Ателье [СИ]

Саша оказался стройным, дорого одетым брюнетом, с коротко стриженой головой и синими от бритья шеками. Оленька маячила позади, безмолвная и незаметная.

— Новый мастер Дарья, — протяжно сказал Саша и, подойдя, вдруг наклонился и поцеловал Дашину щеку, — все знает и все умеет, все-все умеет?

— Не знаю, — отрывисто ответила Даша, доставая бланки.

— Кто все знает, не имеет права так отвечать, — он подсмеивался, и щеки в белом свете дневных ламп отливали неприятной синевой.

— Что у вас? — Даша не стала поддерживать его шутливый тон.

— О-о, у нас много всего. Олюшка?

Олюшка с готовностью вскочила, поставила на край стола набитый пакет. Робко улыбнулась Даше.

— Ольчик сильно похудела, — сообщал тем временем Саша, осматривая жену с заботливостью хорошего хозяина, — сначала поправилась изрядно, вечная проблема понаехавших девочек. Потом похудела, неожиданно быстро. А вещички самые любимые. Мы, конечно, купим новья, но кое-что нам хотелось бы носить дальше. Правда, зая?

— Да, — тихо сказала Оленька. Она вытаскивала из пакета вещи, и Даша, кивая, записывала:

— Джинсы, вельвет бежевый, джинсы Дольче и Габана, синие, юбка бархатная…

— Маккуин, — подсказал Саша.

— Хорошо, Маккуин. Юбка длинная льняная, Гуччи. Рубашка, снова Дольче и Габана. Блузка — Прада. Вам что, все до праздника сделать?

Она обращалась к Оленьке, но та посмотрела на мужа. И тот, блестя белыми зубами, ответил сам:

— Парочку, не больше. Вельветки и блузку. Я же понимаю, у вас свои хлопоты, пати, вечеринки, мужчины… С вашей внешностью, всезнающая Дарья, разве вы сидите как золушка, с шитьем в уголке?

И на ее молчание весело удивился:

— Неужто сидите?

Даша поднялась из-за стола, вытаскивая из кучи вещей нужные, смерила шутника ледяным взглядом. Поманила Оленьку в примерочную и задернула плотную штору. Торопливо раздеваясь, Оленька шепотом сказала:

— Вы не обращайте внимания. Он шутит. Он всегда шутит.

Надетые джинсы сваливались с худых бедер и висели на попе мешком.

— Тут много убирать придется. Два размера, не меньше. — Даша аккуратно закалывала лишнее портновскими булавками.

— Это, правда, мои вещи, — испуганно сказала Оленька, поднимая прозрачные руки так, что ребра выступили лесенкой, — я просто вдруг раз и похудела. За месяц почти на двадцать кило. Саша очень расстраивался, что я толстая. И тут оно само…

Поворачиваясь, отставляла покрытые мурашками острые локти и зачем-то убеждала Дашу горячим шепотом, время от времени оглядываясь на штору.

— Если это диета какая, то быстрое похудение очень вредит здоровью, — мрачно сказала Даша.

— Оно само. Правда!

«Да мне какое дело» — Даша, поворачивая послушную Олю, вколола в ткань последнюю булавку, и вышла из кабинки, оставив заказчицу переодеваться.

За столом заполнила квитанции и бланки. И подняла голову, когда на нее пахнуло дорогим одеколоном. Сашины глаза блестели совсем рядом, губы обнажали ровные, один в один зубы.

— Вы, Даша, тут не на месте, — тихо сказал он, — вам надо блистать, а не иголкой пальчики колоть. Хотите, устрою? Я могу…

— Я… — покраснев, она захлопнула тетрадь с мерками.

— Я уже все, — прошуршал тихий Оленькин голос, и Саша изящно повернулся, отошел к вешалке, прихватывая с нее песцовую шубку.

— Зая, ловлю! — накинул, укутал, застегнул, чмокая жену в нос. Оля светила ему синими благодарными глазами, послушно поворачиваясь.

Продолжая улыбаться, Саша отсчитал аванс за работу и, подтолкнув жену к выходу, снова нагнулся и опять поцеловал Дашу в щеку, чуть дольше и сильнее, чем в первый раз, прижимаясь твердыми губами к щеке. У нее вдруг закружилась голова и по ногам пробежали мурашки.

Открывая дверь, обернулся, и Даша прочитала сказанное неслышным шепотом:

— Я могу…

Двое ушли, а она осталась сидеть, положив руки на прохладную столешницу. Черт знает, что такое! Он ей и не понравился! Но уверенность в себе этого лощеного, сытого и красивого мужчины заставляла волноваться. Вдруг вспомнился Олег — не его ноющие истерики перед расставанием, а то, как ночами сбивали простыни на пол, и он зажимал ей рот, чтоб не услышала мать в своей спальне на дальнем конце коридора… Вдруг стаскивал с кровати и уводил в ванную, почти насильно. И она шла, потому что в эти моменты он был сильнее ее, что ей — сильной, нравилось. Там не включали ни свет, ни воду, все делали тихо, сдерживаясь, отчего очень кружилась голова…

— Даша?

Она вздрогнула и схватила карандаш вспотевшей рукой.

Миша сладко улыбался, блестели прилизанные на висках волосики.

— Дашенька, ты мне не подкинешь ремонта? Вместе чик-чик, быстро сделаем. А то Любочка хочет в «Азию» на ночной концерт. Билеты дорогущие! Но любимую повести надо!

— Конечно. Вот джинсы на кресле, и юбка, я уже заколола, бери.

Миша прокрался мимо стола, быстрым движением, будто украл, схватил брючки. И прошептал, закатывая масленые глаза:

— Ска-азочный Новый год, Даша. Я читал твой гороскоп.

— Да? И что в нем?

— Безумный секс, всю неделю и все праздники, — Миша хихикнул, — если не упустишь своего счастья. Ты уж не упусти.

Даша глубоко вздохнула, успокаиваясь, и рассмеялась:

— Я… постараюсь.

Глава 6. Платья, куклы и мужчины

В которой девочки делятся воспоминаниями, цветы соперничают с тортом и, вместе с нежданными деньгами, появляется надежда на то, что Платье Счастья все же будет сотворено

Нельзя сказать, что Даше с мужчинами не везло. Скорее мужчинам не везло с Дашей. Мужчины в Южноморске привыкли к тому, что дамы, все бросая — детей, работу, хозяйство, увлечения и привычки, — торопились к подножию и садились смотреть снизу вверх. Но одновременно мужчины в Южноморске трепетно относились к домашнему уюту, внешнему виду возлюбленной и к собственному горячему трехразовому питанию. А также к полной готовности партнерши кидаться в секс по первому требованию.

Даша тоже трепетно относилась к своему внешнему виду, к работе в реставрационной мастерской и наведению домашнего уюта; да и накормить голодного мужчину ей всегда было приятно, сядешь напротив и смотришь, как кушает с удовольствием. Вот только времени на то, что заработать-выглядеть-приготовить, после чего страстно предаться упоительному сексу, катастрофически не хватало. Потому Дашины мужчины, приходя с тройкой гвоздичек и шоколадкой, с неудовольствием заставали Дашу или за швейной машиной или не заставали вовсе. Потому что в музее, где она почти бесплатно трудилась, авралы следовали один за другим. Оказалось, отменив зарплату и прочие плановые государственные милости, — никто не собирался отменять строительства светлого будущего, что маячило впереди недостижимой для осликов морковкой.

Убегая по утрам в свой музей, Даша часто гадала, скоро ли наступит день, когда начнут брать плату за допуск к работе. Судя по кроткому долготерпению научных сотрудников, на входных билетах руководство музея могло бы изрядно нажиться…

И Дашины мужчины, помаявшись рядом с ней, такой постоянно занятой, легко находили ей замену. Выбор в Южноморске всегда был велик.

А вообще Дашино умение шить, хорошо выглядеть и радоваться жизни, сыграло с ней плохую шутку: даже сидя без копейки, она выглядела дамой обеспеченной и беззаботной, в помощи не нуждающейся. В один прекрасный день, стоя с дрелью на табуретке, Даша поняла — чем больше умеешь, тем меньше остается времени на то, чтоб любоваться луной и звездами. Вздохнула и, просверлив очередную дырку в стене, приколотила карниз. На который повесила самолично сшитые шторы.

…В столице вечная занятость догнала ее, видимо, прибежав следом с малой родины. Но и внимание мужчин, оказывается, торопилось следом.

Она вывернула трикотажное платье и отправилась к алениному утюгу. Тот шипел и плевался паром. Тоже работал.

— Ой, кукольное! — сказала Алена за спиной.

Даша посмотрела на расстеленное короткое платьице, прозрачное, с широкой пышной юбкой и рукавами-фонариками.

Алена приподняла полы рабочего халатика, показывая худые ножки в черных плотных колготах:

— У меня кукла любимая, точь в таком была, коротюсеньком. Я мечтала, чтоб у меня было такое же.

— Вот и сшей себе такое. Умеешь ведь, — предложила Даша.

— Пф. Я из кукол выросла. Теперь хочу, чтоб как у Валентино. Декольте, узкая юбка длинная, сплошной соблазн, — Алена повела плечиком и закусила губу, глядя со значением.

Волосы и ресницы у нее были беленькие, жидкие, губы тонкие, по треугольному лицу — бесцветные конопушки, которые Даше все время хотелось подновить рыжим фломастером. Но кто же не хочет быть самой соблазнительной. И Даша хотела. Осторожно касаясь утюгом прозрачного нейлона, прижимая линейкой распаренные швы, чтоб улеглись, она с грустью подумала о своем платье, что так и не сшилось.

Из раскроечной выглянула Настя, встала в привычной позе у двери, сунув обе руки в карман передника:

— А у меня кукла любимая была, в красном бархатном платье. Я когда гуляла, хвасталась девчонкам, что моя кукла писает лимонадом. Все завидовали!

— Ишь, воображение у тебя какое, — тоже позавидовала Даша, — а испытания проводить не просили?

Настя фыркнула:

— Не. Я сказала, куклу привезли из Франции, и писает она только дома.

— А моя кукла — ела! — ревниво сообщила Алена.

— Ну и что? Вон кругом они продаются, — Настя махнула полной рукой с толстым колечком.

— Не понимаешь… Она ела, потому что я ей во рту сделала дырку. И совала туда картошку и конфеты. Но потом всю голову забила, да и конфеты плохо входили. Тогда я ей разрезала ножницами рот, как у Буратино, — Алена бросила подол халатика и приложила пальцы к уголкам рта, — и опа — верхняя часть башки откидывается! А потом вообще открутила голову и складывала все прямо в живот.

— Ы-ы-ы… — сказала Настя, сползая по косяку.

— Да, Насть, — засмеялась Даша, — твоя писающая кукла отдыхает. Алена и дальше что?

— Что-что. Когда завонялась, мама по запаху определила — что-то не так. И забрали ее у меня.

— Увезли в санаторий, — предположила Даша. И развеселилась, вспоминая свое:

— Моя любимая кукла старая была совсем. Еще, наверное, мамина. Пластмассовая, без выкрутасов. Но личико очень милое, я ее за личико любила сильно. А вот с прической проблемы. В один прекрасный день все волосы у нее отвалились. Они на каком-то клею держались. И хлоп — голова гладкая, как коленка. Мама велела своему младшему брату, моему дядьке, значит, чтоб помог. Витька взял суперклей. И все волосы приклеил обратно.

— Какой молодец.

— Да уж. Он на дискотеку торопился, быстренько выложил патлы спиралью на башке, так и приклеил. Получилась моя Квета с головой, как мохнатая улитка. Я потом его ругала. И Кветой била по спине.

— И-и-и… — сменила Настя тональность.

— А он ржал, как конь. Потом снял с Кветы платье, поставил на стол и стал ее рисовать в альбоме. Потому что в учебнике было написано «почаще рисуйте обнаженную натуру». Квета давно сломалась. А картинка все еще у меня валяется где-то. Ох, я его ненавидела, целых полтора дня!

Насмеявшись, Настя прислушалась и шикнула: за стенкой орала консьержка. Даша и Алена заторопились по местам.

— Ну, — Галка влетела, расстегивая пальто, сунула на подоконник неровный пакет с торчащими хвостиками гирлянд, — языками треплете?

— Ага, — запищала Алена, — мы вспоминали, смешно так, про кукол.

— Насчет кукол не знаю, а игрушек у нас — горой. Миша, развесишь гирлянды!

Миша закивал, вылезая из узкого пальто.

Шаря в другом пакете, Галка обратилась к Даше:

— И тебе игрушечек… твой любимый Ефросиний рвался на прием. С женой. Тортом размахивали. Торт мы с Мишкой отобрали, а их я отправила домой. Сказала, некогда нам рассиживаться с чаями. Так что тебе заочный заказ, дорогая. Костюмы Деда Мороза и Снегурки. Как ты писала «Е.П. для сексуальных игрищ»?

Даша прижала к себе вешалку с теплым от утюга платьицем.

— Галь, когда же я успею? Четыре дня до праздника! А вон сколько всего!

— Не трусь. Им всего-то надо — борода и кокошник. Сказано же — игрища, — заботливо разглаживая на вешалке пальто, успокоила ее Галка, — дома будут справлять, интимно, похвалились уже.

— Бороду — Ефросинию? — уточнила Даша.

Галка посмотрела с укоризной. Доставая из сумки пакетик с кошачьим кормом, надорвала и вывалила в блюдце на полу:

— Из атласных ленточек сделаешь. И попышнее-попышнее.

— Амуррр, — прокомментировал Патрисий, припадая к мясным кусочкам в желе.

Через пару часов Даша бегала посреди свисающих дождиков и снежинок, уворачиваясь от Галки и Миши. Трясла пышной атласной бородой, придерживая съезжающий на лоб огромный кокошник из голубой парчи, расшитый серебряной тесьмой.

И, юркнув в холл, с размаху открыла дверь, в которую кто-то пиликал, видимо давно, но за шумом и смехом они не услышали.

— Э-э-э, — на пороге стоял мужчина, в сбитой на затылок меховой ушанке и распахнутой дубленке. Даша солидно кашлянула в бороду и, поправляя кокошник, басом спросила:

— Вам чего?

— Мне… э-э-э… вот! — посетитель вытянул руку, в которой болтался увязанный торт.

— Дарья, кто там? — крикнула из мастерской Галка. Даша, выпутываясь из бороды, вопросительно посмотрела на пришельца.

— Фотограф. Данила, — подсказал тот, продолжая держать торт в вытянутой руке, — из «Орхидеи».

Даша покраснела, узнавая. Опустила руку со снятой бородой, дернула с головы кокошник, тот зацепился и больно повис на волосах.