Сегодня солнце, иней и мечты! Калитка скрипнет, затрещит сорока? Меж нами дней воздушные мосты И тьма ночей, бессонно-волоока. Накручивает время колесо На ступицы обыденности смертной. Как жаль потратить на еду и сон Сиянье красок и дыханье ветра! Там, в памяти бездонной, утонул Невнятный оттиск радостного звука… Мне трон не нужен, — только старый стул И плед, да чтобы кончилась разлука. Нам не играть словами, как впервой, Не улыбаться вскользь, неловкость пряча, А просто быть нам мужем и женой. Скучаю сильно. Но совсем не плачу. Крылечко жизни — лесенка из лет — Не заскрипела, не покрылась пеплом… Сейчас на ней мой одинокий след, Протоптанный в разлуке этим летом. А нынче иней выпал на порог, Да забелил осоку под оградой. Я знаю, нам с тобой не вышел срок, Что ж, подожду, раз так кому-то надо. Встарь не была условностей врагом, Теперь же я их просто ненавижу. А осень ходит по двору кругом И месяцы свои на прясла нижет… Романс с апрелем
Пока в глазах твоих огонь не полонило равнодушье, Пока, скривившись, абрис губ ещё проклятий не исторг, Пока горючая тоска не давит грудь мою удушьем, Давай навеки сохраним наш первый пламенный восторг. Ещё дымятся от снегов полей безликие пустыни, Ещё скупится на тепло весенний воздух надо мной… Любви неведомая грань ещё не пройдена доныне, В глубинах сердца не избыть высокой радости земной. Давай не будем торопить весны дурманящей капели, Давай оставим все слова и все безумства на потом… Ах, как же трудно убежать от чувства нежности в апреле, Ах, как же сложно уличить любовь в беспамятстве святом. Пока в глазах твоих огонь не полонило равнодушье, Пока, скривившись, абрис губ ещё проклятий не исторг, Пока горючая тоска не давит грудь мою удушьем, Давай навеки сохраним наш первый пламенный восторг! Апрельский воздух погрузит в похмелье запахов и звуков Весь мир, сияющий весной, забывший снега кутерьму… А мне не видеть глаз твоих хотя бы день — такая мука, — Не пожелаю никому, не пожелаю никому! «Весь бешеный ритм её в скважине скрылся замочной…»
Весь бешеный ритм её в скважине скрылся замочной, Заглянешь туда, эта бездна поглотит тебя. Любить её можно, однако любить лишь заочно, По полной бессмыслице сути московской скорбя. Железо и скорость, бетон и истерзанность звуков, — Вот чёртово зелье, которое выпьешь с утра, Шагнув в подземелье, как в вечную с жизнью разлуку, И станешь едва различим ты, — почти мошкара. В потоках незримого горя, стеснённости, пота, Безумия глаз и поступков, в потоке людском (?) Едва ли отыщешь себе в утешенье кого-то, Улыбку его, промелькнувшую в море пустом. Держи кошелёк, береги свои руки и ноги, Не будь озабочен мечтаньями, будь начеку! В цепи электрической жизни молекул двуногих Ты — лишь дуновение страха на этом веку… А есть города, что проснувшись, не знают волнений, Их красные крыши вдоль рек по туманам текут, Там воздух от птичьих весёлых звенит песнопений, Там люди красивы, а горы покой стерегут. И вольная воля входящему в мир этот тонкий С хрустальными снами и чистой живою водой, На розу похожий, на смех и открытость ребёнка, Где можно, омывшись свободой, вновь стать молодой. Но ты не поверишь, но ты побоишься расстаться С рекламой пустой буффонады и грохотом лет, Где столько пришлось, чтобы живу остаться, стараться Бежать в никуда и к Москве сохранять пиетет. Россия, мать наша
«Мясорубка, кровавый Молох…»
Мясорубка, кровавый Молох, Большевистское царство грёз. Плоть народа горит, как порох, Обратившись в сухой навоз. Под кремлёвское ликованье, Под мельканье кровавых лет, Всё мне чудится отпеванье Золотых твоих эполет. Предок мой, неизвестный ныне, Как народа заклятый враг, Я ведь тоже в людской пустыне Твой под сердцем лелею стяг! Как была здесь твоим «отродьем», Так ушла, — сожалений нет. Благородное благородье, Вижу блеск твоих эполет! Над Россией всё те же тати, Ей прощение — судный час. Сколько будет ещё проклятий, Боже правый, помилуй нас! «Мелькают меноры недель в благозвучие жизни…»
Мелькают меноры недель в благозвучие жизни, Своими огнями смущая и теша народ. Мы все припадаем однажды душою к Отчизне, Да только не всем, как известно, с Отчизной везёт. До боли сжимается печень «ура» -патриота, Когда он услышит, что кто-то покинул предел, Где ни за понюх табака подыхать неохота Тому, кто о Родине бывшей всем сердцем радел. «Ура» -патриот начинает завидовать страшно, Ведь он индивидуум явный, а тот — жидовня. Неважно, что «тот» был когда-то его однокашник В советской России, по духу и строю — родня. И тут начинаются козни словесного бреда, Мол, вы-то, жиды, где теплее, найдёте всегда. Вот мы друг у друга обычно сосём до обеда, А вы даже после едите как люди. Беда! А кто революцию в наших широтах измыслил? А кто обобрал нас до нитки? Кто денежки спёр? У нас даже мысли от горя, как сопли, повисли, — Эх, взять бы жидов, да из сук этих сделать костёр! Ребята, ведь вы же «арийцы», вы хлопцы лихие И вас не заставишь державный вылизывать зад! Как жаль, что обычно вы в массе безбожно бухие, За вами приставить бы нужно конкретный пригляд. Со свечкою в храме стоите, грехами распяты, И плачете, слёзы не пряча, в горенье святом, Чтоб завтра наутро опять, поднимаясь на брата, Искать себя в проклятом мире и в мозге пустом. Ищите — обрящете, только не стало бы поздно. Когда-то и вы были — мудрый и смелый народ. Но что-то сейчас с вами сталось, — еврейские козни? Иль с разумом в жизни вам что-то не очень везёт? «Кто-то должен сказать королю о его наготе…»
Кто-то должен сказать королю о его наготе, Ведь персоне такой дефилировать голой негоже! Пусть бы тыкали пальцами эти, и эти, и те, Но, осклабясь, не трогали тело монарха ничтоже. Ну, ошибся властитель, поверил, на лести сгорел, Что ж теперь, попенять ему тотчас газеты горазды! И остался б любой борзописец весьма не у дел, Кабы все короли были голы, неумны и праздны. А монарх наш — добряк, он себя на посмешище вёл С самой юности, кучу штанов и мундиров отринув… У него, извиняюсь, стручок от восторга зацвёл, Лишь узнал он про то, как держать пред собратьями спину. И пошёл он честить достославных друзей и подруг, У которых нахальства хватило хвалить без устатка Каждый вывих его и весьма предприимчивых слуг, Разодравших страну, поделивших её без остатка. Перестаньте кричать из толпы, говорите рядком, Ну, стоит перед вами, ну, голый, что вам ещё надо? Но зато не грозит импотентом прослыть, игроком, Только сукой немного и то до другого подряда. Даст вам хлеба и зрелищ, чего-то добавит ещё, Он для вас же старается, чтоб не закисли от скуки. Полагается смердам любить королей горячо, Ведь желают любви даже голые подлые суки! «В головах всё больше каша…»
В головах всё больше каша, А в сердцах и в душах — дурь. Ах, Россия, радость наша, Ты рождала столько бурь! Что б тебе родить гиганта Вроде Стеньки и сейчас? Почему одни мутанты По тебе пустились в пляс? Всяка сволочь ищет гущи, На себе рубаху рвёт, Но тебя лишь топит пуще И очнуться не даёт. За деньгой не видно воли, А за блудом нет любви. От твоей кровавой доли, Хоть все жилочки порви, А не будет, видно, проку, — Только враки, да разброд. Посмотри хоть в лоб, хоть сбоку, Ну, и подлый же народ! Героизма и отваги У тебя не занимать, Но всё больше на бумаге… А тобою правит тать. Ты довольна ли, Россия, — От ворья затмился свет, И кругом одно насилье, Но тебе и горя нет! Что ж, напейся до отвала, Погуляй до синяков, Ты и прежде не скучала От своих же дураков. «Не переспорить нашего страдальца…»
Не переспорить нашего страдальца, Готового судьбу перетерпеть, Когда она берёт его за яйца, — Тут либо скрючься вдвое, либо смерть. Он с пеной на губах тебе залупит, Мол, раз терпеть не хочешь, сдохни тут (Для нас и коммунизм ещё наступит, — Придёт герой — ослобонит от пут!). В России враг, — кто от рожденья честен И не умеет гнуться, пить и врать. Такого надо застрелить на месте, Иль скопом на кусочки разорвать. Люблю я соотечественный признак, — Дурак дорогу силится пройти, Сизифов труд свой ставя выше жизни И лбом сшибая камни на пути. О, патриот, ты светоч и надёжа! Ты от рожденья свят до похорон! Патриотизм твой светится на роже, Как Ильича октябрьский лампион. Особо много в тюрьмах патриотов, Кто пишет на себе: «Россия-мать!» И: «Не забуду мать родную!» пота Не пожалев, чтоб это написать. И то сказать, рождённому в неволе Не объяснить, как чуден Божий свет, Не втолковать, что есть иная доля, — Есть просто мир, а поцреотов нет! «Творения одних и тех же рук…»
Творения одних и тех же рук, Одни других здесь с наслажденьем топчут. Но сколько б ни случилось в жизни мук, Страдальцы лишь на кухнях тихо ропщут. Морокают, что царь и мудр и добр, Однако же министры злы и гадки. А царь красив, спортивен и хоробр… Министров разогнать — и всё в порядке. Когда бы царь узнал про их дела, Когда б узрел министровы проделки! Вот жизнь тогда б чудесная была, Все ели б яства с золотой тарелки. С колен поднять Россию царь сумел, Рванув её из рук лихих злодеев. Он даже сам от потуг окосел, Запасы, недра по ветру развеяв. Что говорить, здесь правят голь и моль, Кто был ничем, тот и остался тем же. Горька в России испокон юдоль, Здесь пьют с утра, а ночью глотки режут. Здесь вор на воре, что ни лжец — пророк, Здесь всё и вся готово на продажу. Но и для этих мест наступит срок, Когда и надо б, — невозможно гаже. Как матрица из адовых начал, Как наважденье смертного томленья, Россия, путь твой предо мной предстал, Овеян, как и прежде, духом тленья. Когда же крови верных сыновей Ты, наконец-то, досыта напьёшься? Когда уймёшь властительных *лядей И к своему народу развернёшься? Но выжжена огнём твоя душа, Она в страстях невежества таится. Насколько, Русь, ты ликом хороша, Настолько внешность с сущностью разнится. «Меч дождя сечёт изображенье…»
Меч дождя сечёт изображенье Рощицы берёзовой в пруду. Лезвия дрожащего скольженье Я видоискателем краду. Натяженье тоненького шёлка, Лист кувшинки, лягушачий скрип И осоки глянцевая чёлка — Вот готовый сельский русский клип. Лавочка, на лавочке дремуче, Чуть живые, люди пьют вино. Рядом с ними мусорная куча, С кучей рядом чьё-то гуано. Широка страна моя родная, Много в ней того-сего вовек. Я другой такой страны не знаю, Где бы был свиньёю человек! Но зато он горд и горд немало, Вырожденцем став и алкашом… Дождь свой меч суёт ему в орало, И лягушки скачут нагишом… ООО Россияния
Огрызки, обмылки, осколки, Могильщики светлой мечты, Мы больше не братья, мы — волки, Желания наши просты: Набить свои брюхи до горла, Побольше деньжонок урвать И, чтобы от счастья распёрло И чтобы о горе не знать. Но горе давно подступило К воротам огромной страны. Здесь будто бы время застыло, Здесь, словно хлебнув белены, Все пляшут, смеясь и толкаясь, И лгут даже сами себе, А жизнь, вновь и вновь нарождаясь, Уже не стремится к борьбе. Сердцам бунтарей-одиночек В застенках не биться сильней. Из скудных коротеньких строчек Их судеб не вычленить дней Безоблачной святости буден, Удел их один — нищета. Лишь вор и палач неподсуден В России. Причина проста: Держа компромат наготове, Останется тот невредим, Кто выпил немерено крови Под сенью вованов и дим. Бандитское тёмное царство, Будь проклято ты на века С твоим лицемерным коварством, Чья власть над тобой велика. Будь прокляты глупость и дикость! С разбоем скрестив бытиё, Россия забыла великость И честное имя своё. От пьянок распухшие лица Я вижу средь новых чудес. Сверкает огнями столица, Где, правя, куражится бес. В границах фатального царства, Как в зеркале, множится блуд. Народ принимает мытарства, И Страшный приблизился Суд. «Насыщение телом — ещё не касание душ…»
Насыщение телом — ещё не касание душ, Ведь любовь — это песня вселенская, радость и горе… Если пусто на сердце, в крови не горение — сушь, И рассудочность с чувствами часто бессмысленно спорит. Кто-то скажет: «Природа!», а кто-то добавит: «Инстинкт!» И о сексе начнёт говорить: «Вот источник здоровья!» Ухмыльнувшись, промолвит, что к гайке приложится винт, И, сощурив скабрезно лицо, этак выстрелит бровью. Выхолащивать жизнь — это проще, чем жизнь созидать, В душах — кладбища дней, что прошли без особого смысла. Вновь Содом и Гоморра восстали, чтоб чести не знать, И грядут в скором будущем вечности скорбные числа. Без любви этот мир устоять не сумеет в веках, Он утонет в грязи и падёт, ничего не оставив, Кроме язв на земле, вызывающих подлинный страх, И светящийся воздух пустой после ядерных зарев. ***
Мне просторы её не наскучат,
От красот не замылится глаз,
Но сограждане сучат и сучат,
А в Москве поселился Кавказ.
Песнопения слышатся в храмах,
Говорят, возрожденье грядёт,
Только много ли совести в хамах,
Что без устали грабят народ?
Бога нынче и в храмах забыли, —
Лишь коммерция движет прогресс.
Меньше в войнах людей перебили,
Чем корыстный сразил интерес.
Сталось нынче неладное что-то
С нашей некогда славной страной,
Наш чиновник страшнее Пол-Пота
И силён он не только казной,
Но хранит круговая порука
Воровское его естество.
Может запросто каждая сука
Жить в России одним воровством.
Труд у нас много лет не в почёте,
Говорильня браваде сродни,
Наши думские дяди и тёти
Вновь считают свои трудодни.
Наплевать им на честь и на совесть, —
Саранчой обескровили Русь.
Это старая-старая повесть,
Я бояр обсуждать не берусь,
Только мне бы ружьё или яду…
Как просторы у нас хороши!
Здесь и вправду иного не надо,
Лишь покоя для грешной души!
О вечном
«Всё изменилось незаметно…»
Всё изменилось незаметно, Стал хмур и тяжек небосвод, И сходство осени портретно, И так же здесь вода течёт, Но всё невиннее и чище, Надлома чувствований нет, И спит под звёздами селище На склоне гор, на склоне лет. А в мире войны, неустройства И перебранок горький дым, Теряет суть людская свойства, — Не остаётся невредим Ни новорожденный ребёнок И ни беспомощный старик, Когда рассудка голос тонок, А жадность перешла на крик. Сгущает темень мир металла, Но золотой ярчает блеск. Опять кому-то власти мало, И совесть душу не разъест, Коль на заклание народы Пойдут дорогой вековой… Небес однажды рухнут своды Под Божьей Правдою святой, И обнажатся, неприглядны, Черты властительных зверей, Что непотребны, злы и смрадны. От крови делаясь смелей, Свои бездонные утробы На пьедесталы вознося, Они не избегают гроба, И в этом подоплёка вся Ничтожной жизни. Как ни прыгай, Как ни копи её щедрот, Но всё ж отправишься на выгон, Где стадо грешное пасёт Нечистый. Там не оправдаться, Там не придумать нужных слов, Где телу предстоит расстаться С душой. Бессмертна лишь любовь На этих нивах и небесных, Всё остальное прах и дым. Но в позлащённых стенах тесных Так сладко чувствовать иным Сиюминутное блаженство, Что до души им дела нет. Пингвинье тело — совершенство И знак немыслимых побед Над разумом, в подлунных царствах Теперь не властна красота. Погрязли «малые» в мытарствах, «Великих» гонит пустота, Всё дальше в сумрак погружая Их ненадёжные умы, И в торжество, что избежали, Воруя, тюрем, да сумы… Себе я не взыскую сана Под солнцем осени златым, Лишь помню Диоклетиана, Вдыхая жизни горький дым. Мои полны сказаний стены, И под ногами крепок склон, Не иссушает алчность вены И злоба не берёт в полон. Плыву листком, в волне качаясь, Перемежая сон и явь, О прошлом шибко не печалясь, Я лишь Творца прошу: «Оставь Мне разум, святый Авва, очи Ты слепотой не накажи, Чтоб сотворённый мир Твой, Отче, Мне без постылой видеть лжи! Оставь мне этот берег милый, Где я нашла себе приют, И влей хоть каплю новой силы Поверить, что не продадут Россию тати на закланье, Она стряхнёт их, словно блох, И будет новое дерзанье. Ей помоги, не выдай, Бог!» «Под скрипку ветра пела вьюга…»
Под скрипку ветра пела вьюга О вздорных каверзах зимы, И в тусклой мгле земного круга Был ойкумены лик размыт. Таилась тяжкая обида В клубах нависших низких туч, И лишь морозный воздух выдал Неясный абрис горных круч. Они стояли недвижимо И в белой, пенной пелене Я вместе с ветром мчалась мимо, Лишь ангел мой грустил по мне. В его таинственном молчанье, В поникших горестно крылах Змеилось вьюги колыханье И мой земной последний страх. Как проводник к моей свободе Над облаками горний свет Мне воссиял на небосводе, И ангел молвил: «Смерти нет!» «Червоточины времени, в теле пространства ходы…»
Червоточины времени, в теле пространства ходы, Рукава и протоки событий — свозь гущу явлений. Человечества роль в мироздании — розовый дым, Бесконечная цепь умираний и новых рождений. Только здесь и сейчас, а потом — никогда и нигде… У планеты свои намечаются в жизни премьеры: Утонуть ли, как встарь, в оголтелой купаясь воде, Иль сгореть до коры, обратившись безжизненной сферой. О загадках вселенной разгадки не здешним умам Заготовлены были Творцом, — все познанья забыты. И орудья убийства для войн в честь богатства и дам Сочиняют мужи, чьи в науках шаги знамениты. А Земля всё кружит по орбитам задворков миров И пока ещё терпит нашествие злобного гнуса, Бестолково снующего, свой не хранящего кров И служащего ревностно только веленью искуса. Злополучные вести жуёт и жуёт Интернет, Не смешные выходят у бренных властителей шутки. И дрожит через призму сомнений божественный свет, И всё глубже в пучину терзаний уходят рассудки. Как спастись от скорбей, как сознанье своё уберечь В этом скрежете лет, что не ведают сна и покоя? Только падают годы, как камни, с опущенных плеч Горных кряжей на тёмное мёртвое море людское… «Ты так прекрасен, идол плоти…»
Ты так прекрасен, идол плоти, И в совершенстве многолик! В твоём волшебном привороте Погибнут отрок и старик. Ты так волнуешь, демон власти, И так влечёшь к себе людей, Как пропасть жадная в ненастье Табун глотает лошадей. Велеречивый гений славы, Ты так продажен и расхож, Что пуще в ад влекущей лавы Ты души и сознанье жжёшь. Тельца златого изваянье Под этой твердью вывел мрак… И кратко жизни расстоянье, И дьявол вовсе не простак, — Он манит лести фимиамом, Страстями, блеском медных труб И губит золотом и срамом Всех тех, кому мир денег люб. Поймать не просто недотёпу, Что не практичен и не лжив, И чей не слышит небо ропот На скудную худую жизнь, В умело ставленные сети Из чёртом выданных щедрот, — Ему ведь каждый день на свете Лишь радость тихую несёт Смотреть на Божии пределы, Благодарить за каждый миг Того, чьим Словом можно смело Разрушить чёрный вражий лик. Когда падут земные царства, Все те, в ком совесть есть и дух, Счастливо миновав мытарства, Воскреснут. Зрение и слух Вернут себе простые души, Чтоб славить Господа и свет, Который мерзость зла порушит, Освобождая мир от бед. «Их расторопны вереницы…»
Их расторопны вереницы, Они всевластны в тишине. Глядят растерянные лица Из расстояний — в душу мне. Подчас и миг длиннее дали, Подчас короче ночи — век… Опять врасплох меня застали, — Ни в чём не властен человек! Есть Бог, и меч висит дамоклов, Лишь чистый сердцем здесь блажен. Калейдоскопа сбились стёкла, Повсюду в ересь виден крен. Они про деньги, Он — про совесть. При жизни настигает смерть. Попробуй петь, не беспокоясь, Что завтра надо умереть! Беспрекословна сущность правил! В притворство катятся сердца… Господь лазейку всем оставил, Чтоб не погибли до конца, Она — смирения начало, В гордыне праведности нет. Безумцам вечно денег мало, И никакой не свят завет. С молитвой мир катится в пропасть, Поскольку воля Бога — «хлам». Мирская позабыта робость, И царь над миром — злобный Хам. Всё видит небо, — вот премудрость, — Раздеты люди пред Творцом. Духовная прискорбна скудость С холёным мерзостным лицом. Удел земной — юдоль терпенья, Её горнило — царство мук. Лишь миг до смерти от рожденья, И — замкнут Божьей тайны круг. О чём просить Тебя, Создатель? Ты Сам наполнил этот мир. Ты — духа подлинный Ваятель, Но человек и слаб, и сир… Крестом свой облик осеняя, Дай Бог в сомнения не впасть И, путь к Творцу обозначая, Не возжелать ничтоже власть! Ночей проходят вереницы, Приблизил век нещадный лик. Ещё одна его страница — Безгласной боли вещий крик. Демон
Покровитель теней — лунный витязь воздушного царства, Ненавистный посланец обмана, несбывшихся грёз, Убеждённый скиталец, изгой лучезарного братства, Нищий духом богач, одинокий развенчанный крёз, Ты крылами своими касаешься мрака литого, И, стекая по крыльям, змеится, как патока, мрак. Страх таится в ночи — инфернального следствие слова, И глядит из зеркал ненавидящий радости зрак. Ты неистов и лют, ты не знаешь к земному пощады, Ты лелеешь мечту стать властителем жизни навек. В молодые сердца ты вливаешь смертельные яды, И нищает несметно с подачи твоей человек. Ты хитёр, необуздан, ты каверзен, зол и порочен, Антипод сострадания, имя которому — ложь. Твой дерзающий дух одинок, меч отмщенья непрочен, Ты до странного внешне с Создателем сущего схож. Чёрный сгусток гордыни и дикости, алчущий страсти, Ты закрыт для любви и не знаешь, в чём сила добра. Ты однажды воссядешь в чертогах подлунных, но власти Будет короток срок, как не прочна вся власть серебра… «Алгоритмы планеты вплетаются в музыку звёзд…»
Алгоритмы планеты вплетаются в музыку звёзд Техногенным кошмаром, угрозой безумия, адом. Человечество, скудное духом, — духовный погост, Недостойный внимания вечности, Божьего взгляда. Вытекает песок из пространственной колбы веков, Ничего не меняется в этой обители горя. Непотребства людские возводятся в ранги основ, Со скрижалями отчими вплоть до истерики споря. Однополые браки, растление наших детей, Погружение в хаос, безграмотность, гибель сознанья… Мы — беспамятной жизни творцы, нарицатели дней, Отлучённых от святости прошлого и созиданья. Что же будет? Грядущее рядом — иди и смотри. Есть на свете у мерзости мера своя — запустенье. Мы утонем в духовной грязи у себя же внутри, Нас уже захватила стихия всеобщего тленья. Алгоритмы планеты — в раздрай со вселенской душой. Люди купол воздвигли в масштабах беды планетарной. Будем, видимо, мы не такой уж потерей большой, Суетясь во вселенной колонией злой и бездарной. И, когда на Земле новой жизни начнётся виток, Что узрит она в толще земной, лишь обрывки рекламы? И найдётся ль на нашей планете хоть малый глоток Не отравленной чистой воды после ядерной драмы? «Мои Помпеи пеплом занесло —…»
Мои Помпеи пеплом занесло — Воспоминаний оттиски неярки. Харон готовит лодку и весло, И нить судьбы уже допряли парки. Ничтожно мало времени на всё, Ещё б помедлить, поиграть словами… А будет ли мой дух в веках спасён, Что осквернён устами и делами? Я, ненадёжный врачеватель ран, Истерзана движением событий. Кто был судьбой на этот праздник зван, Тот знает, сколько призрачных наитий Пропущено, изъято из души, Предостерёг нас Бог, да не услышан… Из праха прочих каждый саван сшит, И лишь одна над головою крыша — Доски, обитой тканью, гробовой — Мытарства этой жизни подытожит. И никого! Плетись сама с собой На Страшный суд, где вымолвишь, быть может, Что, мол, грешна, и стыдно взор поднять, Но есть одна соломина прямая: Я всё старалась людям отдавать, Про это никогда не поминая. Старалась быть везде самой собой, Не лгать другим и не кривить сознанье Пустяшной, богомерзкой суетой, И усмирять расхожие желанья… Душе моей богатства не нужны, Она — сосуд, наполненный звучаньем Гармоний вечных, смыслом кружевным И истины неоспоримым знаньем. Но час для всех однажды настаёт, И мой придёт, не спрячешься от смерти. Лишь жаль, что чувства обратятся в лёд. Не жаль земной, постыдной круговерти! Тень фашизма
Русь всегда пеленала туго, В страхе Божьем растила чад. Может быть, повелся оттуда Этот рабский, просящий взгляд? Может быть, из времён тех давних Есть пошла эта дребедень — Презирать меж собой неравных И душевную тешить лень? Если кто виноват в нелепом Прозябании, — только враг. Мы врагов из евреев лепим, По-другому у нас — никак. А давайте распнём евреев, Как распяли они Христа? Гей, славяне, ведь мы звереем! Меч рождается из креста! Тень фашизма в России бродит, Отрастает на тени плоть… Время, кажется, на исходе. Где терпенье берёт Господь? Сестре Неонилле
Имя моё — неброское, Голос звучит негромко… Только шубейка — ноская, — Сорок, а как в обновке. Я-то постарше выгляжу (волосы подкачали), Да и морщин не выглажу, — Столькое за плечами! Душенька моя юная, Я ль прозябать оставлю! Телом хоть неразумная, Голову не ослаблю. Слышишь, звонят к заутрене? Слышишь, звонят к вечере? Путь наш с тобой не путанный — К храмовой вьётся двери. Что нам с тобой безденежье! Помнишь ли о расплате? Вот, затерялась денежка, Нам на две свечки хватит. Водяные знаки
«Прохладно в кратере туманном…»
Прохладно в кратере туманном, В садах блуждает горный дух, И звуком вязким, хриплым, странным Клокочет поутру петух. Из чашки пар витиевато Плывёт с террасы под навес, И смотрит мокрой серой ватой Пустое облако с небес. Стрясает влагу куст инжира, Топорща синие пупки, А на дорожке жёлтой сыро, И в кольца свились червяки. На крыше голубь чистит крылья И стонет над судьбой своей, А капли влаги звёздной пылью Сияют, солнечных лучей Коснувшись. Робкое дыханье Неслышный ветер превозмог, И только ветки колыханье Мне сливу бросило у ног. «Не синева, но робкое свеченье…»
Не синева, но робкое свеченье, Намёк на синь, линялая шпинель, — Цветёт цикорий, с августовской ленью Его ласкает ветер. Аппарель Тропы, покрытой каменною плиткой, Желтеет разногранно. Виноград Сияет сердоликовым напитком, И на просвет плоды его горят. Устало лето за садами прячет Журчащие потоки льдяных вод, И конь каурый с бочкой резво скачет, Плеща на землю бледный небосвод. Ужин аристократки
В механе5 вянут низки перца, На дворе суетится дождь, Я под стуки дождя и сердца В помидоры вонзаю нож. Круглой ягоды щёки алы, Сок течёт кровяной струёй, Этой жертвы мне слишком мало, Я покончу с ещё одной. А потом доберусь до глянца Зеленющего огурца, Распилю его в ритме танца, Раскрошу его до конца. Белый сыр, что белее снега, Будет липнуть к ножу, как воск, Но его не близка мне нега, Отливающий глянцем лоск. Поломаю его, как должно, На молекулы развалю, Сожаленье на кухне ложно, Я в салате его люблю. Лук, — отъявленный саботажник, — Будет долго давить слезу, После кольцами эпатажно Он в салатном замрёт тазу. А маслины глазами серны Из-под зелени сверк, да сверк, Масло тонкою струйкой мерной Потечёт по ним всем поверх. Ну, и главное, — соли пястка, Ей солировать не впервой. Вот и вилка — моя оснастка, Вот салат, что красив собой. У тарелки — бокал старинный, В нём вишнёвый настой вина, Красных перцев задор картинный, И, конечно же, — я сама. «Шопеновские звуки у дождя…»
Шопеновские звуки у дождя, Литавры грома вторят клавесину, И скрипки ветра, в резонанс войдя С листвяным шумом, строят половину Симфонии, летящей над землёй. Как слаженны и сыгранны сегодня В природе исполнители! Струной Звенит стекло от дрожи преисподней, Что разверзает неба немоту, Застёгнутую наглухо жарою, А молнии, ломаясь на лету, Огнями Эльма лунки в тучах роют. И свет, и блеск, и музыка, и тьма, — Всё смешано до первобытной мощи… Вдруг пауза… и вот уже сама Прошла гроза, растаяв в синей толще. Озон парит, дрожит омытый лист, Спустилась нежность на дворы столицы. Замысловатый соловьиный свист Хрустальной нотой над Москвой струится… «Он плачет, лёгок на помине…»
Он плачет, лёгок на помине, Его сосуд — Святая ночь. Он в человеческой пустыне Кропить без устали охоч. Его встречает «аллилуйя», Хоругви пробуют на вес… Он, лица бледные линуя, Навзрыд поёт: «Христос Воскрес». Священство в красном облаченье Вкруг храма водит крестный ход, И Благодатное свеченье Он с рук причастников крадёт. Перенимая радость мира, Мешаясь со водой святой, Он от небесного порфира И сам весь будто золотой. Качаясь с колоколом вместе И залетая под навес, Притвор пасхальной ночью крестит Весенний дождь. Христос Воскрес! «Скоро ветер сказывает сказки…»
Скоро ветер сказывает сказки, Да не споро разгоняет хмарь. Неприметны, тусклы, серы краски, Cолнца еле теплится янтарь. Льдистые тропинки плачут влажно, Сохраняя тёмные следы, Прошлогодний лист шуршит бумажно, Распадаясь в лужице воды. В чаше из апрельского фарфора Воздух прячет нежную печаль, Открывает дремлющие поры Тополей и пахнет, как миндаль… «Капля за каплей — легка вода…»
Капля за каплей — легка вода, Радостен водный путь. Верится — дождь это навсегда, В дождь хорошо уснуть. Стук метронома звучит извне, Вкрадчив, нерезок стук… Сердце дождя ли живёт во мне, — Неуловимый звук Мягко толкает меня в висок, В ритме его — закат… Льётся по стёклам небесный сок, Гаснет небесный взгляд… «Была бы милостыня дня…»
Была бы милостыня дня Чуть-чуть щедрее на улыбку, А ветра солнечного гон Поспешней мысли о тепле, Плыла бы снежная броня, Сползала б на дорогу хлипко, А так лежит, со всех сторон Сжимая улицу в петле Сугробов, савана белей. В своей упрямой чёрной стыни Деревья, ветви заломив, Стоят угрюмо на посту Несчётно мимолётных дней И ждут, и ждут весну поныне, А март, о радости забыв, Их поощряет наготу. «Мой верный враг, мой друг заклятый…»
Мой верный враг, мой друг заклятый, Безмолвный абсолютный круг, Пронзая облаков заплаты, Сердечный пестуешь испуг Своей пронзительностью ровной, Своею бледностью святой, Когда с улыбкою бескровной Ты свет на землю сеешь свой. В росе купаешь сребротканой Клинки отточенных лучей И в душу лезешь, окаянный Радетель пагубных ночей. Беззвучно купол полотняный Ты огибаешь, не спеша, И режешь горизонт кровяный С железной правдой палаша. И лишь тогда к подушке мягкой Моя склонится голова, Когда рассвет взойдёт украдкой, Перенимая все права У полнолуния. Бесцельно Мой сон наведает чертог, Где правит бездна безраздельно, А бездной управляет Бог… «Петлёю время захлестнуло полночь…»
Петлёю время захлестнуло полночь, В стальных сетях запутав стаи звёзд. Вертиго света, — бред безумцу в помощь, — Рождает тени в необъятный рост. Вселенная вздыхает, ветром лунным Заполоняя замерший простор, Мерцает бездны глубь сереброрунно, И чудится сквозь бездну Божий взор. Мне шёпот мысли не даёт покоя, Что в этом мире тот безумец — я, И, что не много мы с подругой стоим (Она — судьба безумная моя). Мы с ней срослись, как близнецы в Сиаме, Но заводила всё-таки — судьба. Я благодарна этой вздорной даме, Что жизнь моя — постылая борьба, Что отнято всё то, что было мило, Что всякий мусор лезет на глаза И, что давно бы я дышать забыла, Когда бы было нечего сказать. Однако ночь, опять меня смущая Роскошным блеском, увлекает в суть Пока ещё неведомого рая И не даёт, и не даёт уснуть.
