Вот роза... [СИ]

— Прекрати, Перебейнос. В коровник мы не пойдем, пожалуй. Там…

— Навоз, — снова помог ей Сашка, на всякий случай отбегая подальше.

Наденька закатила густо накрашенные глаза, но кивнула.

Так они шли и шли, обок проплывали метелки овса, длиннющие грядки с какой-то ботвой, потом — то самое кукурузное поле, машущее мягкими нитями, и Лора шепотом рассказала про горох, напрочь разрушив остатки дисциплины: все с воплями и визгом кинулись под высокие стебли, а чтоб Наденька не орала грозно, нанесли ей в горстях зеленых свежих стручков.

Осмотрели ставок, обходя его поодаль от края воды, где жирно блестела глина и топтались гуси, хлопая крыльями.

Лора оглянулась на высокие кукурузные джунгли. Как-то ничего не почувствовав в сердце. А, наверное, если бы там сидела с Олежкой…

И нахмурилась. От края высоких стеблей шагнул испятнанный тенями силуэт с белыми, как сметана, вихрами.

Она потихоньку отстала от прочих, чтоб не смотрели насмешливо, прислушиваясь к их разговору. Но все равно не глядела на мальчика.

— Я это. Извиниться хотел, — Коля шел чуть позади, и она не видела, как он там — с каким видом извиняется. Голос был хмурым, но без особенного раскаяния.

— Угу, — язвительно сказала Лора, а впереди все кинулись наперегонки по дороге, что шла под уклон, к тем самым коричневым и серым домишкам старого цеха.

Они остались на дороге одни, так что Лора повернулась и, волнуясь все сильнее, шагнула почти вплотную, сердито глядя на бледное в конопушках лицо.

— Угу. Теперь извиняться прибежал. Между прочим, я знаю, про эти ваши, про хитрости… Ой, девочка, покатаю, а потом целуйся. А то — нет. Не повезу обратно, значит. Всех так катаете. А врал, да? Понра-авилась. А на самом деле…

Она выдохлась, и уже молча смерив Колю негодующим взглядом, отвернулась, чтоб уйти.

— Я вчера пришел, тебя искал, потому что мы не поехали, с мамкой, я обрадовался. А тут эта ваша, чернявая. Наташка, в-общем. Она сказала, ты придешь сейчас. За клуб. Мы ждали-ждали. А ты вышла и как дернула. И смеешься. С этим вашим. С рыжей мордой. Я тогда домой пошел.

Он обошел Лору, встал, заглядывая ей в лицо.

— Там ваши все. Городские. Ну, я подумал, лучше, если придешь. Сама. Ну, мало ли. Короче, я не знаю, че я там думал.

— А мне сказали, ты с ней лазил. Там, в темноте.

— Ну так… Курили мы там, да. Она попросила, я стрельнул, у пацанов. У наших. Они ж думали, я клинья бью, дали, конечно.

— А ты не бил, — язвительно усмехнулась Лора, суя руки в кармашки вельветок.

Внизу цветная стайка уже окружила разболтанные проволочные ворота, взволновав лохматого пса на цепи.

— Кого? — не понял Коля.

— Клинья!

— А… Нет. Не бил. Тебя ждал.

Лора смешалась, глядя на его серьезное лицо. Сосредоточилась и попыталась еще раз:

— Ладно… Но вот скажи мне тогда. Насчет, поцелуешь, отвезу. Мне сказали, вы специально это делаете! Со всеми. Городскими. Скажешь, нет?

Коля отвел глаза, уши загорелись красным, просвечивая краешками.

— Ну, да, это прикол такой. Это давно уже, ну кажно лето. А чего такого-то?

— Чего? — возмутилась Лора.

— Нет, — поспешно отказался от слов Коля, — ну конечно. Да. Тьфу, ты меня запутала совсем.

— Демченко! — кинулся снизу от ворот маленький от расстояния голос классной, — ты что там застряла? А ну спускайся!

— Гав-гав, — подтвердил лохматый пес, которого уже держал за цепь гнутый худой дядька в чем-то сером.

— Слушай. Как было-то, — заторопился Коля, — все ото делают так. Ну и я… тоже. Один раз, в общем, вот с тобой. У меня ж раньше не было мотоцикла, брат оставил, ломаный вообще, я его целый год корячился, чинил. Ты чего смеешься?

— Мультфильм такой, про почтальона Печкина. Он без велосипеда злой был, а с велосипедом сразу добрый. А, неважно. Я пойду, а то Наденька орет. О! Так мы все, получается, идем туда, где твой секрет?

Они стояли рядом, глядя, как ребята проскакивают мимо пса в черные ворота цеха.

— Выходит. Да.

Лора усмехнулась.

— Ну и секрет. Тоже, значит, замануха просто. Никакого секрета, а чтоб я поехала кататься. Ну, или не я. Любая, кто попадется. Ладно, пока. Пойду твой секрет смотреть. Со всеми вместе.

Она махнула рукой, не так, как машут кому-то, а как — на кого-то. И стала спускаться по некрутому склону. Ветерок откидывал со лба волосы, и наполнял Лору веселой злостью. Вот же чучело огородное, мотоцикл он чинил. Как ему брат велел. Катай, Коля, девок. И все там договариваются, значит, как городские понаедут летом, то надо городских как можно больше раскрутить, на поцелуйчики. Или, как сказал Олег, еще на что.

— Что ты все про нас-то, — сердито крикнул Коля вдогонку, — ваши вон тоже. Спорят на вас. На девок. Кто больше соберет. Этот, с рыжей мордой, он тоже трепался. Бухали вместе, в среду еще, за клубом.

— Что?

Она остановилась, убирая со скул волосы.

— Ничего! Сказал, про эту, в техасах, и что у него уже пять штук. И что каждый день будет новая! Он не мне говорил, я что, я там сбоку-припеку, а Петьке Пачику хвалился.

Лора отвернулась и побежала вниз, придерживая сумочку, а та колотилась под рукой, как глупая птичка, пойманная на тонкую лямку.

Коля еще что-то кричал, но ветер отнес слова, и она не услышала их. Да и не хотела больше слушать.

Подходя к проволочному забору, за которым из черного зева широкого входа слышались гулкие голоса, поняла — туда она тоже не хочет. Там пацаны, с их похвастушками про девочек, и там Настя, которая простила Олежке и Тоню, и ее — Лору, и наверняка теперь злится, не на него, а как раз на девчонок. Так все противно, и совершенно несправедливо.

Лохматый грязно-белый пес солидно облаял запыхавшуюся Лору, которая так и застыла, держась рукой за деревянный столбик. Стояла, тяжело дыша и переглатывая, ладонью вытирала пот со скул и шеи.

— А, — сказал гнутый дядька, выходя на свет из гулкой темноты, — тебя кричала ваша? Иди, я Беляша подержу. Не хочешь?

Лора покачала головой. А дядька внезапно кивнул, соглашаясь.

— Та и правильно. То ночью нужно смотреть, или хочь вечером, а щас чего там — пустые одни контейнера. Это вот когда мешки навезут, после вечерней розы, тогда да, тогда и поглядеть.

Он говорил, поднимая с земли алюминиевую миску, сунул ее под кран, потом поставил рядом с будкой. Вытер мокрую руку тряпкой и бросил ее на проволоки забора.

— А вы дядь Серега, да?

— Он и есть. А ты у нас кто?

— Лариса. Ой, Лора. Лучше Лора.

— У меня дочка — Лара. В городе уже, и муж там. Тоже ж Лариса, но мы ее — Лара. Сказала недавно, хорошее имя, папка, спасибо вам, оно, говорит, как это. Античное. Ну она училась, знает.

У отца Лары было небольшое лицо с беспорядочными морщинами, и когда улыбнулся, Лора подумала вдруг, он когда-то тоже ходил в школу, был пацаном. А разве скажешь. Будто с другой уже планеты.

Из черноты являлись на яркий свет цветные фигуры, кричали и смеялись, а следом шла Наденька, и не одна, ее под локоток галантно вел тот самый толстый черный мужчина, который, сказал Коля «со студентами».

Дядя Серега понизил голос.

— Ежели захочешь, Лора, приходи вечером, после заката уже. Я тебя пропущу, красоту смотреть. Ну, подружек бери, или там парня своего, но не много чтоб. Двое там, трое. Будете потом в городе рассказывать, какая в Приветном бывает красота, нигде ж такой больше.

— Сегодня?

Дядя Серега улыбнулся, показывая мелкие зубы вперемешку с булатными коронками.

— Та в любой день. Я на неделе всегда в ночь, а днем тут и не сторожуют, чего тут брать-то. Пусто.

* * *

После цеха вдруг случился родник, и вот там было прекрасно. Сидя у корявого ствола старой ивы, под никлыми в тонкий ручеек ветвями, Лора обрадовалась, что пошла, и пожалела, что Инна осталась в доме. Тут была тишина, полная высокого щебета птиц в кронах и тонкого журчания воды у ног, такой вкусной, свежей и холодной, прозрачной, как белое радостное стекло. Наденька оделила всех печеньем из большой сумки, и ушла за мешанину кустарничка, откуда слышался ее смех и густое бормотание «профессора», как ее провожатого сразу окрестили ребята. Они тоже притихли и, рассевшись на коряги и камни, окунали в прозрачную воду усталые ноги, переговаривались лениво, устав даже смеяться и дразнить друг друга.

Лора нагибалась, опуская руку, вода протекала через пальцы, пощипывая их ледяным холодком. Думала о том, что Коля, оказывается, не соврал, есть там секрет, и он не для всех. Прямо какая-то сказка, приди девочка, после заката, да не забудь, хорошо постарайся, собирая вечернюю розу. И тогда тебя пропустит лохматый зверь-чудовище и дальше поведет страж с ключами на корявом пальце. Войдешь в гулкую темноту, и там увидишь, как он сказал — красоту, какой нигде нет.

Лора приложила мокрые руки к щекам и закрыла глаза. Перед ними встала, сверкая и медленно поворачиваясь, огромная роза, усыпанная кристальными каплями по бархату лепестков. Расцветает, каждую ночь, спрятанная в глубине заброшенного цеха, как раз, потому что там никто не додумается ее искать. А увидят ее только самые… самые…

К каким самым отнести себя, Лора затруднилась. Ведь не нахваливать же себя, называя самой умной и красивой, детский сад получается какой-то. Может быть, самые те, кому это действительно нужно? Вот они и приходят, преодолевают всякое. Не только свирепого пса (тут Лора вспомнила, как Беляш мотал хвостом, подлизываясь, дышал жарко, ронял слюни, сглатывая — ждал подачку, и улыбнулась), не только строгого стража Серегу, но еще и…, что там еще? Нерешительность, наверное. А еще: все смеются и дразнят, надо и это преодолеть. Ну, всякое, что внутри себя. И тогда!..

* * *

В понедельник, зевая и сламывая уже привычными движениями сонные, умытые росой цветки, Лора пыталась собраться с мыслями, но наслучалось всего так много, и главное, в разные стороны, что никак не могла решить, как и на что настроиться.

Можно, конечно, упасть в печаль из-за Олежки Рубанчика, вон вдалеке маленькими живыми куклами торчат над кустами, он и рядом Настя — солнце блестит на распущенных завитых волосах. Смеются…

Но, во-первых, почему-то особой печали не выходило, а еще он оказался не таким, как себе Лора навоображала, и по новому Олегу, с его ехидным смехом, совсем ей не печалилось.

Теперь что, думала она дальше, оставляя справа зеленый куст и переходя к следующему, усыпанному круглыми одинаковыми цветками. Коля… Тут свои «с одной стороны», и «с другой». Он негодяй, конечно, из-за своего мотоцикла.

Тут Лора фыркнула, вспоминая снова почтальона Печкина доброго и злого.

Но так честно признался, что с ней попробовал в первый раз, и вот сразу — понравилась. Можно снимать такое кино, размышляла Лора, сунув в рот указательный палец, уколотый розовым шипом, для подростков, ах, мальчик-девочка-любовь. И внешность у Коли как раз для «Ералаша», там таких любят, чтоб или белобрысые, или рыжие конопатые. В жизни совсем по-другому, в жизни любят таких, как Сашка, с его цыганскими патлами, черными завитками на смуглом лбу, или опять Олежка, у него глаза голубые, волосы не белые и не рыжие, хороший такой цвет, блестят, ярко-русые, лицо, как у киноактера и плечи широкие, как у взрослого совсем парня.

Еще один шип уколол ладонь, и Лора с раскаянием собрала мысли в порядок. Относительный порядок. Что там про Колю? Злиться на него не получается особенно, но и влюбляться в него тоже ни к чему, все равно через три дня класс уезжает. Если бы огромная любовь (снова, как в кино, подсказала себе Лора), то конечно, писали бы друг другу письма, и он приезжал на выходные, ну, на один выходной, а то где же ночевать, гуляли бы, потом Лора ехала бы в Приветное, ну… может быть. Но такой любви нет, призналась она себе честно. Так что, пусть Коля там ходит пока, без лориных мыслей, плохих или хороших.

Остается что? Первый поцелуй. И — тайная красота в гулкой пустоте старого цеха.

Поцелуй оказался странным образом отделен от Коли и вообще от всего, остался с Лорой сам по себе, и это ее озадачило. В этом нужно попробовать разобраться, потом, велела она себе мысленно, уже торопясь думать о другом.

«Вечно ты что-то выдумываешь», так говорила ей мама, и в голосе была любовь и взрослое такое унизительное презрение, что ли. Лора тогда умолкала, и дальше «вечно выдумывала» уже мысленно, не болтая вслух. И недоумевала, про маму, неужели та не знает, что да, дети все время выдумывают, фантазируют, это нормальное состояние, пока не вырос.

О себе Лора понимала, она не совсем еще выросла, потому, перебрав свои мысли, радостно приготовилась думать о главном, том, что для удовольствия. О сказке старого цеха.

С другой стороны кустов лунатично двигалась Инна, похожая в своей шляпке и зеленой рубашечке на мультяшного кузнечика — вытягивала длинную лапку, сгибала, совала в сумку на боку. Спала и работала одновременно.

Но предаться мыслям о тайной красоте Лоре не дали. Шурша, кусты раздвинулись, пропуская Свету Петрушкину, тихую девочку с растрепанной косой, схваченной резинкой с пластмассовыми ягодками. Сумка ее была толстой, розы выпирали лохматыми лепестками из коричневой мешковины.

— Я сейчас к мешкам иду, — доложила она, ладонью приминая цветочный ворох, — высыпать…

Лора кивнула с удивлением. Света потопталась рядом, держа непослушные розы.

— Ларис… А можно… — она замолчала, потом, набравшись решительности, договорила, — а расскажи, ну про это, как вы целовались?

Лора слегка краснея, хмыкнула, продолжая совать в свою полупустую сумку влажные цветки. Пожала плечами.

— А что рассказывать. Ну, поцеловались.

— Ой, — шепотом поразилась Света, моргая короткими ресничками над светлыми глазами, и добавила, — ой…

Они медленно двигались вдоль рядочка кустов, Света жадно задавала вопросы, такие, немного свысока думала Лора, наивные, признавался ли в любви, и как это вообще. Поцелуй с мальчиком.

Лоре было неловко обсуждать такое, со всех сторон личное, но Света пылала щеками, распахивая карие глаза, нервно поправляла толстую косу, которая елозила по плечу, потом снова поспешно прихлопывала свои цветы, спотыкалась, не сводя с Лоры внимательного взгляда. Так что, она немножко рассказала, про кукурузу и как сидели на овчине, разговаривали, и как Коля обнимал ее за плечи и не хотел отпускать, чтоб еще посидели.

Потом Петушкина вздохнула, полная через край впечатлений, как ее сумка — розовыми цветками. И на далекий крик подружки ушла, оглядываясь и кивая, оставив на комковатой глине рассыпанные цветки.

А когда девочки унесли свои полные сумки и возвращались обратно, к ним пришла Таня Зарыкина, толкнула Лору широким пацанским плечом.

— А лилии видишь, нормально стоят, — похвалилась хрипловатым голосом, — Стаська сказал, если надо, еще поедем. А я сказала, та куда, в автобусе повянут, пусть уже эти. Так что, мы просто покатаемся, может. На родник там. Или еще сад фруктовый, там вишни ранние. Стаська сказал, можно набрать.

Лора кивала, открывая сумку. Таня еще рассказала про мопед, про Стасика и что он осенью уезжает учиться, и может даже приедет в Керчь.

— А твой приедет?

Лора пожала плечами. Но под доброжелательно-требовательным взглядом Таньки зачем-то соврала:

— Сказал, хочет приехать. Летом.

— Вот, — Танька кивнула, и молча минут десять срывала цветки, суя их не в свою сумку, а в Лорину. Потом попрощалась и исчезла за кустами.

— Ты сегодня кинозвезда, Лорка, — отметила проснувшаяся, наконец, Инна, — тебя уже фотографировать будут. Для журнала «Советский экран». И кино снимут.

Лоре стало смешно и одновременно неловко. Интерес девочек был ей приятен, да. Она сразу стала какой-то для всех другой, новой Ларисой. Но получается, она, как те мальчишки, треплется о поцелуе, будто постоянно хвастается. А может быть, Коле это так же не нравится, как не нравится Лоре то, что они там, между собой, болтают о девчонках, кто кого и сколько раз.

Все это совсем отвлекало ее от мыслей о главном. И она решила, уходя с Инной к мешкам, наверное, главные мысли нужно думать, когда никто не мешает, совсем вечером, укладываясь спать. Или уйдя одной к роднику. Или еще куда, чтоб не мешать их со всякой болтовней.

А еще, думала она и внутри поднималась щекотка, морозя локти, так что они покрывались мурашками, можно встать ночью, уйти от всех, и пробраться к старому цеху, как разрешил ей дядя Серега. Увидеть тайную красоту. Может быть, как раз сегодня…