Помоги проекту - поделись книгой:
Эти обрезки пастору приносили все приходские господа. Помещики собирали их дома, в гостях, во время поездок в город — ибо пастор был бедный и бережливый. Почему бы и не порадовать его — ведь это ничего не стоило. Достаточно лишь каждый раз, зажигая сигару, вспоминать отца прихода, духовного пастыря, и — он мог набивать свою трубку дорогим гаванским табаком.
Он был не один. В комнате находилась также пожилая, очень пожилая женщина — сухонькая старушка, проворная и легкая.
Пастор предоставил ей спокойно высказаться, разговор облегчает душу. Речь старушки текла, словно вода, которая наталкивается на скалу и разбивается об нее.
— Я этого сделать не могу. Ты должна все же заплатить эти десять копеек, как заведено.
Пастор подумал о своем сыне и племяннике. На что же они будут жить, если он начнет менять старые обычаи? Так заведено еще со шведских времен.
Старуха стояла на своем. Да, она знала, что так заведено, что за бумажку надо платить. Она бы и принесла эти десять копеек, но у нее их и впрямь не было. А бумажка нужна — волостные власти не верят, что ей уже исполнилось семьдесят лет, и без бумажки не дают пособия, на которое она имеет право; многие другие, гораздо моложе ее, уже получают.
Старуха врет, подумал пастор. Чтобы у человека, дожившего до семидесяти лет, десяти копеек не было — кто же этому поверит!
— Неужто ты, подобно стрекозе, только пела и танцевала всю свою жизнь, что у тебя к зиме, к старости, ничего не припасено? Что же, пойди тогда к муравью, лентяйка…
…С неба валил мокрый снег. Старуха потуже затянула тонкий рваный платок, накинутый на голову и плечи, и, осторожно ощупывая палкой обледеневшие ступеньки, чтобы не поскользнуться, спустилась по черной лестнице пасторского дома.
Она не сетовала на пастора и не сердилась, что не получила бумажку. Что же мог поделать пастор, если по церковным законам так было заведено.
Старуха уже немного впала в детство, ей было безразлично, что ждет ее впереди, — перво-наперво требовалось укрыться от непогоды: снег валил так густо, что в трех шагах ничего не было видно, а наступал вечер.
Ей вспомнилось, что неподалеку церковная корчма. Корчмарь наверняка даст ей кусочек хлеба и разрешит переночевать, прикорнуть где-нибудь в уголке.
Старуха засеменила к корчме.
Как здесь было хорошо! В первой комнате топилась печь, большие еловые поленья потрескивали, огонь полыхал. Старуха, словно только что вытащенная из пруда курица, стряхнула мокрую одежду и, расставив ноги, застыла перед открытой дверцей печки. Приятно было погреть старые кости.
Из зала доносились веселые голоса и оживленный гул разговора — но какое ей до этого дело! Тепло уже начало проникать сквозь одежду. Вслед за ним пришли и мысли: вспомнилась неполученная бумажка о старости и пособие от волости, — старуха всхлипнула. Волостные власти требовали эту бумажку просто так, из упрямства, — разве у них нет глаз, разве они не видят, что ей нужна помощь? Старуха заплакала еще сильнее, сердце ее разрывалось на части. О, боже! Нигде-то ей не найти ни помощи, ни милости!
Из корчмы вышел здоровенный мужчина в шубе с воротником и в теплой зимней шапке. Лицо его, заросшее черной бородой, было красным — от здоровья, от веселья и уж наверняка от выпитого вина. На мгновенье его взгляд задержался на плачущей старушке, и, пройдя мимо нее, он скрылся за дверью.
Возвращаясь, незнакомец снова взглянул на старушку, и она услышала сквозь открытую дверь, как он спросил у корчмаря:
— Что там за старушка у тебя плачет возле печки?
Корчмарь вышел посмотреть.
— Гляди-ка, старая Ряймэ-Рээт. Что стряслось с тобой, с чего это ты ревешь?
— Да вам ли помочь моей беде, — всхлипнула старуха. — Кто знает, — знает, — сказал незнакомец с порога. — Пойди-ка сюда, поведай нам свое горе.
Старуха подошла поближе и, глотая слезы, рассказала, что у нее нет десяти копеек, которые нужно заплатить пастору. Она вовсе не жаловалась на пастора, — ведь пастор не может выдать бумажку без денег.
— Черт возьми! — выругался мужчина с черной бородой, вытащил из-за пазухи кошелек, вынул сторублевку, бросил ее на стол перед старухой и закричал:
— На, сунь ему в глотку! Сдачу принеси обратно!
Старуха недоверчиво на него взглянула.
— Это и впрямь деньги? — спросила она.
— Сто рублей. Заплати, сколько надо, и спроси сдачу — девяносто девять рублей девяносто копеек.
— Да смотри, не потеряй деньги-то, — наставлял корчмарь.
Старуха семенила во всю прыть. Теперь она уже знала, как себя вести в пастерском доме, и смело потребовала, чтобы пастор вновь ее принял.
Тот вышел из другой комнаты с горящей свечой в руке.
Старуха положила деньги на стол и потребовала бумажку.
— Разве я не сказал сразу, что ты врешь, — с насмешливой улыбкой сказал пастор. — Вот видишь, у тебя деньги есть.
Старуха не рассердилась на пастора за недоверие, она только опять заплакала и рассказала, откуда и как она получила эти деньги.
Пастор задумался. Он расспросил старуху подробнее, рассказ ее показался ему правдоподобным, и он выписал нужную бумажку, скрепил свою подпись церковной печатью и разменял деньги.
Не было человека счастливее старухи!
Возвратившись в корчму, она готова была упасть в ноги незнакомцу. И, получив сдачу, он подарил старухе — подумать только! — пять рублей. До чего же он был щедрым к бедной женщине! Корчмарь позеленел от зависти.
Когда через неделю пастор поехал в город, чтобы положить сторублевку в банк, обнаружилось, что она фальшивая.
Были допрошены и Ряймэ-Рээт, и корчмарь, но никто не знал, что за человек тот щедрый незнакомец.
Разве упомнишь всякого, кто заходит в придорожную корчму?
1903
ЭРНСТ ПЕТЕРСОН-СЯРГАВА
ИСТОРИЯ ОДНОГО БЫКА
© Перевод К. Айзенштадт
«Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов божиих», — говорит апостол Павел.
— История быка? Час от часу не легче! Как будто вправду больше не о чем писать! Хуже не придумаешь — писать о бессловесной твари! Вот до чего пал вкус современных писателей!
Так, возможно, подумает сосед, а то и кто-нибудь иной, беря эту книгу в руки.
Но, прошу прощения, я не писатель!
Однако в моей голове уже с давних пор засела история одного быка. Эта история кажется обычной, поэтому именно о ней я и пишу; писатели же, стремясь заинтересовать читателя, выискивают всегда необычайные происшествия.
Начну с главного, чтобы почтенный читатель не задержался надолго за чтением моей повести и смог бы поскорее взяться за что-нибудь более интересное. Итак, знакомьтесь с героем моего рассказа.
Ээва из Кирьюканну, которую в наших местах звали попросту Ибой, привела того бычка от ууэмыйзаского барина.
Ну вот, сразу же и закралась неточность: как могла Иба привести быка от барина? Наш барин такими делами не занимался!
Быки, телята, — нет, пускай уж другие возятся со всей этой скотиной!
Наш барин живал раньше за границей, иногда в Риге, Петербурге, а большей частью в Тарту. Он был богатый барин, очень богатый. Рассказывали, что еще холостяком он в Риге как-то раз под пьяную руку швырял по улицам деньги, а в другой раз нанял всех извозчиков в городе да так и заставил остальных господ ходить пешком.
После того как он женился на богатой барыне и подросли дети, он окончательно поселился в Тарту. Ему хотелось дать наилучшее образование своим детям, а это было возможно только в одном Тарту, где столько же ученых людей, сколько в деревенской школе школьников.
В общем, наш барин из Ууэмыйза был добрый барин. Как он любил мужиков! Возвращаясь домой, он каждый раз задавал пир на всю волость. Обычно это происходило на Иванов день. Созовет он тогда всю волость, угостит за свой счет всех хозяев пивом и закуской, устроит такие игры да танцы, что дальше некуда! Вот он был какой, наш барин! Правда, иной хозяйский сын, уже попробовавший в городе «рижского пива», нет-нет да и скажет, что господское пиво, мол, бурда бурдой, да вдобавок еще отдает кислятиной, но никто на это не обращал внимания. Главное, что пиво было даровое.
— Господа нас видно за телят считают, что потчуют кислым пивом, — бранился кто-нибудь из стариков.
— Подумай сперва, а потом болтай. Услышат господа, что ты ихнее угощенье хулишь, тогда и дожидайся нового праздника.
Наши мужики постарше привыкли про барина обязательно говорить не «он», а «они». К этому их приучила, еще во время барщины, покойная барыня. Случалось, спросит иной про барина: «А надолго ли он уехал?» — как она обязательно поправит: «Ой, золотко, нужно всегда говорить „а надолго
С той поры и осталась в нашем народе, у пожилых мужчин и женщин, привычка говорить о господах в третьем лице множественного числа, да нередко это можно услышать еще и в наше время.
Надо, однако, сказать, что мужики далеко не всегда употребляли это «они». Делалось это в тех случаях, когда поблизости бывал кто-нибудь из господ. Но наша молодежь давно потеряла последний стыд и осмеливается говорить «он» и в присутствии самих же господ. А это ведь по меньшей мере невежливо, «они» ведь барин, а не мужик.
— Подумаешь! — возражали молодые старшим. — Очень нам нужны его праздники! Будто мы сами не сумеем дома попить кислого пива да устроить себе разные развлечения.
— Всегда говори «они», «они», — подзадоривал сбоку другой молодой парень, которого, как видно, тоже испортили новые времена.
— Твои развлечения — чего они стоят, твои развлечения? Что ты в этом деле понимаешь? — спросит, бывало, кто-нибудь из старших.
И то правда: чего стоят крестьянские забавы по сравнению с господскими?
На мызе лазали на высокую, вымазанную свиным салом мачту; на мызе ходили по вращающемуся бревну, под которым была натянута на четырех столбиках простыня, чтобы падающий не расшибся (сама простыня была посыпана мукой, так что неудачник подымался с нее белый, как мельник); на мызе, на том же вращающемся бревне, дрались мешками с отрубями, да еще под бревном сыпали сажу; на мызе устраивали для ребятишек «бег в мешках», чтобы всласть посмеяться, глядя на их кувырканья; на мызе, стоя на наклонной плоскости с завязанными за спиной руками, ловили ртом подвешенный к дереву крендель, а если кому случалось упасть ничком да расшибить себе нос, то над ним хохотали до упаду, — смех не грех; на мызе ртом вылавливали двугривенные из кадки с мучной болтушкой: деньги туда швыряли сами щедрые господа да наказывали наливать кадку пополнее, чтобы ловцу не без труда доставались со дна кадки даровые дукаты.
Таковы были развлечения в ночь на Иванов день, которые устраивал барин — на радость крестьянскому люду! Сам он приговаривал:
— Они до того засиделись в своих избах, что уже провоняли насквозь, пусть проветрятся немного.
На таких праздниках присутствовали и сами господа — барин, барыня и барчата. Правда, барыня детей брать с собой остерегалась. Она говорила:
— Подойдут эти бабы деревенские, станут любоваться да нахваливать детей, а я страшно боюсь: они все такие грязные и грубые!
— Да ведь детям интересно посмотреть, как бегают крестьянские мальчишки, пусть приходят, — возражал барин.
— Но у мужиков столько кожных болезней, только вчера еще мне пасторша рассказывала, что зимой дети болели горлом… Боюсь я этих старух! — отговаривалась барыня.
Барин смеялся. Наверное, его смешило то, что барыня думает, будто одни деревенские болеют кожными болезнями. Да кто его разберет! Барин, видно, знал это дело лучше, чем барыня, раз та уступала мужу и все-таки пускала детей поглядеть на огни Ивановой ночи.
Кроме устройства праздника барин любил еще раздавать весной крестьянам телят новой немецкой породы. Говоря по правде, сам он их не давал, а разрешал управляющему продавать желающим: по рублю за однодневного теленка, а дальше за каждый день накидывался еще рубль.
Сперва мужики не хотели брать телят. «Дорогие, — решили они, — да, того и гляди, околеют! Сразу видно, что телята больно нежной породы!» Но позднее, когда кое-кому уже удалось вырастить теленка и продать его на ярмарке за семьдесят-восемьдесят рублей вместо обычных пятидесяти, их стали ценить. По этой же причине, в погоне за лишним рублем, и привела себе Иба из Кирьюканну бычка от управляющего мызой и назвала его «Пуню»[4], так как он был темно-рыжей масти.
Не успела Ээва с Пуню добраться до хлева, как за ними полюбоваться теленком новой породы поспешил и сам хозяин Яан.
— Ишь ты, паршивец! — пробасил Яан (такой уж у него был голос). — А ведь точь-в-точь как и наша мужицкая скотинка; а я уж подумал, что он о шести ногах! — Ээва хотела ответить, но тут Пуню взглянул на нового хозяина и промычал тоненько, нежно, точно детским голоском. — Скажи на милость! — молвил хозяин Яан. — И мычит так же, как наши деревенские телята!
— Проголодался, бедненький! — заметила Ээва сочувственно. — Подумать только, сколько проехали! — И, повернувшись к своему старику, распорядилась: — Помоги-ка распутать веревки, надо отнести малыша в хлев!
Голос ее становился все мягче, совсем как у матери, обращающейся к детям, когда она вместо «что болит у маленького крошки?» спрашивает: «сто болит у маленького клески?» Яан уже не сердился на Ээву. Проворно помог он развязать веревку и, взяв теленка в охапку своими сильными руками, промолвил:
— Ну что ж, посмотрим, какой ты будешь немецкой породы, — и понес Пуню в заранее приготовленные ясли.
Теленок поднялся в яслях на ноги, качнулся с одной стороны на другую, попробовал поднять голову, но, так как шея у него была еще слабая, он опустил голову и, жалобно промычав, повалился боком на солому. Другая скотина в хлеву откликнулась на зов малыша; теленок поднял голову и снова призывно промычал. Снова услышав ответ, он от радости ударил хвостом о солому — хлоп, хлоп: он был среди своих! Теленок промычал еще разок, уже повеселее — другие опять дружелюбно ему ответили.
Безмолвно наблюдали за этим хозяин и хозяйка. Яан как будто примирился с появлением теленка, — ведь, что ни говори, это все-таки красивое и крупное животное.
— Значит, отдала-таки за него шесть рублей? — спросил наконец муж.
— Отдала! — ответила Ээва твердо и вместе с тем торжествующе… Она могла гордиться тем, что у нее в хлеву завелся привезенный с мызы теленок немецкой породы.
— Ну а если пропадут наши денежки?
— Сохрани бог и меня, и моего теленка! Что ты, с ума, что ли, спятил? — ругала его Ээва. — Я же беру животное для нашей пользы, а он каркает. Постыдился бы!
Однако пыл Ээвы вызвал в Яане только безнадежный пессимизм.
— Да, — ответил он, — хорошо, если бы мы жили на своей земле. А то участок ведь арендованный, как тут развернешься?.. — В словах этих было больше грусти, чем радости.
— Ведь сам видишь, что так нам никак не уплатить аренды. Пять лет назад я сюда пришла с тремя стами рублями приданого. А теперь много ли от него осталось?
Хоть Ээва и знала, что осталось всего сто восемьдесят рублей, все же она как бы ждала от Яана подтверждения того, что дальше так жить нельзя, что бедность уже стучится в дверь.
— Послушай, Иба, — ответил Яан, — а что, если барин опять повысит аренду, когда увидит у кирьюканнуского Яана такой хороший скот? Мой отец половину своей: жизни был хозяином этого участка за шестьдесят рублей в год. Потом плату повысили до семидесяти пяти рублей, а там до ста. Я-то начал с сотни, а теперь и весной, и осенью должен нести на мызу по восемьдесят рублей. — И как бы в раздумье, точно обращаясь к растянувшемуся в яслях теленку, он продолжал: — Теперь плати с каждого пурного места[5] по рублю, а там еще волостной сбор, да церковный, да школьный, да свои нужды, — каждая тряпка, каждая салака в твоей бочке стоит денег, и бог знает на сколько это еще вздорожает!
— Мму-у! — промычал маленький Пуню, словно подтверждал слова Яана.
— Слушай-ка, Иба, ты бы покормила Пуню!
— Да, что ж тут поделаешь! — сказала Ээва и направилась в избу за подойником, чтобы подоить корову и напоить теленка.
Яан занялся лошадью. Пока он распрягал кобылу и ставил ее в стойло, перед его глазами предстала вся его прошлая и нынешняя жизнь. И он почувствовал себя словно в лесу, из которого нет выхода.
Яан был единственным сыном. Его отец унаследовал крестьянский двор Кирьюканну от своего отца, а тот собственноручно расчистил себе место, выкорчевав девственный лес. Дед никому не платил ни копейки, ставил в лесу силки и носил дичь на мызу. И этого было достаточно.
Потом деда «освободили» — так это называлось, а на деле именно тогда и началось в Кирьюканну закрепощение. Раньше они были более свободными. Примерно в первые годы после «освобождения» барин созвал всех новоселов (так звали тех, кто поселился в лесу на новой земле) и сказал: «Ваши земли в лесу очень заболочены. Надо бы вам прорыть для стока воды канавы. Да никуда не годится и тот ваш лес, что под пастбищем. Там тоже следует прорыть канавы. Хотите, для своей же выгоды, взяться за это дело? Мыза вам подсобит». Так повторял дед слова барина и продолжал свой рассказ:
«Мужики сразу же согласились, мыза наняла рабочих в Сааремаа и Хийумаа, и вот мужики принялись за рытье капав. Работать они могли лишь тогда, когда их поля гуляли под паром да иной раз еще и поздней осенью, когда выпадали сухие дни. Наконец, лет через десять, в лесу были прорыты канавы. Потом пришлось их еще чистить, для чего за каждым хозяином закрепили участок канавы. Прошло еще лет десять, и, когда все к этой работе привыкли, на мызе заявили: нет надобности каждый год чистить канавы в лесу, вместо этого пусть мужики идут чистить канавы на господских полях. Так постепенно и навязали мужикам рытье да чистку канав на господских полях».
Дед уже давно лежал в могиле, когда при жизни кирьюканнуского Михкеля, отца Яана, рытье канав перевели на денежный расчет. Казалось, это было большим облегчением, — на самом же деле мужики стали платить первую аренду. Потом появился землемер. Провели границу между господской и волостной землей, хоть раньше вся она считалась единой. Хутора превратили в участки, как их стал величать землемер. Отец Яана, бывало, говаривал: «Ну и смеялись же мы! На что этот дележ? Неужто эта черта на земле может удержать человека? Ведь не забором же земля отгорожена!». Куда там! Землю продолжали делить на хутора; землемер мог делать все, что ему заблагорассудится. Говорили — царский приказ!
«Но самая большая потеха началась тогда, — вспомнились Яану отцовские слова, — когда стали урезывать казенные земли. Волость Таари принадлежала казне, однако издавна была в распоряжении Ууэмыйза. Это землемеру не поправилось. К мызе пристегнули половину волости. Царский, мол, приказ!»
— А ведь кое-кто из стариков хорошо помнит еще старую границу, — говорил Яан, — да что тут поделаешь!
Дальше Яан стал вспоминать свое детство. Отцу пришлось за новый участок платить аренду: шестьдесят рубликов на бочку или снимайся с насиженного места. Да еще объявили, что земля, отведенная под хутора, — господская, но зато с нее, мол, не потребуется ни волостных сборов, ни дорожной, ни почтовой повинности, одним словом — никакой платы.
Поделиться книгой: