Помоги проекту - поделись книгой:
— Ничего себе…
— Вот я и говорю. Я ж, не потому что мне завидно, я по-другому совсем. Просто понравилась.
Лора посмотрела на часики. Шагнула обратно к овчине и решительно села, сгибая коленки и натягивая на них подол.
— Давай, — закрыла глаза, подставляя лицо.
Сверху была тишина. Она совсем было собралась глаза открыть, но приоткрытые губы овеяло теплым дыханием. И теплые, почти горячие, к ним прижались другие губы, чужие. Не ее. Тут она все же открыла глаза, не удержалась, и пока поцелуй продолжался, смотрела на вдруг потемневший глаз, почему-то один, наверное, я сама смотрю одним глазом, подумала мельком, и открыла второй, но тут же закрыла, потому что его лицо было так близко, что глаза пришлось больно скосить. Потому и он смотрит на меня — одним глазом. А почему вообще смотрит? Когда в кино, там вовсе по-другому. Ну, хорошо, а сама, почему я тогда смотрю? Нужно, чтоб оба с закрытыми. Но если я закрою, он, значит, будет на меня смотреть. Как будто я сплю, а кто-то чужой сидит и на меня…
Тут поцелуй внезапно кончился. Лора села прямо, поправляя рукой волосы. Коля, неровно дыша, качнулся к ней плечом, с которого сползла рубашка. Вытер тыльной стороной ладони рот.
— Ну как? — спросил хрипло.
— Ну что? — одновременно спросила она, — теперь едем?
Мальчик, заслоняя головой макушки кукурузных стеблей, подал ей руку, и Лора встала, молча, прислушиваясь к тому, что внутри. Уселась на теплое сиденье мотоцикла, уже правильно кладя руки поперек худой напряженной фигуры.
— Вон, — Коля кашлянул и повторил погромче, — вон, сбоку у ставка, где цех старый. Там.
Они уже поворачивали, выруливая на грунтовку, спрятанную с одной стороны беспорядочными кустами и деревьями, и Лора молча кивнула, сообразив, что исчезнувшие за деревьями рыжие и серые строения, перед которыми забор перечеркивал домик сторожа и рядом совсем крошечный домичек собачьей будки, это и есть место обещанного секрета.
Но случился поцелуй, первый, он стал для Лоры ее собственным секретом, в котором нужно было разобраться. Как-то, еще неясно как. И для второго секрета в ней пока не было места. Так что и жалеть о нем она не стала.
Коля высадил ее там же, где забирал, рядом с тонкими гнутыми акациями, над которыми вместо стрижей уже летали неслышными уголками летучие мыши. Неподалеку белела шляпка, поднялась, будто взлетая в сумраке, это Инна встала с травы, и ждала, переминаясь и деликатно не подходя ближе.
— Ну, — сказал Коля, не слезая с мотоцикла, только ногой упираясь в траву, — я поехал. Да?
— Пока…
Лора немного растерянно смотрела, как выровнял машину, крутанул ручку, заставляя мотор зарычать сильнее. Он сейчас исчезнет в светлом предвечернем сумраке, поняла, и ей оставаться одной, с ее первым поцелуем.
— Коля?
Светлая голова повернулась, показывая почти неразличимое в тени деревьев лицо. Но не сказал ничего, просто ждал. Лоре стало горячо и стыдно. Чего она будет напрашиваться. А хотела спросить — когда он вернется, из своего района, то придет ли увидеть ее? Потому что в четверг они уезжают. Казалось десять дней — целая вечность, а вот оказалось другое — завтра суббота с каким-то театром, потом через день понедельник, когда он совсем вечером вернется, потом — среда, и может быть, снова танцы или еще что в клубе. И все. Они уедут.
— Пока, — снова сказала она.
Коля кивнул. И через полминуты был слышен лишь звук мотора. А еще — вопли с другой стороны, и автобус посигналил раздраженно и густо.
— Шепелева! — надрывался строгий голос классной, — Демченко! Ше-пе-ле-ва!
— Мы тут, Надежда Петровна! — завопила Инна, таща Лору за руку, — идем уже!
Школьники стояли и сидели толпой, смеялись, переговариваясь, и на фоне голов в косынках и кепках монументом высилась могучая фигура трудовички Галины.
— Я, — шептала, торопясь и широко шагая, Инна, — хочешь, я скажу, что у меня, живот. Но ты нормально успела, вот только-только нас начали кричать. Я скажу…
Но не пришлось, потому что Галина, мельком осмотрев подруг, набрала воздуха в грудь и заорала, пугая летучих мышей и заставляя временно умолкнуть лягушачий далекий хор:
— Кацыка! Сиротенко! Да где вас носит? А? Кого еще нету? Петрушкиной? Вы совсем с ума посходили тут? Ночь на дворе! Кацыка!
Лора с Инной высыпали последние лепестки в мешок, сели рядом с толпой таких же мешков, одинаковых, важно и молча стоящих в ожидании, когда за ними приедут. И стали ждать, когда подтянутся последние заплутавшие.
В пыльном автобусе, пока еще горела в салоне лампочка, Лора, пробираясь вслед за Инной, пару раз поймала на себе взгляды девчонок, и Настин заинтересованный взгляд тоже. Но тучей налетели комары, и свет погас, ехали, прыгая на пыльных сиденьях, почти все молча, или что-то говорили негромкое, устали и никто не орал песен, не смешил всех сразу.
Лора, приваливаясь к плечу Инны, шепотом рассказала главное, про поцелуй, та ахнула, отклоняясь и пытаясь рассмотреть подругу в темноте салона. Но говорить было неудобно, и все вопросы Инна оставила на потом.
После ужина сидели на постелях, сверкая вымытыми пятками, валялись, болтая, ходили друг к другу в гости. Уложив на коленки книжки и картонки, писали открытки, читали вслух, хохоча и падая навзничь от смеха. Это классная, она принесла целую стопку открыток, села за стол, раскидывая их веером:
— Так. Кто хочет домой написать, пять копеек штука. Тематические.
Захотели все — новое развлечение. Лора с Инной тоже купили по две открытки, внезапно оказалось, болгарские, на них веселые девушки в национальных костюмах собирали розу в плетеные корзины на локте.
— Птичка, смотри, а вон ты там, за кустом, твоя рожа перекошенная! — орала Оля Осипова, закрываясь подушкой от нападения Птичкиной.
— Совсем не похожа, Ёська-авоська, — возражала Птичкина, отбирая подушку с чужой кровати, чтоб снова кинуть.
— Похожа-похожа! А за халабудой, смотрите, девки, это ж Крыс-Ларис на мопеде катается.
Лора на своей кровати закусила губу, перевернула открытку. На ее, такой же, за рядочками розовых кустов, полных цветов и женщин, маячили пряничные домики с красными крышами, шла улица, обрезанная рамочкой, и на ней — маленький черный мотоцикл с двумя седоками. Еще там была лошадь с телегой и кусочек автобуса, уже уехавшего с открытки.
— Вот дуры, — зашептала Инна, сурово оглядываясь на веселье, — услышит Наденька, накинется.
— Хватит вопить, Осипова, — рассеянно сказала классная, пересчитывая мелочь и ссыпая ее в карман, — лучше собери все открытки и сложи на стол. Утром Петр Иванович заберет, в райцентре бросит. Так. И всем спать!
Она поднялась, привычно пережидая дежурные вопли насчет «да еще десять часов только, да можно мы часик всего погуляем, ну вокруг дома, Надежда Петровна-а-а», похлопала по столешнице, напоминая Осиповой, куда сложить открытки. И ушла, прикрывая за собой двери.
Лора подписала имя под тремя короткими строчками, чистую открытку сунула в сумку. И села, глядя на девочек, которые обступили ее кровать, разглядывая, как диковинку.
— Ты что, правда, на мопеде каталась, Крыска-Лариска? — уточнила Осипова, забирая у нее открытку, — с пацаном местным?
Все захихикали. Инна, нахмурясь, сверкнула темными глазами, пересела со своей кровати на лорину. Та подумала и отрицательно мотнула головой.
— Нет, Осипова. Не каталась. На мопеде.
— Тонька! Ты соврала, что ли?
— Ничего я не врала, — обиделась Тоня Величко, поправляя волну волос, — это она сейчас…
— Это был мотоцикл. А не мопед.
За спинами допрашивающих коротко засмеялась Настя. Лоре стало приятно, что она сумела отбрить языкатую Олю, которая никогда рта не закрывала, вечно молола всякую чушь, про всех.
— Ой, скажити пажалуста, — протянула насмешливо Оля, — ой какии мы деловые! На мотоцикли каталися. Лягушек ловить ездили, да, Демченко? Или пасочки лепить?
Лора пожала плечами, и, от злости на дурацкую Олю не слыша своего голоса, поправила:
— Зачем лягушек. Целоваться ездили. На кукурузное поле.
— Ой, скажити… — неуверенно продолжила Оля, но тут Лора встала, резко отворачиваясь, пихнула сумку с пола на простыню, и, выкопав оттуда пакетик с пастой и зубной щеткой, повесила на локоть полотенце:
— Инк, ты идешь умываться?
Они топтались в сенях, нашаривая свою обувку, а в комнате смеялись уже над Олей Осиповой, и она обиженно пыталась оправдаться:
— Ну и что? Зато он задохлик совсем. Чуча белобрысая. Мне по плечо.
— Кто ж виноват, что ты такая шпала, Осипова, — ласково попеняла Настя, и все закатились смехом.
А потом был странный для Лоры вечер. Пока не вернулась классная, совсем поздно, к полуночи, девочки выскальзывали на улицу, исчезая в черной тени деревьев, там тихо смеялись и возмущенно что-то бормотали, мешая тихие голоса с мальчишескими, а кто-то черный сидел на высоком каменном заборе, сторожа, чтоб предупредить о возвращении Наденьки. Инна заснула быстро, как ребенок, раскидав тонкие руки и свесив с подушки каштановые пряди, а над Лорой встала неразличимая фигура, сказала Настиным тихим голосом:
— Пошли перекурим, Демченко.
Они сидели совсем отдельно, Настя курила, пряча огонек сигареты под деревянным столом, спрашивала о всяких подробностях, впрочем, вполне деликатно, и Лора, немного стесняясь, но все же, отчаянно желая похвастаться — рассказала. Как ехали, как сидели, ждали дядь Серегу, а потом поцеловались и уехали обратно. Рассказала почти все, кроме своих мыслей насчет Олежки Рубанчика, и еще не сказала, про некрасивую хитрую торговлю, насчет «поцелуешь, тогда и отвезу обратно». Это рассказывать было стыдно. За себя и за Коляна тоже. А еще это как-то совсем не укладывалось, думала Лора быстро. Ну, как розовое варенье из сказки, которое в жизни оказалось таким — из тараканьих жопок и не особенно вкусным.
— Иду! — вполголоса отозвалась Настя на чей-то требовательный шепот из темноты, и поднялась, отряхивая круглые крутые бедра.
— Завтра театр этот дурацкий. Студенты припрутся. Прикинь, кукольный. Вроде мы детский сад. Но потом танцы.
— Хорошо, — засмеялась Лора, тоже вставая. Она не хотела идти туда, в темные деревья, и с неловкостью прикидывала, как бы отказаться, чтоб не обидеть Настю. Но та не пригласила.
— Танцы… — повторила задумчиво, — слушай… ну завтра…
— Что?
— Нет. Ничего. Иди спать, все равно скоро Наденька припрется.
Засыпая, Лора немного погрустила о том, что завтра не будет Коляна, это не очень правильно, они же поцеловались, значит, вроде как вместе, и хорошо бы теперь танцевать уже по-другому, пусть девчонки видят. А потом он пойдет ее провожать. Пусть Олежка обзавидуется, какая Лора классная, в нее влюблен мальчик, пусть худой и белобрысый, зато катались на мотоцикле.
Грусть размылась, исчезая куда-то, а на ее место в сонную уже голову пришла испуганная и сладкая мысль. Завтра танцы. И там будет Олежка. А вдруг он все-таки ее пригласит? Наверняка пацаны тоже растрепали, что Лора каталась на мотоцикле, и значит, она уже не детский сад вторая группа.
Никогда бы Лора не подумала, что ей понравится кукольный театр. Она даже в детстве кукольных представлений терпеть не могла. Но в субботу, сидя на длинной скамейке в облаке гвоздичного одеколона, которым все брызгались в надежде отогнать комаров, хохотала вместе со всеми, глядя на грубо свернутых из цветных тряпок героев, которые скакали над краем ширмы.
Ширма тряслась, тени показывали, как стоят и ходят, натыкаясь друг на друга, кукольники, иногда ругаются и сами хохочут, сгибаясь так, что ведьма или домовой пропадают со сцены и после выныривают снова, болтая в свое оправдание всякую чушь. И зал, то есть ряды скамеек, заполненные школьниками и принаряженными деревенскими, взрывался от нового приступа смеха.
Сбоку, скрестив руки на груди, стоял руководитель театра. Худощавый и светлоглазый мужчина в русой короткой бороде и таких же русых подстриженных кудрях. Дожидаясь паузы в действе, меланхолично вставлял пару слов.
Например, говорил:
— Ну, все. Пошла плясать губерния…
Или:
— Импровизируют, черти. Тоже надо…
И все снова смеялись и хлопали.
Потом артисты покинули ширму, гуськом пошли между рядов, протягивая ребятам кукольные ручки. Те их пожимали, девочки визжали, когда арлекин или петрушка набрасывались на них, обнимая за шеи и тыкаясь в лица тряпичными поцелуями. А Сашка Перебейнос сорвал аплодисменты, приняв боксерскую стойку и разыграв кулачный бой с печальным Пьеро, который азартно отлупил соперника по растрепанной голове, с завыванием читая какие-то грустные вирши.
Режиссер шел позади, театрально хватаясь за голову:
— Разрушители концепций! Во что превратили комедию дель арте! Впрочем, всем ура и спасибо!
Лора, стоя и хлопая вместе со всеми, нащупала в сумочке непонятно зачем взятую открытку. Протянула русобородому, когда остановился рядом, раскланиваясь.
— А дайте автограф! Пожалуйста!
Мужчина улыбнулся, с удивлением разглядывая горящее лицо и улыбку. Вытащил из нагрудного кармана шариковую ручку и чиркнул пару размашистых строк.
— Почему я, кудрявый эльф? — спросил, возвращая.
Лора засмеялась.
— Так вы же главный. Спасибо вам.
Мужчина приложил руку к карману с шариковой ручкой и раскланялся, под новые аплодисменты. А на эстраде, где уже свернули ширму, загудел микрофон, заныли старые дребезжащие колонки, распеваясь.
Лора танцевала. Рядом старательно танцевала Инна, стесняясь и не зная, куда девать длинные руки в пышных рукавах белой блузки. Скачущие песенки сменяли одна другую, пока ребята не стали кричать, скандируя:
— Медляк, хотим медляк, ну Галина Максимовна-а-а!
Большая фигура трудовички махнула черной против света рукой, покоряясь. И колонки заныли сладко-печальное:
Лора, задыхаясь, отошла к беленой стене, локтем ощущая руку Инны, встали рядышком, глядя, как толпа разбирается парами, и, топчась, пары медленно заполняют пятачок перед высокой эстрадой.
И вдруг, между плеч, голов и опущенных друг к другу лиц — одно, под растрепанной светло-рыжей челкой, глаза, прямо в глаза Лоры, и показалось, сразу в сердце.
— Ой, — сказала Инна, дергая Лору за руку, — ой, сюда идет.
Но та не слышала, смотрела, не отрываясь. А он шел, улыбался и протягивал руку, приглашая.
После первых печальных слов, таких радостно-медленных, случилась в музыке пауза. И Лора шагнула навстречу протянутой руке, вкладывая в нее свою. Оглянулась, невнимательно досадуя на какую-то помеху. Кто-то с другой стороны шагнул, точно так же, как она сама, и замер, когда Лора сделала следующий шаг, уже прижимаясь к груди под распахнутой рубашкой.
Поделиться книгой: