Помоги проекту - поделись книгой:
В темной комнате было темно, так казалось Шанельке, освещенной светом маленького монитора с прицепленной к нему лампочкой на гибкой шее. Но если поднять глаза и тихо смотреть поверх мягкой капсулы света, то становились видны и книжный шкаф, поблескивающий золотом корешков, и тахта, вся в белых складках пышного одеяла — под ним — темная голова Крис, и плетеный палас на светлом полу, — в уголке под торшером приткнута коробка с крепко спящим безымянным котенком. А еще — просторное окно с тонкими драпировками прозрачной занавеси, по которой вышиты были размытые звездочки дальнего света и плыло зарево по верхнему краю.
Это как тишина вокруг, думала Шанелька, глядя в свет, что прикрывался прозрачным полумраком, она стоит, вот, я ее слышу, но она расшита неяркими ночными звуками. Шум дальних машин, сонное дыхание Крис, воркотня воды в трубах, время от времени — убаюкивающий рокоток холодильника. И вдруг, посреди привычного, какой-то вовсе непонятный звук, сделался и ушел, не дав себя определить. Не повторился.
Уже пора ложиться, если не выспаться, но хотя бы поспать. Но Шанельке тут было удивительно хорошо. Наверное, и правда, дома ее писательство воспринимается с недоверием или неловкостью. Или сама она себе надумала это? Но если надумала, понимала Шанелька, крошечные причины этому все же есть. Крис поддерживает ее с решительным спокойствием, для нее литературные занятия подруги не просто имеют право быть, в качестве какого-то хобби, а должны быть главными, и после — все остальное. И Шанелька понимала, умом, что Криси права. У нее получается писать. Она готова трудиться. Она находится в том периоде жизни, когда сын уже практически вырос, а мама еще полна сил, и можно не метаться, эгоистично отрывая себя от важных семейных дел. Да черт, у нее нет даже муженька, который бросит в ванной одежу и возляжет на диван в ожидании ужина. И нет также денег, чтоб тратить время на путешествия и прочие приключения. Про такие периоды и говорят — сам Бог велел. А кто такая Шанелька, отказываться исполнять волю творца.
Она улыбнулась собственной хитрой логике. И подумала дальше, что даже сейчас, глубокой ночью, в квартире все понимающей любящей Крис, она умудряется окружить себя запретами, метаниями и сомнениями. И пытается оправдаться. Ну, не посплю, думала она, устраивая нетбук на полу и тихо уйдя в угол — проверить спящего котея, — и что? Буду плохо выглядеть? Да и фиг с ним, не на охоту за мужиками идем. Тогда летом, ей изо всех сил хотелось доказать Костику Черепухину, что она еще ого-го, и может без него прожить и сделать это прекрасно. Мироздание услышало, все так и сложилось, Костик видел, как их снимало телевидение, и цветущую загорелую Шанельку в коротких джинсовых шортиках лицезрел, и тех самых «самцов», что их окружали — тоже, разумеется, пересчитал и запомнил.
Но теперь никаких охот и никаких доказываний, знала о себе Шанелька. Устала воевать, устала превращать свою жизнь в непрерывную цепь доказательств. Да и галочка для самой себя была поставлена — появился Дима и целых полгода у них были — отношения. Слово-то какое дурацкое. И не хочется ей менять эти отношения на другие, с другими закавыками и новыми скелетами в новых шкафах…
Есть же другое. Кроме любви и отношений есть вещи, которые можно и, как уверена Крис, нужно совершать, они, эти вещи, может быть, связаны с каждым из состояний Шанельки, но должны быть независимы от них. Само стоятельны!
Она постояла у занавеси, ленясь и одновременно хотя выйти на балкон, снова вернулась в широкое кресло и села, беря нетбук на коленки.
И вот еще одно. Села — пиши. Не ходи вокруг да около, размышляя и рассусоливая. Это могут многие, которые так ничего и не сделали. А ты сделаешь. Не для того, чтоб доказать, а потому что это тебе интересно, ты сама этого хочешь, и тебе самой это — в удовольствие.
«„Вот… подумал Раскозяй, мрачно разглядывая розовую ладошку под самым своим носом, вот сейчас Оля меня разглядит и скажет, фу-у-у, какой противный, некрасивый“…
Он бы закрыл все свои восемь глазок, зажмурил крепко-крепко, и еще покраснел бы, но глазки не закрывались, и краснеть Раскозяй не умел. Оставалось лежать, подобрав под живот шесть волосатых кривых лапок. И страдать.
— Какая прелесть! — сказал вдруг не Олин голос, выше, над головой в светлых мокрых кудряшках, — ах! Какая прелесть! Оля, ты где его нашла?
— Правда, красивый? На радугу похож.
На крошечную секунду Раскозяю даже стало интересно, кого они там расхваливают, н сразу же стало еще грустнее. Теперь уж точно Оля бросит его на песок, и они с мамой, это ведь ее голос, продолжат восхищаться красивой прелестью.
— Он чуть не утонул, — рассказала Оля маме дальше, плавно покачивая сложенной ладошкой, которую всю целиком занимал печальный Раскозяй, — а Петька хотел его веслом, а я не дала.
Раскозяй насторожился, внимательно слушая дальше.
— Это, наверное, какой-то жук. Ты заберешь его домой? Засушим, и в рамочку, повесим на стенку. Оля, нам вечером ехать, пора тебе идти собираться.
— Ах, — сказал Раскозяй тихо-тихо.
Он не смел пошевелиться. Подобрал лапки и усики, будто зажмурился. Ведь это про него. Прекрасно, наверное, уехать вместе с Олей, но висеть в рамочке на стене… И приятно ли быть засушенным? Когда на берегу засыхали травы, это значило, их убила большая жара. Или совсем кончилось лето, и нужно печально ждать нового солнышка и новой травы. Новой. Вместо той, что совсем засушилась.
— Нет, — ответила Оля решительным голосом, — я его отпущу. У него, наверное, в траве есть домик, он там пьет чай. Из красивой чашечки.
Вторая ладошка накрыла круглую спинку, и Раскозяя перевернули. В глазки ударило солнце, и он смотрел. На лицо девочки прямо над собой.
— А с этой стороны какой же ты смешной, — засмеялась Оля, — настоящий раскозяй, с лапками-раскозяйками. Мам, я еще немножко погуляю, один часик. Можно?
Мама кивнула и ушла. А Оля села, усаживая Раскозяя на коврик рядом с собой.
— Ты прости, я не сказала маме, что ты меня спас. И Петьку. Она ужасно боится, когда я купаюсь сама. Спасибо тебе, замечательный Раскозяй, за то, что ты прыгнул и спас меня.
Она погладила пальцем жесткую спинку.
— А еще ты — очень красивый. Как цветное зеркальце. И радуга. У тебя, наверное, и крылышки красивые тоже. Покажешь?
Ах… сказал Раскозяй про себя, то есть молча. Мысли его совсем запутались. Оля сказала смешной, а еще вдруг — красивый. И он ее спас. И даже имя его она поняла сама! И сказала про крылья.
— Что? — Оля нагнулась, прислушиваясь к прыгающим в голове Раскозяя мыслям, — ты не знал, какой красивый? Конечно, ты же не можешь увидеть свою чудесную спинку! Я тебя научу. Нужно взять два зеркальца, тогда в одном увидишь себя со спины. А пока ты мне поверь. Веришь?
Раскозяй прокашлялся и пошевелил лапками. Была не была, подумал он. И сказал скрипучим маленьким голоском:
— Верю.
— Ах, — на этот раз ответила Оля и легла, засматривая Раскозяю в глаза, — да ты волшебный! Ты разговариваешь! Тогда у тебя точно есть домик! Покажешь мне? Ты лети, а я пойду следом.
Раскозяй взлетел на теплой ладошке, уцепившись лапками за Олин палец. Мир вокруг упал вниз, перед глазами была сверкающая вода, над головой — синее небо, а со всех сторон слышались крики и смех, плеск волн и шелест травы под ветром.
Я волшебный, напомнил себе Раскозяй. Поднялся на ладошке и вдруг спинка его зачесалась, треснула, распахивая радужные блистающие половинки, и из-под них вывернулись прекрасные, как цветное стекло, длинные крылышки, взмахнулись сами собой.
— Ж-ж-ж, — закричал Раскозяй крыльями, летая вокруг смеющейся Оли, — ж-ж-ж!..
И рванул вперед, делая петли, чтоб посмотреть, успевает ли девочка за его полетом. Ведь поворачивать голову, чтоб оглянуться, он все-таки не умел.
А потом они сидели на обрывчике, рядом, Оля внимательно слушала, смеялась рассказам о житье-бытье и волшебных палочках, ахала, прижимая ладошки к щекам, когда Раскозяй поведал ей об ужасных опасностях экспедиции к таинственному дереву на окраине поселка.
А чай из шиповника они пили тут, на обрыве. Потому что в домик Оля войти не смогла, только заглянула в окошко и двери, и ей очень понравилось.
Но маленькой она так и не стала. Конечно, понимал Раскозяй, сидя на мягкой травке, держа в лапках свою чашечку, и время от времени пошевеливая чудесными новыми крылышками, ведь палочка утонула.
Но и без волшебной палочки мир оказался полным прекрасных чудес. И желания в нем исполняются, если они — самые главные, самые настоящие»
Глава 7
— Итак, — сказала Крис, намазывая маслом тонкий ломтик сладкой булки, — сегодня никаких котов и никаких увиливаний. Я взяла отгулы. Консерватория. Билеты заказаны, приедем, выкупим в кассе. Платье наденешь? Нет? Валяй тогда в штанах, нам главное, к музыке припасть.
Шанелька покивала, гладя белого котенка у себя на коленках. Он уже набегался по комнате, погонял в коридоре конфетный фантик, три раза перекусил, ворча на принца, бросающего негодующие взгляды через прутья клетки, за которые он держался розовыми, совсем человеческими кулачками. И теперь мурлыкал, меняя тональность всякий раз, как Шанелька поглаживала блестящую спинку или щекотала за острым ушком.
— А что мы будем слушать?
— Равелевское «Болеро», — Крис подвинула к ней сковородку с омлетом.
— О, — Шанелька жевала, восхищаясь лицом, — прекрасно, у меня винил дома был, я его заездила, еще когда проигрыватель. Школьница была, а прониклась, аж собой горжусь.
— Что-то ты вся светишься? Выспалась?
— Нет. Сказку написала. Про Раскозяя.
— Про Диму, что ли?
— Нет. Оказалось, это совсем не он, хотя началось все с него. Знаешь, я рада, что вместо ругни и обзывательств вышла сказка. Еще смешно, там девочку зовут Оля. И это совсем не та Оля, про которую я думала с досадой. А все же интересно, что за дела у него — с Олей. Неужели роман? Она его на двадцать с лишним лет моложе, прикинь!
Они снова ушли пить кофе в комнату, сели вольно и лениво, наслаждаясь золотым светом, проницающим тонкие ажурные занавески, чистотой и уютом, цветными подушками. И смеясь шумной возне безымянного котика, которого безымянность ничуть не смущала.
Интересно, думала Шанелька в паузах, беря из тарелки вкусные и полезные цукаты из всяких тропических фруктов, неужели Азанчеев для Крис просто так вот — друг? Прекрасно иметь такого друга. Но как-то по южной провинциальной привычке в такую гетеросексуальную дружбу не слишком ей верилось. Нравы в Керчи весьма просты, и отнюдь не патриархальны, улыбнулась мыслям Шанелька, вспоминая самые разные эпизоды из разного времени. И если женщина и мужчина дружат, то или они притворяются, или у кого-то из пары явно что-то не так. А еще есть понятие динамо. Вот уж где ярко виден контраст между женским восприятием мира и мужским. Южная жительница Шанель давно знала, если кто из приезжих начинает расточать комплименты, предлагает какое-то совместное времяпровождение, это всего лишь танцы, предваряющие главное — уложить в койку, получив дежурное летнее развлечение. А отказывает жертва, ну ее — найдется другая.
— Ты чего на меня так смотришь? — Крис прервала рассказ о любимой музыке и джазовом фестивале.
— Алекзандер твой, мне все кажется, что тебе с ним скучно будет. Ой…
Она выпалила мысль, не успев сначала подумать и с раскаянием теперь смотрела в пустую кофейную чашку.
— Извини. Я не это хотела. Я другое. Он положительный такой. Это хорошо…
— Да ладно тебе, — Крис махнула узкой рукой, звякнули серебряные браслеты на смуглом запястье, — как раз сказала, что хотела, а то деликатничала бы. У меня большая любовь уже была. Огромная, прямо таки вселенская. До сих пор вспоминать тошно. А теперь я хочу семью. Думаю, Сашка как раз для семейной жизни.
— Угу. Как мой бывший Валентин.
— Ну… Примерно так. Ты это как возражение сказала?
— Не знаю. Правда, не знаю. Но я другое знаю, — она подняла на подругу глаза, — никто не знает всего, что между двумя происходит. Со стороны бывает кажется, ужас и кошмар, но если долго вместе, значит что-то связывает! Тайное что-то. Постель, секс, какие-то мелочи для двоих. Так? Я не про вас сейчас, я в общем. Ну и про вас. Отвлеченно.
— Так.
— Но! — Шанелька подняла палец и на него тут же кинулся с дивана котей, она отдала ему руку и прихватила за теплый живот.
— Но! Зато двое не видят со стороны каких-то тоже важных вещей. Помнишь, я еще влюблена была в Черепа по самые уши, а ты мне пыталась сказать, про нас с ним. А я не верила, потому что…
— Влюблена была по самые уши, — смеясь, закончила Крис, и встала, — чашку давай, я на кухню. Заодно принцу насыплю вкусняшек.
— Не только, — Шанелька зашлепала следом, шаркая тапками по солнечному линолеуму и держа на руках кота, — мы с ним слишком были близко, лицом к лицу, как в пословице. Ну вот я сейчас поэтому. Ляпнула. А мне хочется, Криси, чтоб у тебя — аххх, и в небо! Но я эгоистка, конечно. Было у тебя уже. И в небо и обратно. Так что, конечно, тебе думать и выбирать.
После полудня, завершив свой исключительно поздний завтрак, они закрыли котенка в передней, с наспех сделанными игрушечками, с горшком, полным опилок, миской, полной корма и еще одной — до краев налитой свежей водой, а сами отправились в столицу.
За окнами плыла и мелькала придорожная городская жизнь, временами прячась за множеством деревьев или отступая за скучные промышленные массивы. Шанелька думала о законченной сказке, думала как-то странно, будто нащупывала ее в темноте пальцами, чтоб повертеть в руках, обдумать внимательнее, но не могла почему-то. Написанное ускользало, не плохо, а по-хорошему, не давалось, как будто оно менялось там, за решетками и столбиками выстроенных слов. А с ней, когда не было возможности его перечитать, оставалось лишь (тут Шанелька незаметно пошевелила пальцами, глядя в окно и не видя, куда смотрит, пытаясь словами определить ощущение), да — ощущение. И оно было хорошим. Нет, «хорошее» — слово-оценка. «Славное». Вот подходящее слово, но «славное», не потому что увенчанное, а славное в смысле «милое». Но не совсем милое, как обычно милое…
Тут она рассмеялась и стала думать о музыке, вернее, о том пришедшем к ней начале другой сказки, еще не написанной. И, тут Шанелька вздохнула, совершенно непонятно, о чем она будет. Если будет. Судя по тому, что проговорилось в голове, это нечто, стилизованное под европейские сказки о всяких мейстерах, королях и охотниках. Страшновато повторить уже тысячи раз рассказанное, но стараться заранее — не повторить, тоже получается ерунда.
— Не было бабе хлопот, купила баба порося, — резюмировала свои страхи Шанелька, идя рядом с Крис ко входу в метро.
А та шла молча, и ехала тоже молча, думая о чем-то своем. И Шанелька старалась подруге не мешать. В этом случае можно и нужно именно стараться, знала она — стараться не мешать.
В одном из гулких шумных переходов картинка из начала ненаписанной сказки упала на нее, так внезапно, что Шанелька замедлила шаги, и через мгновение поняла, связав воспоминание с реальностью.
— Музыка. Слышишь? Как вчера.
Крис посмотрела на экран мобильного.
— Хочешь послушать? У нас есть времени немножко.
— Да, — Шанелька шла на тонкое колыхание мелодии, будто нашла кончик невидимой нитки и сматывала ее в прозрачный клубок. Чтоб после сплести из добытого что-то свое, новое.
— Сашка не просто так уехал, — сказала вдруг Крис, когда они свернули и оказались в длинной гулкой нише, странно пустой, а музыка обрезалась углом стены и была почти не слышна. Тут пахло опрятной влажной пылью, видимо, недавно мыты полы и стены, и близко, внизу, отдаваясь в стороны, звучали их шаги, а за спинами медленным мерным прибоем накатывал шум поездов.
— Мы с ним решили пару-тройку месяцев пожить сами по себе. Из деревни он уедет в свою Гатчину, там у него комната в общаге и целый полк благородных дворянских родственников, можно полгода навещать дядек-тетушек-племянниц. Малая родина, не кот начихал.
Угол стены приближался, и нежная музыка стала слышнее. Шанелька совсем замедлила шаги, встала, оберегая маленькую тишину, позволяющую слушать внимательно, ловя все оттенки голоса. Крис тоже остановилась.
Несмотря на шутливые слова, насмешки или досады в голосе не было, и Шанельку это немного успокоило.
— Точно не опечалилась? — уточнила она у подруги.
Та покачала головой, поправляя воротник клетчатого плащика.
— Представь себе, нет. Да я ему сама и предложила. Поссорились как-то, ну обычная такая дрязга, практически семейная. А я подумала, что-то меня это не умиляет. Знаешь, когда обоих умиляют дубовые такие вещи. Ах, ты в халате и бигудях. Ах, ты в майке на диване валяешься, прям риал хазбенд. Это значит, какое-то время будет таки мед. А потом уже непонятно как. А тут я подумала, если мы еще не вместе по-настоящему, а ругаться уже умеем занудно и без всякого умиления, а что дальше-то будет?
Она снова вытащила телефон.
— Да, — заторопилась Шанелька, — пойдем, да. Все равно не тема это для подземного перехода. Если захочешь, потом поболтаем. Главное, ты не печалишься, это вот самое главное. Ты точно не печалишься?
Она сбоку смотрела в безмятежное лицо подруги, и сама себе мысленно отвечала, успокаиваясь, точно, она точно не в печалях, чего ей притворяться-то.
За углом развернулось большое пространство, широкий туннель, полный людей, и Шанелька отодвинула важные мысли в сторону, пока что.
У стены серого мрамора стояли музыканты, два парня и маленькая невзрачная девушка, с острым личиком под шапкой русых спутанных волос. Кончики прядей были убраны в яркие наконечники, напоминающие толстые короткие карандаши и, когда девушка встряхивала головой, мерно тряся толстую трубку флейты дождя, карандаши пересыпались, сверкая в неоновом белом свете потолочных ламп. Еще на ней была кожаная короткая куртка с неровно обрезанными выше локтя рукавами, так что казалось, на свитер надета грубая черная рубаха с карманами. И синие джинсы на тонких ногах в больших ярких кроссовках.
Парни располагались чуть сзади, у самой стены и потому Шанелька стала разглядывать их во вторую очередь. Вернее, сперва удивилась странному сочетанию, у одного была скрипка, у другого — гитара. Скрипач, уложив на круглый край выдвинутый подбородок, проводил смычком, извлекая те самые тонкие звуки, которые кажется, размывались в холодной мраморном свете. А внешности его Шанелька не разглядела, потому что как раз, когда они подошли ближе, протискиваясь в просвет между толстым дядечкой в сером плаще и девчонкой в балетной пачке поверх драных джинсов, второй парень шагнул вперед, оказываясь вплотную к слушателям. И, перебрав струны на блестящей гитаре (она отозвалась стройным аккордом из маленьких колонок на полу), речитативом сказал-спел несколько строк.
Шанелька открыла рот, не зная, смотреть или слушать. Певец был отчаянно красив. Может, потому что поет, попробовала быть справедливой и беспристрастной Шанелька, но махнула рукой на попытку и уставилась в восхищении на высокую перегибистую фигуру, длинные руки с красиво поставленными пальцами. И — лицо. Откуда берется красота в лицах, если кажется, все в них такое же? Как у всех. У поющего был ровный нос, щеки в светлой щетине, яркие серые глаза с синим бликом в них. И облако коротких дредов на солнечно-русых волосах.
Проговорив куплет, вернее, строфу, парень опустил голову, внимательно слушая свои пальцы, а те двигались по струнам, вынимая откуда-то из них и из-под них томные, медленные и быстрые ноты, которые сами вынимали душу из слушателей, опутывали, и вдруг резко рвались, прерываемые движениями пальцев. В мелодию трех инструментов снова и снова вплетался четвертый — сильный, хороший глуховатый голос, и после вовремя стихал, выжидая, когда вступить снова.
Разок он посмотрел прямо на Шанельку, усмехнулся именно ей, и она отметила четкие, красивой формы губы, того самого правильного цвета, не слишком яркого, н и не бледного. Опустила взгляд, боясь, что выглядит, как деревенская дурочка, стоит, хлопая глазами, раскрывши рот. Увидела под обтрепанной штаниной белый носок импортного кеда, отбивающий мелодию.
А дальше уже просто слушала, тоже притопывая сапожком и шепотом про себя повторяя слова припева.
Девочка в куртке пошла вдоль зрителей, продолжая мерно встряхивать одной рукой свою флейту, а в другой держала истрепанную, когда-то шелковую шляпу-котелок, с насыпанными в нее монетками и купюрами.
Шанелька глянула в сторону Крис, она не взяла своего кошелька, сложив все деньги в бумажник подруги. И выражению лица подруги удивилась сильнее, чем внезапной красоте бродячего музыканта.
Девочка коротко присела, благодаря Крис за купюру. И пошла дальше, встряхивая флейту, быстро говоря благодарности и расточая дежурные улыбки.
Поделиться книгой: