Статьи, эссе, критика

Ясноглазая девушка, прямо сидевшая на краешке кушетки, ласково ему улыбнулась.

— Нехорошо тебе? — сказала она, вся светясь.

— Да нет, прекрасно, — сказал он. — Изумительно. Знаешь, во сколько сегодня встал? Ровно в четыре дня. Все пытался проснуться, но только приподниму голову с подушки — откатывается под кровать. Та, что сейчас на мне, — не моя. Эта, кажется, раньше принадлежала Уолту Уитмену. О Господи, Господи, Господи!

— Может, выпить? — сказала она. — Полегчает.

— Шерсть мастифа, который меня укусил? — сказал он. — О нет-нет, покорно благодарю. Пожалуйста, не надо об этом. Все. С выпивкой навек покончено. Взгляни на руку — тверда, как колибри над цветком. Что я натворил? Что-нибудь ужасное?

— О Боже, — сказала она. — Вчера все изрядно набрались. А ты — нет, ничего такого не делал.

— Ага, — сказал он. — Держался, должно быть, как денди. Что, все разобиделись?

— Да нет, Бог ты мой, — сказала она. — Сочли тебя ужасно забавным. Джим Пирсон за ужином, разумеется, на минутку надулся. Но его как бы удержали на стуле и успокоили. За другими столами вообще вряд ли что-либо заметили. Так что никто не видел.

— Он что, врезать мне хотел? — спросил он. — О Господи. Что я ему такого сделал?

— Да ничего ты ему не сделал, — сказала она. — Ты-то как раз вел себя вполне прилично. Но ты же знаешь, как Джим дуреет, когда у него на глазах слишком увиваются за Элинор.

— А я что, приударил за Элинор? — поинтересовался он. — Правда, что ль?

— Да нет, конечно, — сказала она. — Дурачился, только и всего. Ей это казалось ужасно забавно. Веселилась от души. Только разок немного огорчилась — ты ей сок из моллюсков на спину вылил.

— Боже, — сказал он. — Сок из моллюсков на такую спину! Каждый позвонок — маленький Кабо[16]. Боже милостивый! Что же мне делать?

— Да не переживай из-за нее, не беда, — сказала она. — Пошли ей цветочки или что-нибудь такое. Не волнуйся, все это пустяки.

— И в самом деле, что волноваться?! — сказал он. — Я беззаботен, как птичка. Все нормально. О Господи, Господи. Это все или за ужином еще что-то было?

— Ты вел себя прилично, — сказала она. — Нечего переживать. Понравился всем безумно. Метрдотель, правда, немного тревожился — ты пел не переставая. Впрочем, он на самом деле не возражал. Опасался только, что из-за такого шума заведение, пожалуй, снова закроют. Но самого-то его пение нисколько не беспокоило. Мне кажется, он даже рад был, что тебе так весело. Ну да, ты пел примерно час. Нельзя сказать, чтобы оглушительно. Вовсе нет.

— Так я пел, — сказал он. — Доставил публике удовольствие. Пел, значит.

— Не помнишь? — сказала она. — Одну песню за другой. Собравшиеся слушали. Всем нравилось. Правда, ты все порывался спеть о каких-то стрелках, тебя урезонивали, но ты начинал снова и снова. Был великолепен. Пытались заткнуть тебя хотя б на минуту, чтобы ты чего-нибудь поел, но ты и слышать о еде не хотел. Да, повеселил ты нас.

— Я ничего не ел за ужином? — сказал он.

— Ни крошки, — сказала она. — Официант тебе что-то предлагает, а ты ему сразу обратно, потому что, как ты объяснял, он — твой давно потерянный брат, вас цыгане из табора подменили еще в колыбельке, так что все, что теперь есть у тебя, — его. До того дошло, что он уж рычал на тебя.

— Точно, — сказал он. — Всех потешал. Выступал любимцем общества. А что потом, после ошеломительного успеха с официантом?

— Да ничего особенного, — сказала она. — Невзлюбил ты одного седовласого джентльмена, тот сидел в другом конце зала. Не понравился тебе его галстук, и ты решил ему об этом сказать. Но тебя успели вывести, пока он не взбесился.

— О, вывели! — сказал он. — Я, что же, шел?

— Шел! Конечно, шел, — сказала она. — Ты был совершенно как обычно. Но на тротуаре попалось обледеневшее место, так ты там сел, ужасно треснулся, бедняжка. Но, Бог ты мой, такое с каждым могло случиться.

— Это точно, — сказал он. — С Луизой Олкотт[17], да и вообще с кем угодно. Так, я упал на тротуар. Теперь понятно, что у меня с… Да. Понимаю. А потом что? Надеюсь, это ничего, что я расспрашиваю?

— О, Питер, ну, что ты! — сказала она. — Неужели не помнишь, что было после? Ни за что не поверю. Мне показалось, во время ужина ты держался, может быть, немного скованно, хотя было видно, что тебе очень весело. Но после падения стал такой серьезный — таким я тебя раньше не знала. Сказал мне, что тебя, настоящего, я еще не видела. Неужели не помнишь? О, Питер, я просто не вынесу, если не вспомнишь эту нашу с тобой долгую поездку в такси. Уж ты, пожалуйста, вспомни. Помнишь? Если не вспомнишь, меня это просто убьет.

— О да, — сказал он. — Ехали в такси. А, да, конечно. Довольно долго ехали, да?

— Объехали раз вокруг парка, потом еще и еще, — сказала она. — Деревья так и сияли в лунном свете. У тебя и в самом деле есть душа, признался ты мне, раньше ты этого не сознавал.

— Да, — сказал он. — Такое я говорил. Это был я.

— Такие чудесные слова говорил, — сказала она. — А я ведь все это время не знала, что ты ко мне чувствуешь. И не смела показать, какие чувства испытываю к тебе. И вот вчера — о, Питер, дорогой, по-моему, эта поездка в такси стала самым важным событием в нашей с тобой жизни.

— Да, — сказал он. — Наверно, стала.

— И мы будем так счастливы, — сказала она. — О, так хочется всем рассказать! Но не знаю, — может, будет лучше оставить это пока между нами?

— Да, так, пожалуй, лучше, — сказал он.

— Как чудесно! Правда? — сказала она.

— Да, — сказал он. — Потрясающе.

— Чудесно! — сказала она.

— Послушай, — сказал он. — Я, пожалуй, выпью. Не возражаешь? В медицинских целях, понимаешь? Завязал на всю оставшуюся жизнь, так помоги мне. Чувствую, приближается полный упадок сил.

— Тогда выпивка — на пользу, — сказала она. — Бедный мальчик, такая досада, что тебе нехорошо. Сделаю виски с содовой.

— Честно, — сказал он, — не понимаю, как ты еще со мной разговариваешь после вчерашнего. Надо, пожалуй, уйти в какой-нибудь тибетский монастырь.

— Ненормальный! — сказала она. — Как будто я тебя куда-нибудь отпущу! И хватит об этом. Вчера все было чудесно.

Она вскочила с кушетки, мимоходом поцеловала его в лоб и выбежала из комнаты. Бледный молодой человек посмотрел ей вслед, долго и медленно качал головой, потом закрыл лицо влажными трясущимися ладонями.

— О Господи, — сказал он. — О Господи, Господи, Господи.

Нью-Йоркер, 23 февраля, 1929 года

Афоризмы

Хотите знать, что Бог думает о деньгах, — посмотрите на тех, кому он их дает.

Поутру первым делом чищу зубы и затачиваю язык.

Не смотри на меня таким тоном.

Писать ненавижу, но очень приятно, когда все уже написано.

Люблю выпить мартини, самое большее — две рюмочки. После третьей — я под столом, после четвертой — под хозяином дома.

Лекарство от скуки — любопытство. От любопытства же лекарства нет.

Мне безразлично, что обо мне пишут, покуда это правда.

Мужчина должен быть красив, беспощаден и туп.

Она говорит на восемнадцати языках — и ни на одном не может сказать «нет».

Возьми меня, или покинь меня, или, как это обычно бывает, и то и другое.

Если носить достаточно короткую юбку, хороший жених придет сам.

Чем слаще яблоко, тем темнее сердцевинка. Поскребите любовника и обнаружите врага.

Краткость — душа нижнего белья.

Два самых прекрасных слова в английском языке — «чек прилагается».

Любовь подобна капле ртути на ладони. Не сжимайте кулак, и она останется на месте. Сожмите — и она ускользнет.

Заботьтесь о роскошествах, а нужда позаботится о себе сама.

Дело не в заработной плате. Но должно хватать, чтобы тело и душа были порознь.

Деньгами здоровья не купишь, но я бы согласилась на усыпанное брильянтами кресло-каталку.

Так мне и надо: держала все свои яйца в одном ублюдке.

Я что, похожа на человека, который может свергнуть правительство?!

Марина Ефимова

Дороти Паркер

Robert Gottlieb Brilliant, Troubled Dorothy Parker // New York Review of Books. 4/7/2016

Американскую писательницу Дороти Паркер строго воспитывали в семье: нельзя было перечить взрослым, шутить над ними или отпускать язвительные замечания. И Дороти научилась бормотать («бормотанье — лучший друг девушек», — говорила она). Когда она стала театральным критиком в нью-йоркском журнале «Vanity Fair» и они с коллегами собирались на ланчи за круглым столом в ресторанчике «Алгонквин» на 44-стрит, Дороти не вступала в общий разговор, а бормотала свои реплики — так, что слышно было только соседу. И весь стол кричал: «Что она сказала?» Эти (ставшие легендарными) ланчи, на которые собирались все нью-йоркские литературные знаменитости, описал (среди прочих авторов) биограф Джон Китс в книге «Жизнь и времена Дороти Паркер». Приведу отрывок:

Люди боялись отойти в уборную — чтобы не пропустить острóту Дороти или боясь, что вслед им будет сказано что-нибудь вроде: «Хелен — чудо! И как образованна! Владеет восемнадцатью языками, и ни на одном не знает слова ‘нет’». Про новую актрису: «Талантлива, и диапазон! — от А до Б». Про даму, вслух объявившую, что она пошла в уборную, Дороти пробормотала: «Ей просто надо было позвонить, но она постеснялась сказать».

Статью «Блистательная, беспокойная Дороти Паркер» в апрельском номере «Нью-йоркского книжного обозрения» ее автор — редактор издательства «Саймон и Шустер» Роберт Готтлиб — написал к выходу очередных переизданий писательницы. Литературное наследие Дороти Паркер невелико: томик ироничных стихов, томик ядовитых и блистательных критических эссе и томик рассказов. Среди них: «Крупная блондинка» (признанный критиками самым значительным), душераздирающие рассказы «Я живу твоими визитами» и «Телефонный звонок» (незабываемо сыгранный в одноименном фильме актрисой Лив Ульман) и «Чудная увольнительная» — пронзительная история о любви и войне.

Фундаментальная статья Готтлиба демонстрирует прекрасное знание автором жизни и творчества Дороти Паркер, но также и заметное отсутствие любви к ее странному, единственному в своем роде, таланту. Статья начинается (и кончается) осуждением преувеличенных похвал творчеству Паркер, на которые не скупились прежние биографы, сравнивавшие ее с Хемингуэем и Фолкнером:

Все эти сравнения — лестные преувеличения. Сама Паркер понимала горькую реальность своей судьбы. Что было бы, если бы ей достался талант Хемингуэя, если бы она не соблазнилась заработками сценариста в Голливуде, если бы написала роман, если бы не была алкоголиком?.. Дороти Паркер была слишком умна, чтобы поддаться ностальгии, но она знала, что не сумела использовать все свои потенциальные возможности.

Подход автора статьи напомнил мне рассуждения многих критиков о Сергее Довлатове, который тоже не написал романа, тоже пил и не дотянул до величия. Но какое дело нам, читателям, до таких рассуждений, если фразы обоих этих авторов, их шутки и истории мы помним наизусть; если их тексты растащены народом по фразам для ежедневного пользования и множество их выражений стало фольклором: у Довлатова — русским, у Паркер — американским.

В статье Готтлиба «Блистательная, беспокойная Дороти Паркер» подробно описаны жизнь и карьера писательницы, включая ее многочисленные неудачи:

В 1920 году Паркер уволили из журнала «Vanity Fair» по настоянию влиятельных продюсеров Бродвейских театров — за обидные рецензии. Все сотрудники были возмущены, а один даже сам уволился в знак протеста. Но Дороти сразу подхватил другой журнал — «Ainslee’s». Кроме того, стихи и рассказы Дороти Паркер продолжали публиковать все, даже журнал «Vanity Fair», где ее предпочитали иметь автором, а не сотрудником. Но надо признать, что Паркер (критик справедливый, хоть и недобрый) оценила по достоинству все значительные театральные достижения своего времени.

Рецензии Дороти Паркер и правда были ядовитыми: «На этот спектакль, — писала она, — захватите с собой книгу (если у вас нет вязания)». Она была порождением Нью-Йорка, и «ревущие 20-е» иногда ревели ее тихим, ироничным голоском. Когда умер немногословный президент Калвин Кулидж, какой-то репортер забежал в редакцию и крикнул: «Сообщили, что Кулидж умер». И Дороти промурлыкала: «Интересно, как они заметили разницу?» Пикантную, миниатюрную, ироничную Дороти Паркер называли «нью-йоркской бэби» — сперва в любовном смысле, потом — символически. Готтлиб пишет:

Ее популярности, как можно догадаться, не мешали красота и сексапильность. Совсем юной она вышла замуж за милого, но мало интересного представителя американских аристократов — Эдвина Паркера. В 1917 году он поступил в армию, и она ездила за ним на военные базы, ждала его возвращения с фронта. Но он вернулся с войны морфинистом, и они вскоре разошлись. После этого у Дороти было множество любовных связей, все — катастрофические и все, позволявшие ей в прозе и стихах представлять себя женщиной одинокой, с израненным сердцем и тоскующей душой.

Но — добавим — представлять себя с неизменной самоиронией. Даже в молитве, в рассказе «Телефонный звонок»:

Господи! Сделай так, чтобы он мне позвонил. Да, я знаю, что это кощунство — обращаться к Тебе (!) с молитвой о телефонном звонке. Но как объяснить? Ты так белоснежен, так стар, Ты — в такой безопасности… Окружен ангелами… Никто не может схватить в руку Твое сердце и сжать.

Только в сорок лет Дороти Паркер улыбнулось счастье. Актер Алан Кемпбел встретил ее на вечеринке и не захотел расставаться. В статье «Блистательная, беспокойная Дороти Паркер» Готтлиб отзывается о Кэмпбеле довольно пренебрежительно, упоминает слухи о его гомосексуализме. Но читаем в книге Китса:

Дороти, наконец, нашла человека, в котором так нуждалась. Алан захотел взять на себя заботу о ней: он покупал и готовил еду, следил за оплатой счетов, устраивал развлечения, веселил ее, обожал ее. Он нашел для них обоих работу сценаристов в Голливуде, и за один сценарий (фильма «Рождение звезды») они были номинированы на «Оскар». Кончилось, наконец, ее плавание без руля и без ветрил. «Какой у вас молодой муж», — язвительно говорили ей ровесницы, и Дороти бормотала: «Да, когда он вырастет, я отдам его в военную школу».

Разумеется, жизнь с Дороти Паркер не могла быть безоблачной, они даже однажды развелись, а потом снова поженились. Но зимой 1963 года они были вместе, когда после очередной голливудской попойки уснули, наглотавшись снотворного, а утром она проснулась рядом с трупом. Алану было всего 58 лет. Дороти не могла простить себе, что спала, когда он умирал.

Последние четыре года жизни (она умерла в 1967-м) Дороти похоронила себя заживо — ее почти никто не видел. О ней настолько забыли, что в 1966 году кто-то устроил в Нью-Йорке «Вечер памяти Дороти Паркер», не зная, что она еще жива и живет в Ист-Сайде. В 1994 году, через четверть века после ее смерти, вышел художественный фильм о ней с Дженнифер Джейсон Ли в главной роли — «Дороти Паркер и порочный круг» (так она называла свое блистательное окружение во времена «Круглого стола» в ресторане «Алгонквин»).

В американских учреждениях, где идет ремонт, вывешивают таблички «Извините нас за пыль» — «Excuse our dust». Дороти Паркер еще в молодости придумала надпись на своей будущей могиле: «Excuse my dust» — «Извините мой прах». В Нью-Йорке в 2005 году вывесили мемориальную доску с памятной надписью. К сожалению, авторы текста не были так восхитительно лаконичны и обошлись банальным описанием заслуг Дороти Паркер перед отечественной словесностью.

Александр Ливергант

Искусство или автомобили?

Британский десант в Ясной Поляне

Распорядительности и политкорректности Британского Совета можно позавидовать. Пять британских писателей, приехавших в сентябре этого года в Ясную Поляну на литературный семинар, проводившийся в рамках Года языка и литературы Великобритании и России, выбраны безупречно. Они представляют и разные жанры, и разные литературные и жизненные позиции, и самые разные — нередко контрастные — человеческие типы, и даже разные «нацменьшинства».

Лауреат премии журнала «Гранта» за 2003 год, которой награждают лучшего молодого писателя года, а также Дублинской литературной премии за роман «Широко открытый» («Widely Open»), Никола Баркер в детстве и отрочестве жила в Южной Африке, тогда еще «апартеидной», в Англию переехала только пятнадцати лет и, по ее словам, до сих пор чувствует себя не более чем «почти англичанкой» — если слегка видоизменить название последнего романа ее коллеги Шарлотты Мендельсон.

Шарлотта Мендельсон, чей последний роман «Почти англичане» («Almost English») в этом году уже опубликован по-русски в издательстве «Эксмо» и вошел в длинный список Букеровской премии 2015 года, а предыдущий «Когда мы были плохими» («When We Were Bad») был признан книгой года сразу «Обсервером», «Гардиан», «Санди таймс», «Нью стейтсменом» и «Спектейтором», — происходит из семьи венгерских евреев, перебравшихся в Англию перед войной.

Санджив Сахота, один из финалистов Букеровской премии прошлого года, признанный в 2013 году все тем же журналом «Гранта» лучшим молодым писателем своего поколения, — сикх, уроженец Пакистана. Родился Сахота в графстве Дербишир, но его семья всего за несколько лет до его рождения эмигрировала в Англию, причем нелегально, из Пенджаба.

Романист, поэт и драматург Оуэн Ширз, чей поэтический сборник «Скиррид-хилл» («Skirrid Hill») удостоился премии Сомерсета Моэма, а поэтическая драма «Розовый туман» («Pink Mist»), вошедшая в десятку лучших пьес 2015 года по версии газеты «Гардиан», — медали Hay Medal for Poetry за 2014 год, — валлиец (хотя, как сам признается, валлийским, в отличие от родителей, почти совсем не владеет).

Луиза Уэлш, обладательница нескольких литературных премий, автор шести романов, биографии Кристофера Марло и антиутопической трилогии «Время чумы» (прямого следствия давнего увлечения писательницы Средневековьем, в особенности «черной смертью»), — шотландка, живет в Глазго. И, как шотландке и полагается, носит платья и свитера в крупную шотландскую клетку.

Несхожа и литературная поступь представителей «великолепной пятерки». «Цветная капуста» Николы Баркер — жизнеописание индийского мистика XIX века Рамакришны, которое, впрочем, своей фрагментарностью и экспериментальным характером прозы подрывает устои жанра литературной биографии, а заодно и исторического романа, в который, по меткому выражению критика Стюарта Келли, писательница «бросает литературную ручную гранату».

«Почти англичанка», венгерская еврейка (как и ее создательница) Марина Фаркаш из одноименного романа Шарлотты Мендельсон, пытается найти себя в чужеродном английском обществе, «полной англичанкой», однако, так и не становится. Кризис идентичности тяжело дается героине, читателю же этого трагифарса, в котором местечковый еврейский быт описан язвительно и тепло одновременно, доставляет немало приятных минут: Шарлотта Мендельсон умеет позабавить читателя в лучших традициях английской комедии положений.

В «Розовом тумане» Оуэн Ширз описывает незавидную судьбу трех друзей из Бристоля, в чем-то напоминающих ремарковских «Трех товарищей». Они отправляются воевать в Афганистан, в результате чего один лишается обеих ног, второй — душевного покоя, а третий — жизни. Драматическая поэма Ширза строго документирована: в процессе работы над ней Ширз взял интервью у нескольких британских солдат и членов их семей.

И в первом («Улицы принадлежат нам»), и во втором («Год беглецов») романах Санджив Сахота верен своей уже устоявшейся теме: беженцы, нелегальные эмигранты, исламский экстремизм, террористы. И тему эту (весьма вероятно, что Сахота «автором одной темы» так и останется) писатель развивает не только с завидным постоянством, но и, несмотря на юный — по писательским меркам — возраст, с несомненным мастерством. О чем свидетельствует прошлогодний «шорт-лист» Букера, а также — похвала живого классика Салмана Рушди. «Вам остается только подчиниться его силе и получать удовольствие», — написал о «Годе беглецов» знаменитый соотечественник Сахоты, который, судя по всему, принципом из грибоедовской комедии не руководствовался: «Ну как не порадеть родному человечку!».

Что же касается Луизы Уэлш, то эта веселая, смешливая, похожая на нашего «Колобка» шотландка владеет — единственная из пятерки — столь востребованным во все времена искусством пугать читателя. В ее «страшилках» из современной жизни и из жизни столь любимого ею Средневековья редко встретишь главу, где бы ни совершались самые тяжкие, со смаком описанные преступления, ни орудовали безжалостные маньяки и серийные убийцы. Впрочем, убеждены критики, ее crime novel, как правило, социально мотивирован…

Разнится и жизненная, не только литературная, «поступь» английских писателей, впервые приехавших в Россию. Шарлотта Мендельсон до недавнего времени работала в издательстве, она, выпускница Оксфорда, преподает в университете историю. А еще («это моя главная страсть в жизни!») разводит цветы и увлеченно пишет о своем «цветочном наваждении» — ведет флористическую колонку в «Гардиан» и совсем недавно даже выпустила книжку «Рапсодия в зеленом цвете», посвященную любимому досугу.

Луиза Уэлш тоже преподает в университете и, человек энергичный, общительный, открыла в Глазго литературное кафе, ставшее своеобразным дискуссионным клубом. Учит студентов и Оуэн Ширз: делится с ними секретами литературного мастерства и делает это, судя по его ярким, эмоциональным выступлениям в Ясной Поляне, увлеченно и не по шаблону; creative writing и шаблон — вещи, впрочем, несовместные. Никола Баркер писать начала с детских лет, окончила философский факультет университета и довольно долго совмещала сочинительство «в стол» с работой в детской больнице. Санджив Сахота получил техническое образование и на вопрос, кем бы он хотел быть (если б не писал), отвечает несколько неожиданно — лингвистом.

Многообразны у пятерых британцев и вкусы. Никола Баркер любит пьесы Пинтера и телесериалы. Луиза Уэлш — шампанское и Стивенсона; в своем выступлении припомнила леденящую кровь сцену из «Острова сокровищ», когда слепой Пью вручает капитану черную метку. Оуэн Ширз — театр, поэзию Шеймаса Хини, плавание и бег; вид у валлийца и вправду спортивный, подтянутый. Шарлотта Мендельсон любит сестер Бронте и Айрис Мэрдок, «Холодный дом» и, конечно же, свой крошечный садик на севере Лондона. А еще — криминальные романы (не те ли, которые сочиняет Луиза Уэлш?). А Сахота, скромный, неразговорчивый, неулыбчивый пакистанец, — жену и детей. И не любит своих героев: «Чем дольше с ними живу, тем больше они мне надоедают».

Есть, однако, и то, что объединяет всех пятерых, да и вообще англосаксов, — чувство юмора. И в лекциях, и в беседах, и в интервью все пятеро много и по разным поводам смеялись, демонстрировали неизменную самоиронию, веселое (но не легкомысленное) отношение и к жизни, и к самим себе, и к своему творчеству. То, что, к слову, так не хватает многим нашим литераторам, не желающим посмотреть на себя со стороны. Отрадно сознавать, что и новое поколение британских писателей сохранили качества, издревле свойственные «отечеству карикатуры и пародии», как назвал Англию Пушкин. Для Луизы Уэлш — при всей беспросветности ее макабрической прозы — главный источник вдохновения — «смех, шампанское и кабаре». А самое большое удовольствие — читать в постели: «А чем еще можно в постели заниматься?!» Никола Баркер признается, что католическая вера «нисколько не упрощает моей жизни». Шарлотта Медельсон, еле сдерживая смех, рассказывает, что все рецензии на «Почти англичане» были хвалебными, кроме одной — в еврейской газете. Поистине нет пророка в своем отечестве. А на вопрос, почему она не пишет рассказы, отвечает: «Я слишком болтлива, чтобы писать короткую прозу». С ее «длинной» прозой, послушать ее, тоже не все ладно: «Я пишу много слов, но как же их ненавижу!» И ведь не скажешь, что рисуется.