Дискотека. Книга 2 [СИ]

А потом девочки сидели в темном зале, на последнем ряду, шептались, невнимательно следя за прыжками, драками, танцами и снова прыжками горячих индийских героев и их пышных смуглых возлюбленных. Рыбка, наклоняя бутылку, укладывала горлышко на краешек пластмассовой чашки и лила сухое вино.

— Наощупь, — шепнула Ленка ей в ухо, и Рыбка заржала, плеская на грязный пол.

Фильм все шел и шел, никак не кончался, и девочки утомились даже издеваться над сюжетом, чем они обычно увлеченно занимались, для чего и ходили смотреть индийские фильмы. И Ленка, замотав чашечку в платок и спрятав ее в сумку, призвала Рыбку к ответу.

— У меня жопа уже закаменела. Ты вообще чего меня притащила сюда?

— Поговорить. А на улице ж холодно.

— Так говори, — удивилась Ленка.

— Так орут же, — логично возразила Оля.

Ленка закатила глаза. Разумеется. А то что в индийском кино все время или орут или поют, этого Оля, конечно, не знала.

— О, — сказала Рыбка, — о! Пошли в кафетерий. Пока кино, там пусто же. Соку треснем. И расскажу.

А в Ленкином доме на пятом этаже у окна сидела Викочка, смотрела в черное стекло. Думала. И сильно обижалась. Она отказалась пойти в кино, когда Оля позвонила ей от Ленки. Потому что обидно. Пока она тут бегает за Валерой, который от нее шифруется, и который без перерыва звонит своей девушке, которая, осталась, откуда он там приехал-то… Эти две типа подруги катаются по городу на машине! С крутым Серегой Кингом. И конечно, Викочку не позвали. Семки можно позвать на индийское кино за сорок копеек. А кататься на жигуле с деловым пацаном, конечно, нет. Не заслужила. Мордой не вышла, значит.

В маленьком кафетерии кинотеатра было исключительно неуютно и серо, так, что Ленке казалось всякий раз, специально, что ли, так задумано, но зачем? Почему такие голые столы с серыми пластиковыми столешницами, и стулья с черными тонкими ногами, которые противно скрежещут по серому полу. Почему стоят они в середине серого зальчика, со всех сторон открытого, к двум лесенкам в пяток плоских ступеней, чтоб из зальчика сразу выходить в коридоры к кинозалам — голубому и розовому. Это они назывались так, а на деле тоже были в основном серыми со скучной на стене намалеванной полосой указанного цвета.

Вот тут, прикидывала Ленка, я бы стену задрапировала шторами, такими… разного цвета, и еще повесила бы поперек, каким-то смешным лабиринтиком. Столы к стенкам поближе, и на каждом — цветной фонарик в серединке. И ваза, пусть не с цветком, а например, с веточкой миндаля, если сейчас их набрать, они расцветут, хотя еще совсем зима. Всего-то пять веточек, по одной на стол. Посуда опять же…

Она взяла в руки граненый стакан с томатным соком, который Рыбка притащила от стойки, где торчала голова продавщицы в кружевной наколке на пышно начесанных волосах.

Оля подвинула к ней столовскую тарелку с голубой полосой.

— Пирожок, трескай. С картошкой. Чего кривишься? Нормальный пирожок, заклял немножко.

— Я худею. Вот думала, какую можно прикольную кафешку тут сделать. Если по уму.

Оля разломила пирожок, заглядывая в рыхлое тесто.

— Ну? И де та картошка, мне интересно? По уму, Малая, как раз нефиг за одну зарплату зря корячиться. Они и так ее получат. А за всякие прибамбасы кто им заплотит?

— Заплатиит, — наставительно поправила ее Ленка, тоже ломая пирожок и выгрызая серединку, — ну я так, прикинь, если бы такое кафе свое личное. И оно если классное, то будут люди идти, и заранее места заказывать. И чем лучше сделаешь, тем получается ж, больше заработаешь, так?

— Пф. И кто же тебе за это заплатит? Если оклад?

— Люди. Они и заплатят. Это же просто, Оль.

Рыбка положила обратно обкусанный пирожок. Выглотала полстакана красного густого сока. Вытирая руки платочком, покачала выбеленной головой.

— Это просто за границей, Лен, там как раз капитализм, и частные всякие заведения. Но тогда прикинь, ни пенсии, никакой защиты ж нет? А если никто не придет, а? Мы же учили, как там все разоряются.

— Угу. Они разоряются, но Кинг на толкучке продает почему-то джинсы Монтана и туфли итальянские. Оно откуда берется? Кто-то же их делает там? И кто-то носит. Покупает. Я папу спрашивала, тыщу раз. Ну там про нищих, что на каждом углу помирают, бастуют, про вопли и слезы, про детский рабский труд. Чего там еще нам Мартышка и Элина рассказывают-то.

— Ну? И что говорит папа?

Ленка пожала плечами, распахнула пальто, съезжая на неудобном стуле пониже и вытягивая ноги под стол.

— Смеется только. Ничего он не говорит, потому что в партии, и у него паспорт моряка. Начнет рассказывать, могут визу прикрыть. Будет ходить на буксирах в порту.

— Это он тебе, что ли, сказал такое?

— Нет. Это я слышала, мать по телефону шепотом своей Ирочке.

Оля отодвинула пустой стакан и, сложив на краю стола руки, сплела пальцы, наклоняясь ближе. С двух сторон из залов — голубого и розового вразнобой слышались пение, удары и крики, иногда сильнее, когда дежурная по залу тетка выходила, открывая двери.

— Малая, ты достала. В понедельник на первом уроке будешь политику разводить, вот уж Валечка ваша обрадуется. А у меня разговор.

— Давай, — разрешила Ленка, — я уся унимание.

— Короче. Я решила Гане дать.

Ленка дернулась, шаря под столом ногой и усаживаясь повыше. Напротив белело серьезное и очень спокойное лицо Оли Рыбки, и сплетенные на краю стола пальцы — тоже совсем белые.

— Я… — растерянно начала Ленка, хотела возмутиться или обругать подругу. Но как-то не получалось. Потому что — а за что? Ну да, они все еще ходят, как доктор Гена сказал «в девушках», и не потому что так уж себя к свадьбе берегут. Это вообще смешно, в наше время думать о невинности, чтоб до самой свадьбы. Свадьба вообще что-то такое, мифическое. То, что должно произойти после института и после работы по распределению. По идее, конечно. Это ж выходит, почти в тридцать? Просто, пока в школе, то хлопот полный рот, если начать заниматься сексом. Во-первых, нужен парень свой, постоянный. Чтоб только с ним. Потому что город маленький, а пацаны трепливые, как полные придурки. Это в кино только показывают, ах, этот не сгодился, надо попробовать с тем. Во французских комедиях. В Керчи не Франция, тут, если кто трепанет, мол, она уже не девочка, так задолбают приставаниями. Считается, если девка пилится, значит, обязана давать любому, кто подкатится. Ясно, дебилизм, но придется же это все выслушивать. Каждый день. А когда свой парень, то все нормально, у Рыбки в классе есть такие, два года уже встречаются и пилятся, конечно. И у Ленки в классе тоже. А еще вот Танюха Лемникова, которая пришла после восьмого из другой школы, у нее парень на стороне, учится в техникуме, но тоже — все знают, что она его девушка.

Так что, если парня нет, то нужно в полной тайне. Да еще знать, как не залететь. Уж лучше закончить школу и тогда уже: более-менее взрослые, свободы побольше. А тут, как-то не вязались у Ленки в голове их коричневые платья и черные фартуки с тем, что идешь куда-то после уроков, там раздеваешься и, голая, занимаешься совсем взрослым делом. Секс. Простыни, подушки. Или еще хуже — подъезд с теплой батареей, расстегнутые штаны, спущенные до коленей. Это значит, там, где они стоят с Пашкой Саничем, треплются и смеются, или ругаются, вернее, Ленка его ругает, а он ржет и тискает ее, как плюшевого медведя. И вдруг они там — со спущенными штанами. А сверху сосед с мусорным ведром. Фу…

Оля тоже так думает, они с Ленкой несколько раз вместе на эту тему смеялись. Но сейчас главная закавыка в том, что «свой парень» из Гани никакой. Никакущий. Не будет он с Олей встречаться, как нормальные пацаны. А будет она у него одна из десятка, и если б еще десяток этот был один. А то какую поймает, ту и трахнет. Или его заловит девка, и Ганя, конечно, не откажется. Певец, блин. Звезда эстрады.

— Ну? — требовательно спросила Оля, — ты что замолчала?

Ленка пожала плечами, собирая мысли. Подняла руку ладонью к Оле.

— Подожди. Я подумаю, я сейчас.

— Думай, — разрешила Оля, слегка воинственно, видимо приготовилась возражать, а пока не на что.

Вот, вспомнила вдруг Ленка важное, тоже от доктора Гены. Будешь, как цветок, раскрываться. Такую вот сказал глупость. Глупыми такими словами. Прямо тебе кино, куды там. Но…

— Оль. А зачем ты хочешь?

— Я его люблю, — торжественно сказала Рыбка, выпрямляясь. Тряхнула головой, белые прямые пряди рассыпались по кружевной пуховой косыночке на плечах. На впалых скулах запылал румянец.

— Угу. Ну, будете вы спать. И что? Ты ж понимаешь, да, насчет Лильки Звезды и насчет барышень вокруг Гани. Что изменится-то? Давай, честно.

Оля подумала, опуская глаза к пустому стакану. Снова подняла их на Ленку.

— Ну… Он тогда поймет, что я его люблю на самом деле. А то не верит же.

— Это он тебе сказал так?

В ответ на Олин кивок Ленка разозлилась.

— А то не знаешь, они все это говорят! Ах, не даешь, значит, не любишь. Дай и поверю. Оля, блин! Мы это проходили еще в пятнадцать лет! Это не причина! Ну ладно, допустим. Поверил он, за сердце схватился, о-о-о, Рыбища мене любит, аж дала! И дальше что? Тебе что?

— Я не знала, что ты такая эгоистка, — скорбно возразила Рыбка, — это же любовь, але, Малая? При чем тут я, мне? Когда любишь, то надо так, что ему было хорошо!

— А мне кажется, надо чтоб обеим. Обоим. Ну и мне кажется, нужно ж хотеть секса.

— Чего? — удивилась Оля, откидываясь на спинку стула, — хотеть? Ты с дуба упала, Ленк? Кто ж его хочет?

Со стороны розового зала заиграла бравурная музыка, громко и победительно запели главные герои, захлопали деревянные сиденья и поднялся шум, постепенно стихая — народ уходил в другой выход, удаляясь от кафетерия. Оля сидела с таким уверенным на лице удивлением, что Ленка смешалась и покраснела, маясь тем, что снова сморозила глупость, кажется изрядную. Как цветок, ага…

И одновременно ужасно сильная пришла тоска, уколола под ребра, как укусила, из-за этого вот «с дуба упала», которое они с Валиком говорили друг другу. И следом — память о сне, в котором плеск воды, провисающие реденькие стенки палатки и он, голый, таким приснился. И тот поцелуй, во сне, совсем не такой, как их единственный, в жизни. Но это ведь сон.

— Ленк, надо идти, уже девять. Слушай. Ты кино и жизнь не путай, поняла? А то, как лопух последний, веришь всякой ерунде. Любовь есть, да. А вот это вот, ах, и покатились валяться голые, это все сказки. Для красоты. На самом деле мужик хочет, баба дает. И тогда у них может что-то получиться. Ну там встречаются. Или семья там, дети. Или вот, как я хочу, пусть знает, что я его люблю совсем. И будет делать, что хочет, но будет это знать. Ну, я не могу сказать яснее.

Она поднялась, застегивая пальто и накидывая косынку на волосы. Ленка тоже встала, вешая на плечо сумочку. Спускаясь по плоским ступеням в вестибюль, спросила негромко, тыкаясь к уху идущей ниже Рыбки:

— И когда? Прям вот вот щас?

Та пожала плечами.

— Ну… ну, может на восьмое марта. Он меня пригласил. В кабак. И в гости. Чего ты бормочешь там?

— Хорошо не двадцать третье февраля хоть. День советской армии. Отечество защищать…

— Тю на тебя, Малая!

Глава 3

Иногда случался совершенно восхитительный вечер, весь из теплого синего света, мягкий, как кошачия лапка, и после тишайшей ночи из лапки этой вдруг вынимались острые когти ледяного ветра, и попробуй спрячься от него. Негде. Хорошо в такой день остаться дома, думала Ленка, спотыкаясь каблуками на замороженной комками глине — после недавних унылых дождей, но дома сидит мама в отгулах, да и тошно там, потому что одно и то же вокруг, привычное до сведенных скул.

Скорее бы уже тепло, скорее бы прошел дурацкий февраль, в котором радости всего-то две штуки — Олин день рождения, да ее — Ленкин. Оля февраль почти начинала, празднуя десятого числа, а Ленка заканчивала, в аккурат двадцать восьмого. И разница в две недели была у них предметом дежурных шуток. Правда, сама Оля свой день праздником никак не считала, и вечно из года в год, сколько были они знакомы, десятого числа у нее то ссора с родителями, то непонятки с сестрами, или просто — настроение жуткое. Ленку это удивляло. Ну да, зима, самая такая паршивая, с ледяными ветрами, зимними стылыми дождями или скудным колючим снежком. Но ведь единственный день в году, который принадлежит только тебе. Твой день. Значит, хоть этим февраль становится лучше, а лето и весна — там и без именин полно всяких радостей.

— Чего будешь делать, десятого? — спросила Ленка в автобусе, качаясь рядом с Олей в душной толпе, вперемешку горячей и стылой.

Оля пожала плечами. Сказала привычное:

— Та…

Ленка терпеливо ждала. Через четыре остановки вышли, и, наклоняя головы, отворачивая лица от укусов ветра, быстро пошли к тяжелым дверям под бетонным козырьком.

— Пленку, — спохватилась Ленка, — надо пленку дощелкать, чтоб проявить. Рыбища, не падай духом, мы с тебя кинозвезду сделаем, хочешь? На улицу не пойдем, в хате пощелкаем. Со вспышкой. Портреты! Клево будет.

— Та, — раздумчиво ответила Оля, открывая дверь и стряхивая с рукавов белую мокрую слякоть, — ну…

— Надо только подумать, где. А то на всех фотках мой диван и ковер с тиграми.

Они ушли в самый дальний угол гардероба, выискивая вешалку поуютнее. Повесили пальто и теперь шарили в карманах, вынимая мелочь, чтоб ее не вытащил кто-нибудь другой.

— У меня нельзя, — сказала Рыбка, — батя возбухать начнет, ну его. Викочку давай раскрутим. Она чето дуется снова. На нас.

— Не Викочка, а сто рублей убытку, — согласилась Ленка, — надо ее вытащить на дискотеку, мы видишь какие стали учоные деффки, с нового года что, два раза всего и были?

Оля покивала. И не стала, как Ленка опасалась, упрекать ее в том, что не поддерживала компанию. Дискотечные вечера для обеих отошли на второй план, из-за парней, мысленно усмехнулась Ленка, поднимаясь следом за Олей по лестнице и мелькая в зеркалах светлой копной волос. Вот только ее подруга не знает, что Ленка имела глупость влюбиться в мальчишку, совсем зеленого, да еще и брата. Нет уж, никому она об этом не расскажет, обойдутся. Ленка представила, как изменится у Оли лицо, и она посмотрит с выжидательным удивлением, требуя объяснений.

— Кто с Викусей поговорит? — спросила Оля и закричала в раскрытые двери кабинета, — Настя, я щас, место держи мне!

— У них сегодня УПК, я позвоню ей вечером, — Ленка помахала рукой и побежала в другой конец коридора, где за фанерной перегородкой орали и бесились пацаны, готовясь к уроку военной подготовки.

От Панча так и не было никаких известий. И Ленка совсем потерялась, не зная, как быть. Если бы не это вот — брат, младший, она, наверное, набралась бы терпения и просто ждала дальше. Ну мало ли, подумала бы умная Ленка, мало ли, что там у него. Одновременно понимая, что скорее всего маялась бы еще сильнее, ревновала бы. Там тоже девчонки. А он красивый. Но тогда она хотя бы знала, как себя вести, пусть глупо, но как то бывает: влюбленная дурочка, ревнует своего парня, может обидеться, наброситься с упреками. А тут совсем все непонятно. Было такое ощущение, что с каждым днем прошлое неумолимо утекает, волной, которая уходит от берега. И чтоб все вернулось, нужно новое. Телефонный разговор. Или письмо. Хоть что-то кроме памяти, которая все меняет, постоянно. То Ленке кажется, что оба они чувствуют одно и то же. А на другой день думает с раскаянием, он же совсем мальчишка, наверное, просто живет себе дальше, смеется, учится, ходит на свои процедуры и мечтает выздороветь. И тут она, здрасти-здрасти, ах мой драгоценный братишка, как ты там, это я, Ленка Малая. Ле-на. Ма-ла-я.

Ложась, она слышала его голос, сердце сначала замирало сладко, пробуя каждый слог, будто катая по языку леденец, и вдруг сильно кололо, так что она вздрагивала, недоумевая и злясь. А потом острое стало проходить, оставляя взамен виноватую и мягкую печаль. Ленка винила себя за то, что внутри все происходит так быстро и сильно. Настолько сильно, что пришлось самой отталкивать недавнее прошлое, пусть оно уходит, дальше во времени, не мучает ее.

— Дурак ты, Валик Панч, — шептала, садясь в постели, и слушая, как недоуменно отзываются пружины в животе старого дивана, — что ж ты такой дурак? Ну два слова, по телефону. Или письмо, маленькое. И я буду просто жить дальше, знать, ты там есть и меня не забыл.

И падала навзничь, кусая губы. Хотелось заплакать, но глаза были сухими, будто в них песок.

— Каткова! — ворвался в уши скрипучий голос Кочерги, и все крики примолкли, а Ленка, очнувшись, подняла голову, придерживая рукой дипломат на подоконнике.

— Вместе с патлами ты себе и уши… это…

— Выбелила, — подсказал за квадратной спиной Саня Андросов и присел, отпрыгивая в сторону, когда Кочерга резко обернулась.

Но у завуча было более важное дело, чем ругать Саньку, и она снова уставилась на Ленкины волосы и распахнутую военную рубашечку.

Девочки любили уроки начальной военной подготовки, потому что в эти дни положено было приходить не в скучных коричневых платьях, а в юбках и рубашках цвета хаки, и под рубашки они надевали всякие блузочки и майки, чтоб на переменках покрасоваться, не застегивая зеленых пуговиц.

Ленка вздохнула и подняла было руки — застегнуть рубашку. Но лицо мерзкой тетки было полно такой ненависти, что она передумала.

— Вам чего, Инесса Михална? — спросила ласково, поправляя волосы.

— Рас… рас…пустила тут! — задохнулась Кочерга, бесцельно водя по бокам короткими ручками и сжимая корявые кулачки, — как… как… девка какая…

— Начнется урок, я застегнусь, — безмятежно ответила Ленка, а внутри уже все привычно мелко тряслось, — и галстук надену, и булавочкой пришпилю. Вопросы есть?

— Тебе! — заорала Кочерга, — тебе вот! Экзамены! Выпускной! А ты, у-у-у, вырядилась, и патлы твои!

Звонок на полминуты заглушил вопли. Ленка молча смотрела на багровое лицо и открытый рот. Удивительное, конечно, дело. Когда она пришла в школу после каникул, то на каждом уроке, от каждого учителя выслушала всякое. И все про бедную свою башку нового цвета. На первых двух уроках ей еще хотелось встать и крикнуть в ответ, эй, очнитесь, я ведь все та же Лена Каткова, и под этими белыми волосами те же мои мозги, нормальные, между прочим, мозги, которые вашу школьную программу вполсилы щелкают. А дальше уже и не хотелось. Было в Ленке с самого сопливого детства тяжелое такое упрямство, из-за которого мама в ошеломлении качала головой и разводила руками, после бесполезных попыток Ленку наказать.

— Да что ж ты за чучмек такой! — орала мама, хватаясь за темные пряди и качая головой, — нож дать, так и зарежешься, небось?

— Нет, — мрачно отвечала Ленка, — в окно выпрыгну.

Так это говорила, что мама верила и уходила, треснув дверью.

Учителя этого не знали, так что попытки надавить, нажать и заставить продолжались до сих пор, и как всегда, ничем хорошим не кончались.

— Вы все? — спросила она, когда звонок замолчал, и следом замолчала Кочерга, набирая воздуха для нового вопля, — я пойду, у нас урок.