Шанелька и Крис [СИ]

Дверь мягко хлопнула, закрываясь. Мимо арки, тихо шагая, прошла фигура в длинном распахнутом плаще, мелькнул по спине плаща хвост пепельных волос. Крис, нервно улыбаясь, опустила руку, перехватывая сумку за ремень. И вышла, почти столкнувшись с Азанчеевым, который возвращался, видимо заглянув в опустевшую спальню.

— А… — сказал несколько растерянно, улыбнулся, разводя руками, — ну да. Ты проснулась? Есть хочешь?

— Уже. Проснулась, да. Валера, мы вообще где?

— Пойдем, ну, — он огляделся и направился в тупичок, вынимая из кармана ключик, — ко мне пойдем. Где? Ты же была у меня. У меня мы.

Идя следом, Крис вспомнила, как однажды, подвозя ее из театра, Азанчеев извинился, и заехал домой, что-то там взять надо было. Тогда они зашли вместе, сидели в кухне и пили кофе. вполне нормальная, обычная кухня. И квартира обычная, такая старая квартира интеллигентного московского семейства, полная вещей, оставшихся от прежних поколений.

Он распахнул двери и Крис вошла, в просторную комнату, освещенную старинной хрустальной люстрой. Книжные стеллажи, письменный стол с компьютером, еще один — журнальный, на нем ноутбук и книги. У стены низкая тахта с узорчатым покрывалом. По стенам — черно-белые фотографии актрис немого кино — в маленьких шляпках, в боа из перьев, в лакированных туфельках. Над тахтой — портрет Крис, стилизованный под такой же черно-белый снимок.

Она села на стул, так чтоб видеть себя на стене. Выжидательно посмотрела на Азанчеева. Тот уселся под снимком, кладя ногу на ногу и откидываясь на подушки, прислоненные к ковру.

— Мой сын, Кирилл, он недавно диплом получил, дизайнера интерьеров. Решил мне сделать подарок. И Светлана просила, чтоб я согласился. Я и согласился.

— Светлана. Которая коллега? В машине которая? — Крис припомнила невнятное знакомство, а дальше как-то ничего толком не могла вспомнить.

Азанчеев кивнул.

— Мне показалось, ей лет тридцать.

— Сорок пять. Парню двадцать три. А тебе не понравилось?

Крис дипломатично пожала плечами. И вдруг представила себе белую спальню, в которой по ковру раскиданы вещи, а на подзеркальной полке толпятся в легком беспорядке флаконы, лежит свернутый журнал, свисает шнур телефона. Такое все — живое.

— Он молодец. Только ты почему не обживаешь подарок? Пока оно как-то не слишком живое.

— Скорее даже мертвое, — согласился Азанчеев, — он хороший мальчик. Пока еще без мозгов, но старается.

Он улыбнулся, худое лицо с резкими скулами сразу смягчилось, глаза стали теплыми.

— Ладно, — кивнула Крис, — поняла. Теперь расскажи, почему на холодильнике моя фотка? Чтоб ты не переедал? Или жену отпугивать?

— Мы давно живем отдельно. А магнитик этот…

Азанчеев завел руку за спину, поправляя подушку. Покачал ногой в стильном дорогом ботинке.

— Никак не могу к обстановке привыкнуть. Видишь, все мое тут, отдельно.

— Угу. В комнате Синей Бороды.

— А жрать надо. Так что я однажды решил, какого черта. Пусть будет мое, и чтоб немного смешно. А то помру с голоду в этих картинках из каталога.

Он снова улыбнулся. И улыбка, на этот раз другая, напомнила Крис его летнего, в рваном старом плаще, с торчащим из-под него растянутым подолом тишотки. Очень разные, с трудом сочетаемые мужчины, которые на самом деле — один мужчина.

— Кристи, пойдем пить чай. Я отвез Шанель с клеткой, потом еще заезжал по делам, а то вернулся бы еще час назад. Но подумал, чего беспокоить, пусть ты спишь.

— Кофе, может? — с надеждой попросила Крис, вставая со стула.

— Нет, — сурово ответил хозяин, — до утра далеко, чай и снова спать. Я обещал Нелли, что ты выспишься.

— Гм, — Крис вспомнила арктическую спальню с двумя розами. В которой тепло появится, если ее обживать, а не ходить на цыпочках, восхищаясь старательностью мальчика Кирилла.

Они прекрасно посидели в кухне еще с полчаса, пили чай и доедали оставленную Крис на тарелке нарезку. Она отклеила с дверцы магнит и вертела его в руках, улыбаясь. Это на Воробьевых горах, вспомнила. Когда встретились, и Валера передавал ей нужную, очень редкую книгу, а потом они прекрасно погуляли, изредка о чем-то неважном говоря. Азанчеев пару раз снял ее камерой в мобильнике, Крис посмеялась, и про эти снимки благополучно забыла, а вот поди ж, остались, и один оказался весьма неплох. Забавно, что Валера повесил его на стену в комнате, но и логично — портрет вышел весьма интересный. Белое лицо резких очертаний, косые черные пряди — закрывают лоб почти до ярких глаз, нужный поворот головы, показывающий напряжение шеи. На магнитике — как говорят — исходник, цветной, слегка размытый снимок, намного проще, чем портрет на стене.

— Спать, — постановил Азанчеев, когда Крис в десятый раз зевнула, не сумев договорить слово.

Если бы я не засыпала на ходу, — думала Крис, послушно бредя следом в сверкающую пестрыми восточными орнаментами ванну, а потом в ту самую спальню, — если бы я не спала, как сурок…

Но даже мысль додумать было тяжело, слова будто барахтались в вате, застревая и смиряясь, засыпали тоже.

Так что она просто кивнула, валясь на край просторного ложа прямо в большом халате, выданном хозяином. Успела увидеть силуэт Азанчеева, он стоял в дверном проеме, медля уходить. Крис через сон стало смешно. Буквально недавно она лежала с прекрасным Васькой Коньковым, прикидывая, как бы на него все время смотреть — любоваться, то есть — находиться на расстоянии. И теперь совершенно другой мужчина мнется в дверях спальни, может быть, надеясь. Но это же Азанчеев, Валерка Аксенович, и, если бы хотел, давно бы уже попробовал. Предложить… А так. Да вряд ли. И вообще…

…На пуфике приглушенно зазвонил мобильный.

Крис открыла глаза, оборвав сонные мысли. Промахиваясь вялой рукой, прижала телефон к уху. Покосилась на темную арку, рядом с которой уже никого.

— Да? Шанель, что там? Что случилось?

— У меня? — удивился голос в трубке, — ты сама где?

— Я? — Крис немного подумала, — а… ну…

— Блин, я думала вы там. С Азанчеевым, у него. Он что, не приехал? Ты куда попала-то?

— Я? — собственная немногословность стала раздражать Крис и она села, собираясь с мыслями, — подожди. Нормально все. А-а-а, ты насчет звонка? Извини, это спросонья. Приехал твой Азанчеев, пили чай, я тут спать ложусь. В арктической по цвету спальне. С розами.

— Пф. Мой, ну-ну. И он?

— Что он?

— Спать. Ложится, — уточнила Шанелька, зевая в трубку.

— Наверное. Я не знаю, я раньше заснула.

— Криси, так нельзя! Ты в машине отрубилась, теперь что-то ничего не знаешь, и сообщение мне прислала, что ты непонятно где. Смотри, проснешься как-нибудь в Эмиратах, каких-нибудь. Замужем за гаремом. И не вспомнишь, как попала.

— Шанелечкин, все хорошо. Спи давай тоже. У тебя-то все в порядке?

— У нас да, — отозвалась Шанелька, — но в коридоре. Криси, тут снова приходило пальто. С пуговицами. Торчало на площадке, потом ушло вниз. Пешком. А ночь. Я не стала ничего. Но странно, да? Чего оно ходит?

— Вероятно, решило ограбить мои богатейшие апартаменты. Коврик, погрызанный принцем, два горшка с опилками, и теперь вот выводок малолетних крысят. Бесценного кота Марьяччо. Зарится.

— Шиш ему, — решила Шанелька, — все, я совсем сплю.

— Спок ночь.

— Криси! Подожди. Так вы это, с Азанчеевым-то. Не-не?

— Не.

— Ну и зря.

И не дожидаясь возражений, Шанелька отключилась.

Крис легла навзничь, держа в руке телефон. Потом снова села. Чертова Шанель, так прекрасно спалось, совсем вот спалось. И после ее вопроса спаться перестало. И не то, чтоб хотелось, именно сейчас, все же это чересчур водевильно, взять и прыгнуть из одной внезапной койки в другую, тоже оказывается, внезапную. Но вдруг захотелось определенности. Вот почему у него висит мой портрет, сердито думала Крис, повесил бы свою супер-моложавую Светлану-фотомодель. И еще этот магнитик. Дурацкий настолько, что это как раз настораживает. Объект из разряда вязаных носков, махровых домашних халатов и тех самых бигуди на башке. Что-то такое чрезмерно семейное. Или насмешливое. Или — семейно-насмешливое.

Насмешек над собой Крис не любила. И колебаться чересчур долго тоже не умела. Так что, встала, туго затягивая пояс халата. И вышла, касаясь рукой светлой стены в темном воздухе. Сворачивая в тупичок, где смутно темнела на светлом дверь в комнату, утешила себя: скажу, что захотела воды. Или вот телефон нужно зарядить. И вообще, наверное, заперся и дрыхнет.

Ей стало смешно от того, что вдруг перепугался, и заперся, чтоб не посягнула. И вполне уверенно она нажала на дверную ручку. Дверь подалась, стремительно распахиваясь настежь и Крис влетела внутрь, споткнувшись о что-то мягкое и падая руками на край тахты. Затаила дыхание, стоя на коленях перед самым лицом спящего Азанчеева. А сердце от неожиданного кульбита билось так, что казалось — его слышно на улице.

Азанчеев спал. Худое лицо было непроницаемо спокойным, волосы, освобожденные от резинки, спускались на плечо, рассыпавшись прядями по углу подушки. Другое плечо укрывала простыня и Крис сделалось неловко от того, что под ней торчали согнутые мужские колени.

Мужчина вздохнул, и она вдруг представила, он просыпается и видит над собой коленопреклоненную гостью, блестящую во мраке глазами. Закусив губу, медленно встала, и совсем было повернулась уходить, но Азанчеев тоже повернулся, укладываясь на бок, выпростал руку и взял ее пальцы, потянул к себе. Крис подалась, снова опускаясь к его лицу, присмотрелась к закрытым глазам и удивилась. Он спит. Держит ее за руку и — спит, не изменив мерного сонного дыхания.

Она наклонилась ниже и поцеловала Азанчеева в губы. Очень осторожно. Надеясь, что он не проснется. И поднялась, разочарованная тем, что все-таки не проснулся, хотя на поцелуй ответил. И зря ответил, думала, выходя и унося на горящих губах память о прикосновении. Нечестно, так поцеловаться и после — продолжить спать, будто ничего и не было!

Она упала на бескрайнюю постель, похожую теперь на антарктическое поле с торосами, бросила по бокам махрового халата руки. И посмотрела на еле видные спирали и полосы из светлых точек на потолке.

— Охренеть.

Закрыла глаза. Сердце стукало, будто кулаком в ребра. Ну как же зря. Так славно дружили, так спокойно. Теперь вот — какая дружба. И заснула, сердито прикидывая, куда теперь девать свои отношения с Алекзандером и как относиться к роскошной Светлане — бывшей жене.

За окнами сонно горели фонари, капал медленный осенний дождик, отягощая влагой слабые от возраста листья, и они, не выдержав, сламывались черешками, падали, прилипая к асфальту и блестящим автомобильным крышам. Вдалеке, как положено, бухала и громыхала ночная стройка, ее было слышно через герметичные стеклопакеты, но не так, чтоб проснуться. И даже чей-то автомобиль, что заплакал, призывая хозяина, не разбудил Крис и вскоре умолк, повинуясь команде нажатой на пульте кнопки.

Крис крепко спала и видела во сне поцелуй, тот самый, или — еще один? Не просто видела, ощущала, приоткрывая губы и принимая мужской язык, все, вроде бы, как обычно, но почему так невероятно сладко, прекрасно так, нет — восхитительно. — Если бы не бывшая азанчеевская Светлана, что пришла и устроилась в белом кресле, насмешливо разглядывая двоих на постели. И держа в руках клетку с мельтешащими в ней спасенными малышатами. А еще — Шанелька, которая сидела на коленях Васи Конькова, в руках, сложенных горстями — смешные блестящие фигурки из сладкого марципана. Все собрались, удивилась спящая Крис, нехотя отрываясь от ускользающих губ, ну ясно, во сне всякое бывает. Провела пальцами по худой скуле, по шее и жесткому плечу. И повернулась, подтягивая к животу согнутую ногу, укрытую белым покрывалом с кружевной полосой. Задышала мерно, сонно.

Азанчеев, еще минуту постояв рядом с кроватью, поднялся с колен, проводя руками по сбитым спортивным штанам, открывающим худой живот и косточки на бедрах. Подтянул повыше, затягивая шнурок. Крис мирно спала, под рассыпанными черными прядями виднелся кончик носа и смуглая скула, плечо по контрасту с простыней казалось совсем темным.

Мужчина пошел к арке, мягко ставя босые ноги на длинный ворс ковра. Помедлил, оглядываясь, и ступил в темноту. Закрывая дверь в свою обжитую комнату, выключил светильник на стене, свалился на постель поверх простыни и, вытягиваясь, кинул руки за голову. Заоконный свет очертил выступы ребер и впадину живота, упал на босые ноги, блеснул в раскрытых глазах.

— Охренеть, — прошептал Азанчеев, не зная, что двадцатью минутами раньше, с тем же словом Крис засыпала, вернувшись из его комнаты.

И тоже заснул, с лицом недоверчивым и удивленным.

Глава 18

Позднее утро Шанельки началось со звонка в дверь квартиры. Моргая, она прошлепала в прихожую и, припав к глазку, нахмурилась. За выпуклой линзочкой снова маячили черные пуговицы на сером драпе. Под ногами путался Марьяччо и Шанелька отпихнула его легонько, раздумывая, как быть. Хоть бы отошел подальше, думала сердито, а то в третий раз вижу одно пальто, а что в нем за конь — непонятно совершенно. И что этому коню нужно. Пару минут они стояли, будто пытаясь переупрямить друг друга: Шанелька у самой двери и серое пальто почти вплотную к глазку. Над головой снова пропел звонок и Шанелька подскочила от ожидаемой внезапности. Нахмурилась и, погремев замком, дверь открыла, одновременно одергивая бока сбитой тишотки, в которой спала.

Пальто, тоже видимо, растерявшись от внезапного успеха, шагнуло, пятясь. И оказалось большим стариком в каракулевой шапке пирожком, какие в давние времена носили члены президиума. Под шапкой кучерявились седые брови, будто еще лоскуты каракуля, только другого цвета, дубленые щеки в морщинах пылали темным румянцем.

— Да? — звонко сказала Шанелька, с вызовом уставясь в маленькие, затененные бровями глаза.

Старик открыл рот и вдруг, хлопнув себя по бокам, растопырил руки, пытаясь повернуться на одной ноге, по-балетному.

— Ой! — Шанелька выскочила на лестничную площадку, не отпуская двери и с испугом глядя на лестницу, по которой вниз весело прыгал Марьяччо, мелькая светлым пятном уже за прутьями перил нижнего пролета.

— Мнэ, — густо пророкотал пенсионер, становясь основательнее, — это кот ваш, да?

— Наш! — Шанелька рванулась из квартиры, нашаривая босыми ногами спадающие тапки.

Толкая неповоротливого мужчину к дверям, поскакала по ступенькам, с криком:

— Стойте там, а то захлопнется же!

Этажом ниже Марьяччо присел, наспех вылизывая лапу, увидев хозяйку, мяукнул, и снова рванул вниз. Шанелька шлепала следом, крича очень сладким, как ей думалось, голосом:

— Марьяччо! Иди сюда, мой хороший! Иди, лапушка! Стой, чучело помоешное!

Далеко внизу запищал домофон, с оттяжкой хлопнула дверь, и под смех, двойной, мужской и женский, смачно лайнула собака, судя по низкому рыку — очень большая.

— Марьяччо! — отчаянно закричала Шанелька.

А кот уже несся обратно, проскочил между растопыренных рук и пропал выше, мелькнув над головой Шанельки пепельным хвостом.

Старик, держась за полуоткрытую дверь, проводил взглядом кота, потом мелькающие голые колени и белый подол тишотки. И насупив брови, стал ждать, не отпуская дверной ручки.

Сглатывая пересохшим горлом, Шанелька бежала, умильно кыская и с ужасом слушая, как в стене рокочет лифт. А вдруг Марьяччо проникнет туда, и уедет, прячась в ногах соседей? И где его искать, и как? Не додумав, остановилась, тяжело дыша и поднимая лицо. Кот сидел, выбрав самое неудобное с точки зрения Шанельки место, усатая мордочка торчала между черных прутьев. Чтобы поймать его, нужно подняться еще на десяток ступеней, а он за это время может спокойно спрыгнуть на предыдущий пролет и снова побежит вниз.

— Марьяччо, — ласково попросила она, не отводя от котика глаз и наощупь ставя ногу на ступеньку, — ты мой хороший, котик мой…

Кот внимательно смотрел, уже приподнимаясь для прыжка. И собрав себя в комок, прыгнул, пролетев перед носом взбешенной Шанельки изящной светлой молнией. Она развернулась и помчалась снова вниз, крича уже совсем не ласковые вещи. Замолчала на полуслове, теряя тапочек на бетонных ступенях. Пониже ее, залитый по каракулю светом из пыльной фрамуги, стоял посетитель, прижимая к пальто пойманного кота. Марьяччо крутился, топыря лапы.

— А ну, — густо сказал старик и вторая рука легла на кошачью башку, закрывая ее целиком.

— Не трогай! Те! — завопила Шанелька, кидаясь орлицей.

Старик поспешно убрал руку, кот повис, дергая хвостом.

— Дверь, — ахнула Шанелька, выкручивая кота из драповых объятий, — ну что вы, как я теперь? Без ключа!

С Маряччо под мышкой она побежала вниз, с ужасом представляя, как останется торчать на лестнице, до самого вечера, ведь даже мобильный остался внутри, теперь, пока сама Крис не забеспокоится, что подруга не отвечает на звонки…

Дверь стояла приоткрытая, и подойдя ближе, Шанелька удивленно прищурилась, потом поглядела назад, где, пыхтя, спускался по лестнице странный гость в шапке пирожком. И — в одном тупоносом зимнем ботинке. Вторая нога под широкой брючиной сверкала грубым вязаным носком, в зеленые, синие и белые полоски. А ботинок, сунутый в проем, не давал двери захлопнуться.

— О! — сказала Шанелька, прижимая к себе кота.

Мужчина нагнулся, вернул себе обувку, держась за перила, сунул в ботинок ногу.

— Спасибо, — сказала Шанелька, — за кота спасибо. И за двери. До свиданья.

Дверь хлопнула. Мужчина, выпрямляясь от ботинка, вздел клочкастые брови, и вдруг захохотал. Отсмеявшись, снова решительно придавил кнопку звонка.

— Что? — Шанелька распахнула двери, все еще прижимая Марьяччо к животу, — да скорее, он же царапается.

— Можно? Или нет, я вас тут. Подожду. На минуту выйдите.