Дискотека. Книга 1 [СИ]

— Наверху. Видишь?

С экрана на них и, правда, смотрело почти Олино лицо, ее серьезные глаза и губы в алой помаде, резко очерченные скулы и тонкий, чуть длинный носик. Только волосы — прямые и почти белые.

— Бонни Тайлер. Крутая телка. Я потом попрошу Вовчика, пусть поставит.

Ленка молчала, пробуя разобраться в себе. Топталась, покачиваясь не в такт шагам. Так, приехали. Она с ним всего пять минут танцует, а уже успела забалдеть от обжиманий, и теперь еще приревновать к Рыбке. Эй, Малая, она ж тебе лучшая подруга, что за дела?

Она сама так захотела, прошептал внутри ехидный и растерянно-злой голос, вот и пусть получает, а как она хотела-то? Думает, ей все игрушки, да? Иди, Лена, туда, сделай это, сделай то…

— Что?

Ганя рассмеялся в наступившей тишине, не отпуская Ленку. Стоял неподвижно, прижимал все сильнее, так что у нее кончился воздух, и нечего было вдохнуть.

— Тебя кто провожает, я спросил.

Она шевельнулась, ступая в сторону, и за плечом Гани увидела пристальный взгляд настоящей, живой Оли.

— Ты. Если хочешь.

— Хочу, Малая. Смотри, не убеги без меня.

Отпустил и ушел, исчезая за лицами, плечами и затылками — широкой спиной, обтянутой цветным свитером.

И вот они сидят вчетвером, потому что Ганя решил выйти из автобуса на одну остановку пораньше и пройтись «пешкодралом», проветриться и перекурить всем вместе. В пустом крошечном сквере возле управления порта, где над пустым прудиком гнутся старые ивы и торчат фонари с лебедиными шеями, сидят, слушая бесконечные байки Зорика. И давно уже пора домой, знала Ленка, потому что мать там не спит, будет грохать дверью, капать себе корвалол, а после уйдет в спальню, и оттуда станет слышно «скажи ты ей, Сережа, ну что же это…». Но Рыбка молчит, и как ей — Ленке, начать прощаться? Это ведь значит, что она хочет увести Ганю. От света фонарей, от влюбленной в него Оли. Забрать себе на последние полчаса вечера. А как завтра встретиться с ней и говорить, будто ничего не произошло?

— Спать хочу, аж, не знаю как! — заявил Ганя, вставая и поднимая Ленку за руку, — короче, Димон, вы как хотите, а мы с Малой двинули. Оля, бай-бай! Димба, утром звякни.

Черные улицы были полны теней, каблуки стучали по ним, но теням ничего от этого не становилось. Высоко летал ветер, почему-то там, где крыши. И Ленка почти бежала, болтаясь на локте Гани, а тот свистел и шел быстро, поглядывая по сторонам.

— Туда? — спросил, показывая на черный проем рядом с Олиным домом.

— Да. И еще дальше, шестая. Пятиэтажка шестая.

— Угу.

У подъезда Ганя сел на скамейку, так же, как Пашка, вытягивая ноги в узких джинсах и кладя один ботинок на другой. Похлопал по вылощенным деревяшкам.

— Мне пора уже, — сказала Ленка. И села рядом.

А через пять минут встала, отрывая от себя его руки.

— Подожди. Да стой. Окно, видишь, там вдруг мать. Не спит еще.

Отступила к распахнутой двери в подъезд. Ганя тоже встал, заходя следом. Ленка стояла, прижимаясь спиной к плоской батарее у стены. И он наклонился, кладя руки на теплый металл над ее плечами. Перед поцелуем удивился довольно:

— Ух ты, ж. Топят. У тебя тут всю зиму кайф стоять, да?

Но ответа не стал ждать.

Мама выглянула через полчаса. И они замерли, когда над головами упал на бетон и перила неяркий свет.

— Лена? Лена, у тебя совесть есть? Немедленно домой! Я сейчас выйду!

Ганя молчал, не убирая руки с ее голого живота под расстегнутой молнией топа и задранной рубашкой. Ленка, молясь, чтоб голос был нормальным, ответила:

— Мам, я сейчас. Три минуты еще.

Двери снова закрылись.

— Пусти, — прошептала Ленка, — мне правда, надо иди уже.

— Завтра, — шепнул он ей, — в семь часов, на остановке, за мостом. Придешь?

— Да.

Заперев входную дверь, Ленка прокралась в свою комнату, не разуваясь в коридоре и стягивая у горла воротник плаща. Настороженно слушая, не выйдет ли мама из спальни, быстро разделась, скидывая джинсы, измятую рубашку с оторванной на животе пуговкой, залезла на диван, выворачивая шею перед зеркалом и поднимая руками волосы.

— Черт, вот же черт.

На шее чернело изрядных размеров пятно. Ленка вздохнула и слезла, расстелилась и легла, слушая, как мама все-таки, выйдя в коридор, щелкает замком, проверяя, закрыт ли. Лежала, придумывая, как сделать так, чтоб Рыбка не увидела на шее Ганиного поцелуя.

Глава 6

У классной — Валечки — было квадратное гладкое лицо, на котором, как на листе бумаги, нарисованы светлые глаза в рамочке черной туши, прямой обычный нос и обведенный красной помадой рот, сложенный в брезгливой гримаске. Примерно так смотрела в раскрытый ленкин рот стоматологиня в детской поликлинике, когда вздыхая, лезла туда своими жуткими сверлилками.

Светлые глаза прошлись по ленкиному коричневому платью с воротником-стойкой, остановились на узком вырезе, отделанном кожаным уголочком. Вздернулись выщипанные в нитку брови — Валечка разглядывала намотанный на шею беленький шарфик.

— Тебе, Каткова, что ли, холодно? Или декольте свое закрываешь? Так все равно вся грудь наружу.

Глаза прошлись по желтой строчке и кожаному уголку.

— Горло болит, — сдержанно ответила Ленка, качнув в руке увесистый дипломат.

Пустой коридор блестел солнцем в огромных надраенных окнах. Валечка деревянно переступила каблуками лакированных туфель и, держа на локте журнал, по своей привычке огладила свободной рукой широкое бедро, укрытое хрустящим кримпленом.

— Насчет твоих прогулов мы еще поговорим. А сейчас — к директору. Лидия Петровна тебя вызывает.

Подумала еще, и не удержавшись, посулила:

— Вот она тебе и скажет. Насчет всего.

Снова прошлась глазами по шарфику, вырезу, узко стянутой платьем талии и высоким тугим сапожкам на каблуке. Сапожки Ленке достались по какой-то сказочной случайности — недорогие и ужасно красивые. Мама как-то прибежала с работы, бросая в прихожей на пол сумку, авоську и пакет с продуктами, быстро рассказала, скидывая туфли и шлепая в комнату ногами в нейлоне:

— Лена, в универмаге сегодня выкидывали обувь, мне сказали девочки, вроде недорого. Вот тебе пятьдесят рублей, быстро иди, может что осталось.

Ленка взяла деньги и Рыбку, вместе они рванули на центральную площадь, на второй этаж полупустого универмага, в обувной отдел. Там тоже было пусто, и еще ничего не разглядев, Ленка с облегчением приуныла: раз нет очереди, значит, обуви нет, но значит, и толкаться не придется, среди орущих теток с крепкими злыми локтями.

Но среди рядов черных уродливых ботов, что стояли годами, никем не купленные, вдруг увидела — да вот же они, ее сапожки. Темно-коричневые, совсем простые, но изящные, с каблучком и узким, как мордочка ящерки, гладким носочком. Подходя, не веря своему счастью, Ленка взяла в руки один, медленно вжикнула послушной молнией. Села на кожаный диванчик, сколупывая ногой старую туфлю и думая — лишь бы не маленькие, большие ладно, можно стельку и еще ваты напихать в носок, главное, пусть влезет нога!

Сапожки сели, как для Ленки сшитые. И на ценнике было волшебно написано «50 руб. 00 коп.»

Держа в руке снятые туфли, Ленка ушла к кассе прямо в них. Оля ревниво сказала, пока она расплачивалась и забирала картонную раздолбанную коробку:

— Ясно, не кожа. Кожа разве стоит такие деньги. Дерьмантин, но хороший такой дерьмантин.

— Кожа, — обиделась Ленка, топая ладной ногой и радуясь, как облегает икру мягкое голенище, — там же видно, кожа. И понюхать если, то запах.

— Угу. Щас сядем и станем нюхать.

— Оль, а мне Олеся рассказывала, они ездили в Симферополь. У нее, ты видела же, вишневые такие. Классные. Так там просто стоят, в магазине, она поехала, билет пять рублей. И обратно пять. Сапоги — шестьдесят. Может тебе тоже поехать?

— У них шпилька, — мрачно отказалась Рыбка, — девки меряли линейкой, аж десять сантиметров. Я и так шпала, куда мне еще шпильки.

— Тю, — расстроилась, как всегда, Ленка, — тыщу раз тебе говорила, нормальный у тебя рост! Ну метр семьдесят. И что?

— Семьдесят три, — уныло поправила ее Рыбка, опуская голову к растоптанным полусапожкам, — я и говорю — шпала.

— Шпала это Инка у нас — Шпала. Метр восемьдесят, между прочим! И ничего, в нее полкласса влюблены пацаны, слюнями капают. Лезут в раздевалку, подсмотреть, как Инка на физ-ру переодевается.

— Угу. Твоей Шпале тока бабочки-цветочки, она же с теми пацанами не знает, что делать. Ей хоть два метра рост.

Ленка не стала тогда дальше спорить. Такой вот был у ее сердечной подруги пунктик, когда лет в четырнадцать она вдруг переросла Ленку сразу на пятнадцать сантиметров. И с тех пор без всякой жалости отвергала попытки знакомиться мальчиков, если те были одного с ней роста. Может быть, она и в Ганю влюбилась, потому что тот вполне высокий пацан, предположила Ленка и улыбнулась дурацкой догадке. Если любовь, разве же важно, какой рост. Хотя Рыбка иногда вобьет себе в башку, самое что ни на есть дурацкое, и фиг переубедишь.

Сейчас Ленка переступила сапожками, разглядывая черные кожаные двери, обитые тусклыми бронзовыми гвоздиками. Вздохнула. На блестящей табличке красовалась надпись «директор школы № 13 Маковецкая Л.П.»

Не к месту вспомнила, на втором этаже такая же табличка на двери в хим-кабинет. И на ней написано «преподаватель химии Орехова Ж.П.». Разумеется, как всем Жаннам Петровнам, Ореховой Ж.П. не повезло с инициалами, и табличку давно сняли, потому что вечно там приписывали фломастером буковки «о» и «а».

— Звени, отваги колокол! — заорал нестройный хор голосов из приоткрытой двери актового зала и Ленка вздрогнула.

Рявкнул баян, и раздраженный голос Петра Василича остановил пение:

— Какой гиколокол, тоже мне, робертины лоретти! Паузу делайте, артисты погорелого театра, па-у-зу! И раз-два-три!

— Запомните их имена! — разорялись певцы, — любовь! Комсомол. И весна!

Ленка еще раз вздохнула, с усилием открывая тяжелую дверь. Ей кивнула из-за пишущей машинки секретарь Оля по прозвищу Карамеля, поправила на плечах пуховую розовую кофточку. Ленка открыла еще одну дверь, зашла, вытягивая руку и неловко прикрывая ее за собой.

— Садись, Каткова, — равнодушным голосом сказала директор.

Неяркое с этой стороны солнце нехотя просвечивало взбитые башней волосы, такого же цвета, как шкафы в кабинете — фальшивого красного дерева. В тени белело массивное лицо, утопленное подбородком в высокий пуховый воротник серого джемпера. Темные глаза смотрели без всякого выражения. Ленка ни разу и не видела на лице директрисы никакого выражения. Даже когда та приходила в вестибюль на школьные танцы, которые по молящим просьбам десятого «А» устраивались после торжественных праздничных вечеров, посвященных торжественным датам, мерным шагом подходила к колонкам в углу и, выдергивая шнур, говорила металлическим голосом:

— Вечер закончен. По домам.

Уходя, не вела широкими плечами, обтянутыми жакетом, а вслед неслись сердитые вопли ашников:

— Лидь Петровна, ну мы же только начали вот, всего семь часов, детское время!

Директриса раскрыла на столе какую-то папку и качнула башней-начесом. Сверкнули золотые серьги с розовыми рубинами размером с вишню. Легли на бумаги короткие пальцы с малиновым лаком. Четко проговаривая слова, тоже без всякого выражения директриса сказала:

— У тебя что за четверную контрольную по алгебре?

— Пять. Пятерка, — сиплым голосом призналась Ленка, готовясь к выволочке.

— Да, — кивнула башня, — так… и геометрия? Последний зачет? Тоже пятерка?

— Да.

Темные глаза поднялись от папки. Ленка хотела поправить съехавший шарфик, вдруг той виден синяк на шее сбоку. И не стала.

— Мы решили, Каткова, что можем повести тебя на золотую медаль. В этом году у нас пятеро медалистов. С тобой.

— Ч-то? — Ленка раскрыла рот, нагибаясь и подхватывая качнувшийся у ноги дипломат, — а… я…

— Ты, Каткова, ты, — в мерном голосе прорезалось раздражение, — оценки у тебя хорошие. Даже вот математика, на которой ты с начала года присутствовала только на контрольных и самостоятельных, и то одни пятерки.

Разгибаясь, Ленка нервно хихикнула, вспоминая, как Валечка исписывает половину доски «подобными примерами», а после задает такие, где нормальному человеку и напрягаться не надо — вписывай свои цифирки и готова работа. И сжала губы, глядя на равнодушное лицо директрисы. Та продолжала мерно вещать, покачивая башней в такт словам.

— Конечно, тебе придется много трудиться. Никаких гулянок и никаких мальчиков-танцев-обниманцев по-за углами. Физику и биологию будешь учить дополнительно, с преподавателями, на факультативах. Ты ведь посещаешь факультативы?

Ленка кивнула. Башня качнулась в ответ.

— С английским у тебя нормально. Что еще? Ах, да. К новому году напишешь сочинение на городскую олимпиаду по русскому языку, и если победишь, пошлем тебя в область. Тему нам уже прислали, вот я тебе записала на листке.

Палец двинул по столу бумажку с крупными буквами.

— Сочинение на тему «Мы твои, революция, дети». Походишь в библиотеку, торопиться не надо, в середине декабря сдашь.

Ленка, прислонив дипломат к ножке стула, подошла, беря в руку листок.