вообще делать что угодно — соседи ничего не услышат. Кроме того, около электростанции и во дворе было довольно многолюдно, и появление нового человека подозрений не вызывало.
В Екатеринбург по заданию Восточного бюро ЦК РСДРП Михаил приехал вместе с Николаем Батуриным, известным среди подпольщиков как Константин. Длинный и худой до того, что пиджак и штаны висели на нем, как на вешалке, Константин производил впечатление очень больного человека. Он и в самом деле тяжело болел туберкулезом, постоянно кашлял, но никогда не жаловался. Когда Батурин шел по улице, сгорбившись и пряча лицо в воротник жиденького пальто, то казалось, что он совершенно отключился от всего окружающего и погружен только в свои мысли. С малознакомыми людьми Константин был замкнут и стеснителен и только перед близкими раскрывал душу. Его недаром называли теоретиком: он окончил университет и был образованнейшим марксистом. И работать умел самозабвенно, доводя себя до полного изнеможения.
Житейски Константин совершенно беспомощен и анекдотически рассеян. Если бы не забота товарищей, он бы сутками оставался голодным. Батурин не был женат, хотя ему было уже за тридцать, и, кажется, не собирался этого делать. Как-то он сказал, что единственной невестой и женой для него является революция. Как и Михаил, он был из породы одержимых, только одержимость эта проявлялась по-разному: у одного буйно и темпераментно, у другого — со сдержанной и внешне неприметной силой…
Екатеринбуржцы встретили «гостей» тепло, искренне приняв в свою небольшую, но дружную семью подпольщиков. Сергей Черепанов, бесхитростный и прямой, сразу же понравился Михаилу. Через Сергея познакомились со строгой и сдержанной Клавдией Новгородцевой, с солидным горным техником, управляющим медного рудника Федором Федоровичем Сыромолотовым (Федичем)…
Перед новым, 1905 годом в Екатеринбурге появились первые прокламации…
…Михаил впервые увидел Клавдию Новгородцеву такой Взволнованной:
— Типографию филеры засекли!
Михаил только головой покрутил, да глаза задорно сверкнули…
В полночь Михаил, Сергей и двое визовских вышли огородами на Дубровинскую. Морозно и тихо. Под снежным одеялом спит пустынная улица. Постояли, прислонившись к стене дома… Тихо…
Вдруг осторожные хрустящие по снегу шаги. Негромкий разговор:
— Холодно…
— Погреться бы сейчас. Все равно никто не придет.
— Граф шкуру спустит.
Н-да…
Разошлись в разные стороны. И снова тихо.
Михаил жестом позвал товарищей. Опять вышли на огороды, перелезли через изгородь во двор, подошли к окошку, смотревшему на огороды. Постучали. Открылась форточка.
Михаил шепнул:
— Света не зажигай, двери не открывай. Хоть и рановато, но придется выставить раму.
Беззвучно вынуты стекла, выдернута рама… Через несколько минут от типографии не осталось и следа. Четыре нагруженные фигуры огородами же ушли в темноту. Самое тяжелое — раму печатного станка — нес Михаил…
Делегаты наконец-то съехались. Конференцию назначили на два часа ночи…
Через плотину Михаил не пошел — там даже ночью может привязаться хвост. Сделал крюк через Царский мост. До Верх-Исетского поселка добираться не меньше часа. Зато ночь выдалась на славу. Метель такая, что самого себя можно потерять… Вот и нужный переулок. Михаил отвернул лицо от ветра. Справа промелькнула тень запоздалого прохожего. Пройдя несколько шагов, Михаил остановился, оглянулся. И скорее почувствовал, чем увидел, что за снежной пеленой тоже кто-то стоит…
В окнах избушки было темно, но, когда Михаил вошел, почти все были в сборе. Задал несколько вопросов. «Прохожие» встретились еще кое-кому.
Решение приняли мгновенно.
Первым вышел хозяин избушки и скрылся в темноте. От соседнего дома оторвалась чья-то тень и двинулась за ним. Визовский рабочий «увел» второго филера. На всякий случай пустили еще двух местных, из тех, что знают на ВИЗе все ходы и выходы.
Конференцию все же провели. Часть делегатов разъехалась. Подпольщики чувствовали, как сжимается петля. Почти все знали, что за ними следят. Почти у каждого комитетчика был свой «хвост». Квартира Сергея Черепанова находилась под постоянным наблюдением агентов. Поэтому некоторые предлагали временно притихнуть, отлежаться до поры до времени. Михаил упорно не соглашался. Он предложил сузить круг общения комитетчиков, встречаться только с самыми надежными, трижды, десять раз проверенными. Зато типография должна работать в полную силу. После 9 Января идет перелом в сознании рабочих. Прокламации нужны сейчас как никогда. Типографии создать две. Одна работает (все время в разных местах), другая — в запасе, на случай провала первой.
Михаил оставил квартиру Сергея, в которой жил после приезда в Екатеринбург, и вместе с Александром Черепановым (братом Сергея) снял комнату на Тимофеевской набережной, 28. Хозяйке он представил паспорт на им.1 крестьянина Бориса Антоновича Чистякова.
23 января 1905 года. Утро еще не начиналось. Лишь кое-где в окнах горели огни, да перед воротами электростанции раскачивалась тусклая лампочка.
Ротмистр Подгоричани, сопровождаемый жандармскими унтер-офицерами и полицейскими, вошел во двор электростанции. Этот обыск он решил возглавить сам: слишком большие возлагал на него надежды. Поэтому и поднялся с постели так рано. И все-таки частично он опоздал. За несколько минут до прихода графа и его свиты Михаил ушел из квартиры Сергея Черепанова.
Полицейские и жандармы поднялись на второй этаж. Унтер забарабанил в дверь.
— Кто там?
— Телеграмма…
Подгоричани был доволен: комитетчики пойманы с поличным. На столе, за которым до его прихода сидели хозяин квартиры и его гости, лежала пачка свежих прокламаций и, кажется, еще что-то. Граф не смог скрыть самодовольной улыбки:
— Прошу, господа, предъявить паспорта. Кто будет хозяином квартиры?.. Сергей Александрович Черепанов… Дальше, господа. Сомов Виктор Андреевич… Дальше… Киселев Иван Васильевич… Белевский Роберт Станиславович… Цепов Николай Михайлович.
Подгоричани кивнул унтер-офицерам: начинайте. Поставив у двери городового, удобно уселся на стул. Жандармы принялись рыться по углам. Все подозрительное складывали на комод: куча росла с каждой минутой…
Сергей открыл дверцу печки, разжег ее, подбросил дров. Батурин (Сомов), казалось, отключился от всего, что происходило вокруг, и погрузился в свои думы. «Киселев» и «Белевский» молча сидели на скамье. Цепов стоял, прислонившись плечом к стене. Глаза его лихорадочно повторяли путь жандармов по комнате. Глядя на улики, появляющиеся на комоде, он прикидывал: год крепости… два года… А когда на комод легли протоколы конференции, Цепов оторвался от стены и стал ходить взад и вперед по комнате. Подгоричани пытался остановить его, но вскоре переключил внимание на унтеров, которые рылись в чемоданах. Цепов все ходил и ходил. И вдруг его взгляд связал две вещи: документы на комоде и топящуюся печку. Заметив, что ротмистр отвлекся, Цепов сгреб бумаги и швырнул их в огонь. Городовой у двери отрыл было рот, но, увидев, что ни ротмистр, ни унтеры ничего не заметили, молча стал переминаться с ноги на ногу.
Когда Подгоричани бросился к Печке, было уже поздно. Протокол о случившемся комитетчики подписать отказались.
По Екатеринбургу ползли слухи об арестах. Город тревожно насторожился. С наступлением сумерек обыватели закрывали двери на все запоры. Жандармы методически прочесывали улицы. Арест следовал за арестом. Оставшиеся на свободе социал-демократы приуныли.
В избушке было холодно, тесно, неуютно. В крохотной комнатке едва разместилось человек пять — почти все, кто уцелел от арестов. Сидели молча, пряча друг от друга глаза.
Весело хлопнула дверь. В комнату ворвался свежий морозный воздух. Михаил поздоровался, набросил на гвоздь шапку, расстегнул поддевку:
— С верхисетцами задержался. По-хорошему злятся ребята.
Казалось, он не заметил пасмурных лиц. Сразу же заговорил о деле. Типография цела. Нового наборщика нашли. Нужно достать бумаги. На днях начнем печатать. Распространять Прокламации будут «Уралец» и «Черт».
Теперь об арестованных. Нечего им в тюрьме засиживаться. Будем готовить побег. Связаться с тюрьмой попросим Клавдию Тимофеевну.
И словно раздвигались стены тесной избушки, аресты уже не казались столь Страшными, а положение таким безнадежным. Повеселели глаза: каждый знал, что ему делать.
Из донесения Помощника начальника Пермского губернского жандармского управления по Екатеринбургскому уезду, ротмистра Подгоричани от 31 января 1905 года:
К допросам ротмистр Подгоричани готовился серьезно. А на этот раз особенно: от успеха зависела его дальнейшая карьера. И, кроме того, враги империи — его личные враги.
Обезопасить правительство от революционеров не просто. Особенно в последнее время. Понимает это и департамент полиции. Поэтому и превращает политический розыск в науку. Задача жандармов не только в том, чтобы ловить революционеров (всех все равно не переловишь), но и в том, чтобы превратить часть из них в своих агентов, в своего рода «троянских коней» в революционной среде. Тайная инструкция департамента полиции прямо гласит:
И дальше:
Когда ввели арестованного, Подгоричани пригласил его сесть на стул, что против окна, и попросил подождать. Это был старый прием: пока арестованный томится в ожидании, можно наблюдать за ним, просматривая какие-нибудь не относящиеся к делу бумаги (пусть думает, что о нем знают больше, чем есть на самом деле).
Итак, посмотрим, что за птица. Судя по одежде, из простого сословия: куртка из грубого дешевого сукна, сатиновая рубашка-косоворотка, сапоги. Руки крупные и сильные. Молод, лет двадцать с небольшим, похоже и бриться-то не так давно начал. Овал лица почти детский. Но вот рот и глаза совсем не детские. Рот большой, упрямый. Детского лепета из таких губ уже не услышишь. Но самое непонятное — глаза. Уж слишком уверенные. Взгляд тяжелый, даже слишком тяжелый. Как-то неприятно смотреть в такие глаза. В позе напряжения не чувствуется. Что-то уж очень спокоен…
На первый вопрос арестованный ответил без всяких эмоций: «Зовут меня Борис Антонович Чистяков. Это вам известно по паспорту. Вот, собственно, и все, что я могу вам сообщить…»
Остальные вопросы повисли в воздухе…
Подгоричани, добросовестно спросив обо всем, что полагалось, продолжал:
— Вы обвиняетесь в том, что принимали участие в сообществе, организованном в городе Екатеринбурге в целях ниспровержения существующего общественного строя, а также в том, что распространяли путем печатания на типографском станке сочинения, имеющие целью возбудить среди рабочих, населения и воинских чинов неуважение к верховной власти и стремление к ее ниспровержению. Что вы можете сказать по поводу этого обвинения?
— Только то, что вы зря теряете время, ротмистр.
Но Подгоричани хочет выиграть эту психологическую битву. Поначалу почти все арестованные упрямятся. Нужно сломить их внутреннее сопротивление. Но сделать это надо умело. Грубостью многого не добьешься: она часто только усиливает упрямство. Лучше разговорить человека, снять с него заторможенность, враждебное отношение. Если систематически повторять одно и то же, Можно убедить человека в чем угодно.
Поделиться книгой: