Эстонская новелла XIX—XX веков

«С этого-то рабство и началось!.. А теперь плати три раза по шестьдесят рублей за этот самый клочок земли!» — Яан совсем расстроился. Чего мог он ждать от нового арендного договора? Наверно, заломят все двести! Доколе же, о господи?

Он выпрямился с тяжелым вздохом.

В это время Ээва успела вернуться из избы с подойником.

— Яан, пойди скорее сюда! Погляди, что делает теленок! — позвала она мужа.

Муж поспешил за нею.

— Глянь-ка, — радовалась жена, — глянь, уже сам подымается. А какие у него кости! Ну и рослый же он будет! Помяни мое слово, мы за него выручим на пол-аренды; вот тогда и начнем держать скот, правда, Яан?

Хозяин протянул руку в ясли к теленку, и тот принялся ее ловить. Яан разжал кулак и подставил теленку указательный палец. Малыш захватил его губами и через минуту уже принялся сладко сосать.

— Неси живее молоко, а то он высосет, пожалуй, мне палец! — крикнул Яан.

Ээва быстро принесла ведро, и хозяева, наклонившись над яслями, дали Пуню его первое в Кирьюканну пойло.

Теленок окунул морду в ведро. Но с непривычки вскоре вытащил ее обратно и встряхнулся, с удовольствием облизывая языком ноздри.

— Испортил мне теленка своим пальцем! — проворчала Ээва, но, сунув также в рот Пуню палец, заставила теленка наклонить голову и начала приучать его пить из ведра.

Радостно любовались хозяева своим новым питомцем, с аппетитом пившим теплое молоко.

2

Вечером в Кирьюканну собралась вся семья. Да велика ли она была! Какая может быть семья у мужика, у которого маленький клочок земли и высокая арендная плата.

Вот все они сидят вокруг стола: хозяин Яан, его Иба, крещенная Ээвой, и престарелая тетка хозяина, Кадри, сводная сестра старого Михкеля. Днем Кадри ездила на мельницу молоть муку: ведь в доме появился новый приемыш Пуню, а ему, по мнению хозяйки, нужно в пойло забалтывать муку, тогда легче справляться — сыты и люди, и скотина.

Вот и хлебают они замешанную на свежей муке серую болтушку. Сегодня шла она без заправки, так как с молоком было туговато — для Пуню выдоили последнее. Закусывали хлебом с салакой, а то уж больно водянистая похлебка без молока.

— Значит, ты выбросила за теленка целые шесть рублей? — изумленно спросила Кадри, услыхав, что Ээва, действительно, уплатила так дорого. — Ноги у него из чистого серебра, что ли?

Лицо Ээвы омрачилось. Взяв еще одну салаку с деревянного блюда и положив ее на хлеб, она сказала со вздохом:

— Нет на нем ни серебра, ни золота. Да что поделаешь — не уступал управляющий ни копейки!

— А кто велел брать? Или на это — тоже царский приказ? — рассердилась Кадри.

— Какой там царский приказ, — оправдывалась хозяйка. — Только как тянуть дальше? Ведь мы вконец разоримся. А этих телят новой породы все хвалят, люди выручают за них большие деньги. Что ж, надо и нам попробовать. Мой отец вот выращивал лошадей и, видишь, наживал кое-что… А мы — ничего! Сама знаешь, какая у нас земля: нет канав, весною вода заливает все, во ржи много плевел и пырея. Никак не свести концы с концами!

— А ты подумала, сколько такой немец у тебя молока сожрет? — кисло заметила Кадри. — Глянь-ка на сегодняшнюю похлебку — черная, как свиное пойло. А все — твой теленок! Сегодня спрашиваю у Тоомаса из Оя — он тоже был на мельнице, — как он их выращивает. Тоомас и говорит: «Ведь вот какие они паршивцы! Как только дашь ему пойла из муки или похуже — смотри — уже и вши завелись, и понос привязался, а там того и гляди, как бы не издох!» А мало он их закопал? Они, проклятые, сластены! Или ты думаешь, тебе особенный достался? Смотри, как бы не пришлось свезти его на дровнях в болото!

Тут Ээва уже не выдержала.

— Что это вы со стариком на меня набросились! — в сердцах закричала она. — Что я ни сделай — вам все плохо. А на ком, как не на мне держится ваш хутор! Где мои сто двадцать рублей? Я была богатой невестой, когда Яан за меня посватался. Я могла бы не такого мужа дождаться. А тут сиди голодная да надрывайся, как раба, как негр какой-нибудь!

— Это ты-то негр? — взвизгнула Кадри. — А кто же тогда я, по-твоему? Тоже мне, нашлась! Сама дома валяется, а я… только знай работай! А кто мне хоть копейку за это дал? Да еще и ругают вдобавок тебя, и кто ругает-то? Иба, дочь старого Лиса!

— Какая такая дочь Лиса? Кто это дочь Лиса? — вскипела Ээва, сверкая глазами.

Прозвище «Лис» пристало к ее отцу из-за его рыжей бороды и рыжих волос. Да и у самой Ээвы волосы были рыжеватого оттенка.

— Ах ты, старая карга, рухлядь ты этакая!

— Ну-ну, — заворчал хозяин, который по натуре был спокойного нрава. — Потише вы! Чего ругаетесь? Неужто нельзя говорить по-хорошему? — На его языке это означало попросту «заткните глотки!».

Слово «ругаетесь» окончательно вывело Кадри из терпения.

— И сама ты тоже настоящая лиса, рыжая стерва! — закричала она.

Тут уж и Ээву прорвало. Она замахнулась было на Кадри, но Яан, вскочив, стал между ними и рознял ссорящихся женщин. Ээва заплакала.

— Вот как со мной здесь обращаются! — причитала она. — Собственный муж позволяет меня ругать!

Хоть Яан и увещевал их: «Ну, ну, да на что это похоже!» — однако женщины не успокоились, и ссора тянулась до конца дня.

Ээва убежала к себе в горницу и там опять принялась выть. Кадри, ворча себе под нос, осталась в комнате. Хозяин сел у очага, закурил трубку и, пуская еле заметную струйку махорочного дыма, дал волю своим мыслям: «Не хватало еще слушать ругань из-за этого дурацкого теленка! Тоже мне! Завтра же…» — Но Яан и сам не знал, что он хотел этим сказать…

Настроение его вконец было испорчено. «Хуже всех бед, если денег нет, — подумал он, — будь я с деньгами, неужто мы бы ругались из-за этого теленка?» Он понимал, что и Ээва, и Кадри по-своему правы: одной хотелось помочь хозяйству, другой — сохранить хозяйское добро. И, охая, он полез на полати, устроенные рядом с печью у стены: две вделанные в стену перекладины, наружные концы которых прикреплены к столбам, упиравшимся одним концом в потолок, другим в глиняный пол, на перекладинах доски, на досках солома, под головой соломенная подушка, — и постель Яана готова. Здесь он любил отдыхать после работы. Хотя обычно он спал в задней комнате, вместе с Ээвой, на грязной, полной клопов деревянной кровати, в которой также была настелена солома, менявшаяся один раз в месяц, но сегодня ему опять захотелось растянуться на полатях. Эти полати были устроены когда-то для батрака, но теперь Яан не мог круглый год держать работника. Он справлялся собственными силами, разве что изредка нанимал себе в помощь на лето пастуха.

Растянувшись здесь, на полатях, глядел он в грязный, покрытый серыми пятнами потолок (его шесть лет назад, к свадьбе Яана, чтобы освежить, немного подмазали известкой). Лежа так, ему было удобно рассматривать комнату. Да, она, если приглядеться повнимательнее, выглядит, пожалуй, чуть пестроватой, хотя уже успела приобрести тот красивый угольно-черный, смоляной блеск, какой бывает у стен в курной избе.

Красноватое мерцание лучины в очаге придавало комнате строгий и печальный облик. У задней стены, точно крепость, расположилась большая печь с каменкой; грела она комнату хорошо, но зато и дров требовала немало. Яан уперся в нее ногами, и подошвы его стали постепенно согреваться. Он немного подтянул ноги и повернулся на бок. Теперь перед ним была передняя стена с дверью в сени. В головах была стена, откуда дверь вела в хлев; в другой, боковой стене была дверь в горницу. Таким образом, жилая комната со всех четырех сторон граничила с другими помещениями: спереди были сени, сзади — амбар, с боков — горница и хлев. Таково было жилище Яана. Большая комната без окон, совсем как хлев; разница между нею и хлевом состояла лишь в том, что здесь возвышалась большая печь да посреди комнаты стоял стол с остатками еды, а в очаге мерцала лучина. Пустота и черная тишина комнаты вызывали у Яана мрачные мысли.

«Долго ли мне еще мыкаться? Какая у меня в жизни радость, какое веселье? Все кругом так же темно и черно, как и в этой комнате. На кого я работаю? На себя? Только чтобы брюхо набить! Да и чем набивать-то? Болтушкой да салакой!»

— Тьфу! — сплюнул он на пол. — Живешь как скотина! Работаешь, чтобы кое-как набить брюхо, и тянешь лямку, тянешь, совсем как вол — изо дня в день, из года в год… А там, гляди, и старость пришла!..

Ох, как вдруг стало ему легко! Ему померещилось: он, уже дряхлый седой старик, кашляет на тех же полатях; перед ним стоит Иба и еще какой-то парень помоложе, — а он умирает. О, как ему стало легко!

Он повернулся на спину… Теперь он снова был молод. Ходил за стадом. Скот дремал на открытой лужайке, и сам он тут же лежал на спине. Ах, как хорошо было смотреть в небо, следить за блестящими, прозрачными облаками, белыми, как ягнята. Ах, как хорошо!

И опять новая картина встала у него перед глазами: он молодой парень, работает с отцом на сенокосе. Вечер… Убрали уже много сена. Стог готов… Устал он, страшно устал! Но — до чего же хорошо! Какое это приятное чувство!.. А потом он увидел себя танцующим на свадьбе со своей Ээвой, Ибой. Тогда она была еще для него чужой, он даже не успел с ней и поговорить толком, потому что мать торопила его со свадьбой:

— Яан, я старею, пора тебе жениться!

— На ком? — засмеялся Яан.

— Разве у тебя нет никого на примете?

— Нет!

— Правду говоришь?

— Чистую правду!

— Ну а что ты скажешь, если я приведу в дом Ибу из Хундиселья?

— Ах, Ибу, дочь Лиса? — спросил Яан.

— Да.

— Ну что ж! — безразлично ответил он матери.

Затем приехали сваты, повезли Яана к невесте и велели делать то да се; потом свадьба, на которой Яан танцевал с Ибой, нет, не танцевал, а отплясывал, бешено отплясывал… И как это было хорошо! Так же, пожалуй, как в тот канун Иванова дня, когда он на мызе напился пьяным и видел потом дома во сне, будто сам он барин и едет в карете: на облучке у него кучер, со всех сторон — целая толпа барынь и барышень, у самого в одной руке огромная бутыль водки, а в другой — большой кусок сахару, а булок-то, булок — полная карета, да все они такие сдобные да румяные! Ох, как хорошо!

Эти самые булки привиделись ему и сейчас, и он уже собрался было откусить кусок, как вдруг кто-то погнался за ним. Яан оглянулся, а за ним — барин, красивый, чисто одетый, при манишке, в лакированных сапогах, а в руке держит лайковые перчатки, бежит, кричит: «Бык Пуню! Пуню!.. Эй, куда ты с моим добром?» Яан взглянул на себя и увидел, что он действительно бык, только крохотный, точь-в-точь как этот рыжий теленок там, в закуте, в хлеву… А нарядный господин все гонится за ним, догоняет его и вытаскивает из кареты, валит наземь и сам валится на него, стиснув ему ноги, потом колени, потом живот. И добирается все выше! Яан соображает, что это кошмар… Стараясь высвободиться, он принимается кричать. Но кошмарное привидение в образе барина все наседает: «Признайся, что ты — Пуню, тогда выпущу!» Тут Яан разозлился: не хотел он быть Пуню… Но привидение наваливалось все сильнее и сильнее ему на грудь, на горло, на рот, на нос, на глаза… Оно так надавило на глаза Яана, что тот (как это обычно бывает и что может каждый проверить) увидел не одного разодетого господина, а двух, трех и больше: их белые повязанные под горлом галстуки видны были издалека, словно манишки у ласточек, когда те подымаются стаей ввысь. И Яан почувствовал, что наступает ему конец. В смертельном ужасе он наконец решился признаться, что он — Пуню. «Я — Пуню, Пуню», — кричал он изо всех сил, но это было так ужасно, так отвратительно, так невыносимо!

Вдруг кто-то толкнул его в бок и спросил:

— Яан, Яан! Что с тобой? Чего ты орешь?

— Ох-ох-ох-хоо! — вырвалось стоном у Яана.

— Чего ты разорался: Пуню да Пуню! — испуганно спросила Ээва, стоя у полатей. — Что с тобой?

— Кошмар меня замучил.

— Чего это ты голосил про Пуню?

— Мне было так велено!

— Ох, господи Иисусе! — охала Кадри спросонья в углу подле насеста. — Верно, порчу напустила на него та бабка из Алттоа! Старые счеты — Яан-то ведь не женился на ее внучке Мадли!

— А я уж решила было, что ты умираешь, — сказала Ээва, — ну, вставай, пойдем спать в горницу.

В руках у Ээвы была маленькая коптилка, лучина давно погасла. Яан ушел с Ээвой спать.

Проклятый Пуню!

А Пуню уж давно преспокойно спал на чистой соломе и даже во сне не мог себе представить, какая из-за него в доме произошла история и какой нелепый сон приснился его хозяину.

Пуню еще сладко спал, когда кто-то принялся его будить. У Пуню, как обычно у детей, утренний сон был очень крепок, и он никак не мог открыть глаза.

— Ну, вставай, вставай! — кричал ему кто-то, но смысл этих слов так до него и не дошел. Да и где ему, недельному Пуню, понимать человеческую речь?

— Ну, вставай, вставай! — закричали опять. Не в силах еще раскрыть глаза, он почувствовал, как кто-то потянул его за ухо.

— Погляди-ка, слепой… на, дурачок, попей!

Это хозяйка Ээва пришла ранним утром справить скотину и напоить маленького теленка.

— Из-за тебя ведь меня бранили и ругали. Ну, ну, сунь, дурашка, свою мордочку! — объясняла Ээва теленку, который из уважения ли к хозяйке, или просто оттого, что его тянули за ухо, наконец встал и, помахивая хвостиком, потянулся.

«Ну точь-в-точь как человек, — подумала Ээва, — встает и потягивается! И умная же растет у нас скотинка!» В ней проснулось к телку особенно нежное чувство. Она погладила его по голове. Пока он, встряхиваясь, пил и фыркал, опуская голову до самого дна ведра, Ээва тихонько щекотала его под шеей и, как-то особенно мягко произнося букву «н», приговаривала:

— Пей, Пунюшка, пей, Пунюшка. Расти большой-большой! Пунюшка, махонький мой, Пунюшка!

Пунюшка поймал хозяйкин палец и принялся его сосать.

— Ах ты, дитя малое! — умильно приговаривала Ээва. — Ишь ты, скучает по мамке родимой, сосет палец! Ах ты, мой крохотный! — И она уже собралась умиленно всплакнуть — так переполнилось ее сердце жалостью и любовью к животному, — как вдруг услышала за спиной голос хозяина:

— Теперь тебя нигде больше не увидишь, как только у теленка!

Яан пошел запрягать лошадь, чтобы ехать в лес за дровами.

— Что поделаешь, — ответила Ээва, — он ведь совсем как дитя.

Яан подошел к закутку, и жалость, в свою очередь, охватила и его. Вспомнилось ему, как и он был таким быком, — совсем таким же! Он ясно припомнил: у него была такая же красно-бурая шерсть, та же безрогая голова, такой же он был лопоухий, и такие же серые глаза. Удивительно, как это можно видеть во сне свои же глаза!

Ему взгрустнулось. В глубине души он понимал, что выращивает быка из расчета заработать на нем уйму денег, спастись с его помощью от всех бед и сделаться богачом, выращивая таких быков все больше и больше. Вдруг ему стало ясно, что это именно он сам и был тем ужасным существом из ночного кошмара, которое душило быка!

Теленок с упоением сосал Ээвин палец, выгибая колесом спину и помахивая от удовольствия хвостом, — а Яану вдруг показалось, что он словно придавил теленка и тот сейчас корчится от боли!

Ему стало жаль теленка, и это сблизило его с животным. Он чувствовал, что скотина хочет помочь ему, облегчить его судьбу, что она страдает ради него и вместе с ним ожидает избавления…

Ээва все еще тихо приговаривала: «Пуню, Пунюшка!» Яан, вторя ей, тоже прошептал: «Пуню, Пунюшка!» — и потихоньку вышел.

У Ээвы полегчало на сердце, когда она услышала, как ласково заговорил муж с ее питомцем, и у нее появилась надежда, что все обернется к лучшему.

3

Какой крестьянин-эстонец не привязан к своей скотине, особенно к корове или лошади? Начиная с мальчика-пастушка и кончая самым дряхлым стариком в доме — скотину любят они все. Встречаются, правда, среди крестьян и такие, которые мучают животных, бьют лошадей по голове, но их все презирают.

Посмотрите, как мать впервые отправляет со стадом своего маленького сына или дочь, как она дает им в руки крохотную хворостинку и как, взяв для примера зеленую веточку, показывает — больше словами, чем розгой, — как надобно погонять Чернушку или Буренушку: «Айда, айда, пошла, айда, в лес!»

Да, действительно, эстонец-крестьянин любит свою скотинку, он привязан к ней всем сердцем. Даже в комнату погреться приносит он свою овечку в холодное время. Да он взял бы туда и скотину покрупнее, только где ее поместить! А еще говорят: эстонец грязный, живет вместе со скотом! Ох, если бы все люди были такими грязными, если бы они так же заботились о своих братьях, которые терпят из-за них холод и голод, горе и нужду, бедность и болезни, которые так давно ожидают появления Спасителя, — если бы они так же заботились о родных братьях, как эстонец о животном: брали бы их к себе в тепло, относились бы к ним как к себе подобным! О, если бы во всем мире была такая грязь!

Чем больше солнце поворачивало к весне и чем настойчивее спроваживало оно в реки тающий снег, тем сильнее росла в сердце хозяина и хозяйки привязанность к маленькому Пуню. Только старая Кадри смотрела на него сердито, но ссоры уже не повторялись.

Когда минула пасха, хозяйке пришлось ненадолго оставить хлопоты по дому — весенние аисты не только пролетели над крышей Кирьюканну, но один шутник даже заглянул в комнату к Ээве и после шестилетнего ожидания подарил ей маленького сыночка.

Хозяин Яан был так доволен, что в первый же вечер велел принести себе полштофа настоящей водки, а жене — целую бутылку вишневой настойки, приготовленной, понятно, из черники и рябины, но носящей гордое название вишневки, точно так же как иной раз наш брат не по заслугам называется человеком. Правда, покупка обошлась в семьдесят пять копеек, но тут уж ничего нельзя было поделать: хозяину захотелось немного повеселиться. Да небось и деревенские женщины, принеся «младенческую кашку»[6], были не прочь опрокинуть по чарочке. Яан был очень рад, не посчитался даже с большим расходом. Эх, была не была — надо же хоть раз в жизни быть по-настоящему веселым!

И Яан действительно развеселился, он все прикладывался да прикладывался к рюмочке, глаза его осоловели, и он начал распевать песни и бормотать что-то себе под нос.

— Ишь ты, наш Яан-то разошелся! — засмеялась Ээва. — Яан, на сына своего взглянуть не хочешь?

И Яан решился войти в горницу. Ээва протянула ему — завернутого в пеленки маленького, красного, курносого мальчика и спросила:

— Ну, в кого он пошел?

Яан всматривался, всматривался и вдруг рассмеялся.

Старая Тийу, Ээвина мать, довольная смотрела на них и подсказала:

— Конечно, в отца.