В пещере дня всё глуше бьётся эхо, Замученное кознями жары. Всё ниже солнца рдяная прореха, И всё наглее лезут комары. Шмель путается в жёлтой занавеске — В медовом глянце бликов золотых, Где тенью нарисованная фреска Изображает сразу всех святых, Кто жил под небом, славя край нектарный, Живичный воздух этих синих гор И мир подножий — суетный и тварный, Заполонивший видимый простор. Здесь всё — покой и нега осязанья, Ручьи поют свой праздничный хорал, И столько красоты и обаянья, Что лучше б лишь Создатель изваял. Восторг щенячий мой вполне понятен, — Из мрака горя вырваться на свет, Где тени есть, но нету чёрных пятен, Где люди есть, а негодяев — нет. И на моём клочке из запустенья, Из переменных звуков бытия Лишь продолжаю начатое бденье, Что знает от небес душа моя. Есть в простоте величие и сила, А память — это бремя паутин. Скажи мне, Боже, где меня носило, Ведь это знаешь только Ты один… Природоизъявление
«Открыты окна, ночи трубадур —…»
Открыты окна, ночи трубадур — Комар гнусавит, темноту пронзая. Луны плывёт стеклянный абажур, И свет её дрожит, перевирая Все страхи ночи шёпотом шагов, Биеньем ставен и паденьем сливы, Переминаньем ветра… Тихий зов Струны ли, колокольца, торопливо Взбегает по ступеням на крыльцо И гаснет, прикоснувшись к чёрной тени Неведомого, прячущей лицо, Мне положившей груз свой на колени… Спика
Дюймовочка, росинка-недотрога, Лучистый призрак из ночной глуби, Сияющее украшенье Бога, Укол брильянта на Его груди, Ты смотришь вниз, в колодец расстоянья, В твоей слезе хрустальной нет тепла. В начале мира — скорбность окончанья, В твердыне лет — осколочность стекла. Моя звезда — двойное наважденье, Твой путь небесный предопределён… С тобою было связано рожденье, С тобою прекратится жизни сон. Очнувшись там, где ты, верна простору, Свои сжимаешь в пальцах колоски, Добавлю блик волшебному убору Того, Кто чужд сомнений и тоски. Кружа с тобой в размеренности роя Твоих небесных плазменных сестёр, Я, больше никогда не зная горя, Навек забуду про земной раздор. Моя звезда, весталка Птолемея, Надежда дней, отпущенных судьбой, Тебе клянусь я, что не онемею И путь пройду, намеченный тобой. «Немного сна на веточке кленовой…»
Немного сна на веточке кленовой, Перегоревший в вечер клейкий день… И тянутся на исповедь коровы К хозяйке, пережёвывая тень. Они боками круглыми качают И волооко смотрят в пустоту, И голуби их стонами встречают, Гуркуя про дневную маету. А кто-то мёд сливает, словно липа Свой падевый разбередила дух… И вечер в дом вошёл дагерротипом, Мне обостряя зрение и слух. Качнулась тишиною занавеска, Горбом горы затмился горизонт, И лунная скользнула арабеска На стену сквозь стекло оконных сот. «За каменными стенами — жара…»
За каменными стенами — жара, Расплав дрожащий горных очертаний, Разгневанное солнце, мошкара, И птичьих всевозможных толкований Над крышей черепичною протест, — У ласточек и дятлов всё инако, — Одни поют счастливый анапест, Другие ставят мозг пичужий на кон. Одни стригут воздушные версты, Порхают бесшабашно и бездонно, Другие долбят столб до пустоты Пестрядной стаей. Ласточки стозвонно Над головой моей пронзают ширь, А дятлы дробь выстукивают стойко, Но сколько новых дупел не мостырь, Навряд червей наковыряешь столько. Зато красивы — шапки набекрень, А из-под шапок — с пёрышками уши… Огромный аист эту дребедень, Взирая с крыши, подрядился слушать. Молчит и смотрит, — руку протяни, — В манишке белой с чёрной оторочкой… Ко мне приходят, что ни день, они И остаются кадром или строчкой. Мы с псиной нынче ленимся гулять, Да и куда спешить-то нам, ей Богу! Я мну прилежно целый день кровать, Она мне подражает понемногу. Авось, спадёт жара, пойдём к реке, А там журчат меж валунами струи, И ветерок пространство жмёт в руке И ласточкам отважным навстречь дует. Потом вернёмся мокрые домой, — Марго, купаясь, всю меня намочит, И южный вечер плащ раскинет свой И о горячем чае похлопочет… «Шероховатость шороха дождя, —…»
Шероховатость шороха дождя, — Нестройный звук ночного несмыканья, Нервозной неотвязности… Войдя В весёлый раж, приблизил расстоянья И в струях тени мигом растворил, Перестрелял листву и в водостоке Лезгинку жестяную долго бил, Но прочь ушёл, уняв свои потоки. Наутро розы в росах расцвели, Махровый пурпур воздымая к небу… И лёгкий пар струился от земли, И пела птица про ночную небыль… Равноденствие чувств
Два рода
Годовые кольца эпителия Наросли, — их бритвой не стесать. Сантиметром ствол судьбы померяю И обновки стану примерять. Не скрести же прошлое железами, Раз врастает в ткани бытия И своими дразнит антитезами, В мир свой переполненный маня. Тут и шляпки найдены с вуалями, Вот под стать им — чёрный башмачок, Целый короб с бусами да шалями, Кружев перепутанных моток И понёвы, словно только вышиты, Тут и лапти — лыковый шажок, Вперемешку где такое сыщете, — Грубый холст, да шёлковый стежок? Бабушки не ладили, не виделись! Посредине ножниц — малый гвоздь, — Прошлого пылящуюся живопись Собрала я, к счастью, довелось. Сердцем помяну, такие ль разные, Если мне и та, и та — родня! Обе не любили флаги красные И до смерти верили в меня. Обе за дождями, за туманами… Я, молясь на ваши образа, Над своими бедами и ранами Вижу ваши скорбные глаза. «Качнулся маятник, — прикосновенье Бога…»
Качнулся маятник, — прикосновенье Бога Заставило эпоху умереть. Улитка времени помедлила немного И поползла, чтоб к будущей успеть. Земная прочно навигация зависла, Ориентиры потеряв свои, В пустоты млечное упёрлось коромысло, Плеща бесцельно годы, словно дни. Какая тонкая ирония творенья, — Народы смертны, сколько ни вертись, И невозможно созерцать без изумленья, Что нет понятий больше «верх» и «низ», Есть в людях нынче прирождённые увечья, Истории замедлившие ход… Летят в геенну, плача, души человечьи, И новая история грядёт. «Усталостью, не слабостью грешу…»
Усталостью, не слабостью грешу, Минуя лет незримую границу. Я ничего у Бога не прошу, Хотя покой всю жизнь мне только снится. Смотрю в окно, там дождь поит сирень, Цветов сминая бледные соцветья. Сжимается, сжимается шагрень, Грядут, грядут над миром лихолетья. Кружит земля в просторах ледяных, Характер свой испытывая женский, И никого нет близких и родных, Но не сиротство это, а блаженство. Мне не понятна сутолока дней, Я так давно с землёй своей согласна… Пусть первобытно свищет соловей Вдогонку жизни, что была прекрасна! «Гуляю с собакой, иду меж домов…»
Гуляю с собакой, иду меж домов, Из окон доносятся разные звуки: Орут телевизоры, множество слов Наружу летит, неизвестных науке. Кого-то ругают, верней, матерят, А кто-то кричит, словно бедного душат. На лавочках, что у подъездов стоят, Сидят алкаши и из горлышка глушат. Собачья площадка, окурки, песок, Снаряды разбитые, банки, да склянки… В душе моей будто бы смачный плевок, — Иду по Москве, не по Божьей делянке. Зимой на площадке травили собак, — Не курс дрессировки, — отравленным мясом. Завидует псине несчастный бедняк, Отсюда и ненависть, прущая басом: «Смотрите, она со своим кобелём, Наверное, спит, гля, какая кобыла! Ей не*ера делать, — гуляй себе днём! Она про работу с собакой забыла!» Да, сплю, и собака моя по ночам В ногах на кровати тулится уютно. Нам некогда с нею скулить и скучать, Мы вместе повсюду, мы ведаем смутно, Что значит от зависти выть или лжи. Мы с ней сохраним наши души собачьи, Над пропастью будем таиться во ржи, Спасая таких же, — не сможем иначе. Мы тихо, без пафоса, служим добру, А лихо встречаем зубастою пастью… Я знаю, Марго, что однажды умру, Лизни меня в губы, мохнатое счастье! И пусть на скамейках, на сайтах молва Себя согревает «догадливым» словом, Мы знаем с тобой, что лишь правда права, А кривда из сердца вылазит пустого. Кому-то живётся без грязи темно, Но бит он на голову собственной дрянью: Когда о других он толкует срамно, — На небо своё направляет посланье. Хула не прилипнет глумливо к сердцам, Где зиждется слава давно не земная. Недаром Господь говорил: «Аз воздам!» Всем будет по выслуге, я это знаю. Так войте, так войте смелей на луну, Слепцы, опоённые ложью и грязью! Я кривды пристрастной стихом не сверну, Тягаться не стоит с подъездною мразью. Идём, моя милая. Рядом! Не лай, Смотри-ка, вон там мы барьер перескочим! Гуляю с собакой, здесь отчий наш край, Мы любим его, а вот он нас — не очень… «Лелею печаль, как лилейник лиловый, —…»
Лелею печаль, как лилейник лиловый, — Химеры безгласной невидимый след. Звенит пустельги голосок, и бредовый Рефрена повтор знаменует рассвет. А реквием вечера ждёт за туманом, Он будет по ноте выдавливать день… Ночь прячется где-то за Альдебараном, И пахнет оттуда, как пахнет сирень. А я-то как, мир возлюбя, расстаралась И словом наполнила весь аквилон, Чтоб жизнь мне сегодня не только казалась, Но даже являлась, как сладостный сон. На чётках у века нанизаны слёзы, Они тяжелее, чем смерть от огня… Нет, мне не даётся презренная проза. Так, где же тот век, что полюбит меня? Мне замысел Бога понятен не слишком, Да разве возможно душою объять Всё то, что людским не обнимешь умишком, Лишь творчества искра — его благодать. Опять от зари до зари в услуженье У музы своей по задворкам кружу Болезненной памяти, чувствуя жженье Под левою грудью, да чётки нижу… «Ползут в траве, змеятся вдоль дорог…»
Ползут в траве, змеятся вдоль дорог, Взбивая в пену невесомость пуха И нежничая, ветры подле ног, Дыханьем дня едва касаясь слуха. Из снега тополиного на свет Выпархивают глянцевые маки. Бутон мохнатый алый рвёт ланцет, И вот они — приветственные знаки Июньского небрежного тепла, Проникнутого сквозь нежнейшим пухом. Вновь липа сном медовым истекла — Нерасторжимым с летом сладким духом. Кивают маки — бабочки огня, Играет пурпур шёлка светотенью, В такт стебельки, ряды свои клоня, Пичужьему поддакивают пенью… «Любовным зельем утро отуманено…»
Любовным зельем утро отуманено, Начало лета — жизни кровоток. Лучами солнца тень лесная ранена, И каждый венчик смотрит на восток. Рой бабочек кружит над медоносами, Садятся и взлетают мотыльки, Поит заря июньский берег росами, Паучьи обозначивши силки. Жасмина куст свежо и упоительно Качает аромат своих цветков, И шмель гудит надрывно и медлительно, Распугивая танец мотыльков. Метёлки трав мерцают ореолами, Искрится небо в заводи речной, И ветерок гоняется за пчёлами, Душистый, как магический настой. А птичий щебет нежен, как мелодия, Когда она прекрасна и сладка… Люблю тебя, покинутая Родина, Но сладок дым твой лишь издалека. «Перестаньте, дожди, лить печаль на дорогу…»
Перестаньте, дожди, лить печаль на дорогу, Хватит дали купать в брызгах водной пыли. Влажно травы блестят, в ойкумене Сварога Тонут избы, дымя, как в морях корабли. Мельтешит мошкара над садовой скамьёю, Распоясался гнус от воды и тепла, И туманы кипят молоком над землёю, И земля из-под ног, словно плот, уплыла. Вот и кончился май, вот и скрыл, зеленея, В буйных кущах июня тропинки свои. Распускают пионы махры, и левзея Тонко пахнет дождём, да свистят соловьи… Непрестанна печаль, снова тучи клубятся, Дождь готовит сюрпризы из огненных стрел. Будет биться Перун за воздушное братство, Как безумный, земной устрашая предел. Синева — к синеве, полусферу объятий Ретуширует мрак, подступая плотней И безудержней самых ужасных проклятий, Превращаясь в грозу над избушкой моей. «Неярко небо летней ночи…»
Неярко небо летней ночи. С него струится лунный шёлк, Лениво звёзд мерцают очи Под соловьиный страстный щёлк. Тень старой липы измождённо Присела, к пряслам прислонясь, И смотрит пёс заворожённо На звёзд таинственную вязь. Там, в млечной заводи, таятся Неисчислимые миры, И ветры вечности клубятся, Неповоротливо-стары. А пёс и молод, и безгрешен, Свою выкусывая ость, Мечтает меж небесных вешек Созвездие увидеть «Кость»… «Утро вышло, туман разорвав…»
Утро вышло, туман разорвав, И, наследуя таинство ночи, Зорька плещет огнистый расплав В спящих окон стеклянные очи. Из тернового слышась куста Приглушённым смешком флажолета, Раздаётся распевка клеста, — Птичий тенор приветствует лето. Анемонов плывёт аромат, — Сокровенна негромкая нота. Тонет в травах некошеных сад, И гуденье шмелиного лёта Толстым звуком пронзает цветок, Словно нежную бабочку — шпага… Там с пиона нектара глоток Пьёт оса, воробьишек ватага Разговорами потчует сад, Там бутоны мохнатые маки Набирают, в них росы горят, Там кукушка кричит свои враки… Исчезают, как тени, следы, Что пору знаменуют ночную, И сиянье оконной слюды Крылья ласточек вкось полосуют. Веки дня поднимают ветра, Разлетаются времени брызги… Ароматным звучаньем пестра, Бьётся пульсом симфония жизни. «Разноцветные свечи сирени…»
Разноцветные свечи сирени Из туманной мерцают зари, Уползают в урочище тени, Свет небесный дорожки торит, В каждой капле дрожа и сияя, Говор ласточек звонко-речист, И вино золотистое мая Одуванчика стрельчатый лист В млечных жилках готовит подспудно, А его первозданный цветок Раскрывает свой венчик лоскутный — Жёлто-жаркий живой огонёк. Он в двоичном живёт измеренье, Чудо-чудное, цвет луговой, Жизнестойкое Божье творенье, Развесенний красавец земной, Что, рождаясь в зелёном бутоне, Раскрываясь в сусальный венец, Дни свои увенчает в короне, Из конца разлетаясь в конец. «Перебежками, перебежками…»
Перебежками, перебежками Дождик щёлкает по листве. То орлами она, то решками Ловит капли, а на канве Из травы серебрится непогодь, Как чешуйчатый хвост змеи, — Бриллианты её наследовать Будет вечер, а у земли От испарины затуманится Изумрудный приветный взор, И гроза ночевать отправится С воркованием за бугор. Московская осень
Звук рассыпался, как фундук, Ударяясь скорлупкой об земь, — Ветер, дождь миллионом рук На бегу обнимают осень. Снова, скрученная в спираль, Временная скрипит константа, Одевая в железо даль Над тропой вековой атланта, Подпирая воздушный пласт. Вместо дум — только шум и скрежет, Да безвестный людской балласт, Что в дыму еле-еле брезжит. Даже с виду — такая мощь, Что пронзает собою землю До глубинных кипящих толщ, Где ей адовы звери внемлют. Но у осени свой расклад, Ей ли вдруг изменить походке? Девяносто один карат, — Чувства выверены до сотки. Пробивается, как росток Сквозь асфальт, звук её контральто, На стеклянно-стальной поток Лучезарная плещет смальта Блики радости, — хаос, бред Упорядочить осень тщится… И в объятьях стальных тенет Под колёса машин ложится. Болгарская осень
У погоды плохие вести, По предгорьям пошли дожди. Ничего нет в жару уместней, Если б осень не впереди. Затяжные… гремят громами, Да свивают свои жгуты Над домами и над камнями Воды, пришлые с высоты. Отрясают орехи долу, Топчут жёлтую мякоть слив, Клонят нежную родиолу, Свой выстукивая мотив. Но грустить я не стану зряшно, Есть у осени свой резон. Как бы гром не кудесил страшно, Но закончится даже он. Будет осень ходить, бахвалясь Ржавым золотом, по лесам И, в окошко моё уставясь, Вновь завидовать волосам, Что давно серебром покрыты, Лунный блеск от корней храня. Мне страшней всех известных пыток, — Рыжей хной ей покрыть меня. Мы с ней разные, но едины, Я сентябрьская — и она. Пусть глядит на мои седины, Я ей просто налью вина. Я скажу ей: «Ещё не вечер, — Есть скоромное про запас. Дождь нескоро потушит свечи, И нескоро разделит нас!» А она, удивлённо брови Поднимая: «Смотри сама, Говоришь, мы — единой крови? Но погубит меня зима!» «Не тушуйся, — скажу, — не надо. У зимы ведь не первый сет. Ей я тоже бываю рада, Для неё есть овечий плед…» Дождю
Маленький, не плачь, не то… я тоже Над своей судьбой начну рыдать, Пьяными слезами грудь встревожу, И уснуть не сможется опять. Маленький, ты тут, скажи, откуда? Нынче было жарко, как всегда, Я уж было ветра амплитуду Стала изучать по проводам, — Все его порывы посчитала, Прикрывая створы старых рам, Ты пришёл, и мрака набежало… Темнота — не лучшее для дам. Маленький, ну, хватит бить по крыше, Прыгай вниз, пойдём с тобой к реке! Знаю я, что ты меня не слышишь, Убежал, растаял вдалеке… Ну и ну, какой ты всё же неслух, Намочил террасу, крыльца, сад… От твоих скупых рыданий пресных Повлажнел и мой солёный взгляд. «Печальный пожиратель саранчи…»
Печальный пожиратель саранчи Сольётся с небом в сокровенном звуке И распластает крылья, словно руки, И над землёй весталкой прозвучит. Печальный пожиратель саранчи Посмотрит вниз светло и волооко, Ведь невозвратность высоты жестока, Когда внизу мир хиною горчит. Печальный пожиратель саранчи Зевнёт от скуки и расправит перья, Он лунный ветер выпьет словно зелье, И коловратом золотым умчит. Печальный пожиратель саранчи Пронзит века и воспоёт надежду В пустом раю о счастье белоснежном, Заметном только в чёрной мгле ночи. «Из диссидентов в пророки —…»
Из диссидентов в пророки — Можно. Из тех, кто отсидел сроки, — Сложно. Из тех, кто маялся Молча, Вырастет племя одно — волчье. «Я пью забвения вино…»
Я пью забвения вино Из пиалы воздушной мая. Букетом славится оно, Я с ним печали забываю. Вновь клейких листиков муар, Как лёгкий дым, над головою, И солнца приглушённый жар, И блеск лучистый над водою. Сплетают ветви купы ив, Плывёт судьба стремниной странствий, А ветер, нежно-хлопотлив, Поёт мне свадебные стансы. «Камертоном утра — птичий свист…»
Камертоном утра — птичий свист, Камертоном света — луч неяркий… Суетлив, нескромен и речист, День выходит белым, без помарки, Постепенно обрастает мглой, Чистоту теряя и прохладу, Каруселью кружит предо мной, — У меня с ним никакого сладу. Он мелькает лицами, дрожит, Марево из смога пьёт глотками, Вразнобой клаксонами брюзжит, И бежит минутами-шажками Прочь от шума к заводи ночной. Здесь его никто, ничто не держит… Только он подружится со мной, Как уж новый день в окошке брезжит. Этот так же на подвохи скор, Хоть надежду подаёт на счастье… Камертоном памяти — раздор, Что пустой тревогой сердце застит. «Ветвей весенних кружева…»
Ветвей весенних кружева Насквозь просвечивают в сини, В набухших почках спит листва Зелёным парусом России. Когда он силы наберёт И развернёт свои полотна, Страна отправится в полёт, Звуча под птичий грай сто-нотно. Прекрасна Родина моя Своею ширью и природой… Народ забвением поя, Она… хиреет год от года. Забыты доблесть и любовь, В народе гордости не стало. Свою мешают с вражьей кровь Лишь потому, что денег мало. Нищает духом сторона, Что исстари была богата На сострадание. До дна Лететь недолго, коль не святы Заветы предков. Тает свет Несложной истины, — не должно Быть русским спящими, но нет, Усыплены, неосторожно Поддавшись на чужую ложь, Забыв истории уроки… Теперь костей не соберёшь, — Завоеватели жестоки. Проспали целую страну! Да где ж вы, русичи, откуда Такая блажь — идти ко дну И ждать неведомого чуда? А впрочем, мне ли вас не знать, С собой готовых насмерть биться, Завидовать и предавать, Строчить доносы, прятать лица От правды, сказанной в глаза, Таить в сердцах годами злобу, Властителям зады лизать, Чтоб только сытно было зобу… Лети, весенний первый гром, Буди, кого ещё возможно! Огнём пылает отчий дом, Не видеть этого — безбожно. Зелёный парус всем ветрам Опять полотнище подставит, Но горе, горе будет вам: И тем, кто спит, и тем, кто правит. «Нынче снега лунное сиянье…»
Нынче снега лунное сиянье Затмевает солнца рыжий свет. В лужах бликов нежное дрожанье, Ветерок нашёптывает бред. Всё готово к радости момента. Будущее с прошлым — в зеркалах Каждой капли, а весна валентна С чувствами. В неведомых мирах Задержаться памятью возможно, Мысль способна растопить снега… Но ступает время осторожно, И его задумчивость строга. Скоро Пасха Красная, веселье, Воскресенье чаяний земных… И весны живительное зелье Бродит на просторах дорогих. На снегу следы ещё заметны, В рыхлом пласте впаяны они, Но уж грезит даль о шуме летнем, Что наполнит музыкою дни. А пока в прохладном единенье Взор слепят снега и солнца свет. Для сердец, что жаждут утоленья, Лучшего утешителя нет. Приезжие
Чужие лица. Кто закрыл глаза, А кто читает «жёлтую» газету… На Киевской их выплюнул вокзал Задолго до московского рассвета. Они сюда стремятся, но зачем? Резиновой Москвы опасны веси. В ней много есть соблазнов, много тем, Но кости Молох здесь быстрее месит. Здесь пот чужой возносит к небесам Бетон и сталь, и не видать концовки Всем этим современным чудесам, Что денег власть плодит без остановки. Чужая речь. Хоть из дому беги, Покой теряя в этом гиблом месте… Они здесь не хозяева — враги, А ведь когда-то были с ними вместе Мы на просторах разных ойкумен, Теперь не видно прежнего радушья. Они — наглеют, робости взамен, И мы — от злого корчимся удушья. Чужое всё. Окраины — гарлем, А центр давно одет не по погоде. И плохо здесь не только им, но всем, Поскольку все мы не живём, но вроде. Москва — сто-лица? Право же, смешно. Она на миллионы чтёт потоки Людские плоти. Город распашной Ждёт новых жертв, погибельно-жестокий. Он на земле и под землёй набит Кишащей массой нового порядка. В ком есть душа, тот мечется, скорбит, В ком нет души, тот мчится без оглядки… Чужие лица, медные глаза. Они, как пятаки, горят незряче. Лишь времена, как поезда, скользят По старым рельсам, да капели плачут. «В кругу тиши, в затворе из метелей…»
В кругу тиши, в затворе из метелей, В краю пурги, где нет начала дню, Мои душа и мысли отлетели Искать себе иную западню. Не сон… не явь… всё осязанно, связно И безупречно схоже с колдовством… Вот так живёшь и, кажется, напрасно Таишь своё глубинное вдовство От глаз чужих, со всеми вместе тужишь И веселишься, не считая дней, Но от тоски давным-давно недужишь В скорлупке человеческой своей… Что сталось с домом нашим безоглядным? Скруглился, сжался образ бытия. Бездушно и бездумно-плотоядно Стада кочуют в сытые края… Мы все родня? Мы все мужья и жёны? Поганя лоно чистое Земли, Кого мы ждём, взирая напряжённо В глубокий Космос, чьи там корабли Летят спасти нас от идиотизма? Наивна лень и ненасытны рты. Снялся в рекламе призрак Коммунизма — Прозрачный гений чистой красоты… Блуждая где-то по полям нездешним, Ищу-мечтаю обрести не рай, Но хоть один, пусть вовсе не безгрешный, Высокий разум, берегущий край, Где довелось на свет ему родиться И стать отцом рачительным в дому… Да натыкаюсь на дурную птицу: Чьи две главы — ни сердцу, ни уму. Глаза голов фальшивы и лупаты, На мерзких клювах ало стынет кровь… Под царским стягом урки, вороваты, Снискают здесь народную любовь. Я не боюсь ни этого расклада, И ни пинка под непокорный зад. Но мне страны дурашливой не надо, Чем так существовать, так лучше — яд. Уеду я, пожалуй, стыдно право, — В сплошной разврат историю несёт. Не верю в возрождение Державы. Здесь счастлив только полный идиот. И пусть мне скажут: «Ты не патриотка! Беги, жидовка, нет тебя — и нет!» Я в жизни этой сучьей и короткой Хочу увидеть всё же Божий свет. «Траектории судеб сплетаются в гордиев узел…»
Траектории судеб сплетаются в гордиев узел, Разрубить этот пласт — по живому пройтись остриём. Князь войны до беды здесь пространство подлунное сузил, Орошая живое мертвящим ракетным дождём. Кто судил этот миг, если время лишь Богу подвластно, Кто попал в этот стык между жизнью и смертью сейчас? Детский крик поднимается к дымному небу напрасно, Никого голос Бога во взбалмошном мире не спас. У Стены неизбывного Плача, где плач не зазорен, От подспудного страха за близких сгорают сердца… Даже Богом удар за родное гнездо не оспорен, Святы те, кто за Родину будут страдать до конца. Между мной и землёй, где война разгореться грозится, Где безумцам пророк повелел пить горячую кровь, Лишь одна через душу сегодня проходит граница, Я, Израиль, с тобой, и моя неизменна любовь! Природоизъявление
«А вчера разразилась буря…»
А вчера разразилась буря. Ветер окна пытался выбить, Он трепал на дворе осоку, Он пускался безумно вскачь И со всей молодецкой дури Принимался орехи сыпать, Заходя по-над склоном сбоку, Разводя по округе плач. Он нагнал на меня отваги Передумать про всё, что было, Он поплакал дождём немного Из подбитых закатом туч… А камин без хорошей тяги Ел огонь не в пример уныло, И тянуло из-под порога Пряной свежестью с горных круч. «Не девятое чудо света…»
Не девятое чудо света, Да и где их теперь возьмёшь! Из чудес — только тётка Света, Да сегодняшний спелый дождь. Я сижу, в кисею одета, Черепичную слышу дрожь, Катит в небе грозы карета, Словно «скорая» заполошь. Так кончается это лето, Время дивное для меня, — Вот девятое чудо света, А восьмое, конечно, — я! «Фолианты дубов пролистнул ветерок скородумно…»
Фолианты дубов пролистнул ветерок скородумно, Граммофонных иголок сосны на тропу набросал, Подтолкнул камнепад, задышал напряжённо и шумно, И погнал на закат чёрных крон перепутанных вал. Но не так это просто — сбежать из потухшего жерла, Здесь по кругу все ветры несутся вперёд и назад. Лишь дубы держат скалы корнями легко и умело, Да смеются над ветром, — веками листвой шелестят. В паутинном краю над обрывами время застыло, Только вихри взбивают акаций густые вихры… Вновь садится на трон Планины золотое светило, Да бежит, сломя голову, ветер с восточной горы. «Лунный призрак в ореоле…»
Лунный призрак в ореоле Из таинственных высот В сокровенном си-бемоле Струнный свет мне в душу льёт. И кузнечиков кантата «Пиццикато-в-темноте» Разлетается крылато Вдоль моих белёных стен. Лай собачий, дребезжащий Подголосками в ночи, Эхом фистулы дрожащей, Флажолетами звучит. Колобродя, бродят тени, Мой фонарик слаб и жёлт, Лист, иссушен, на ступени Под ногою распростёрт. По приметам будет осень, — Воздух гулок и душист, — До неё ещё дней восемь. В лунном круге — мёртвый лист. «Истерика дождя и судорожный плач, —…»
Истерика дождя и судорожный плач, — Под парусом из туч похищен день погожий. Взъерошен, голенаст, вышагивает грач Вдоль чёрной колеи, наверно, плача тоже. У горизонта гром улёгся, словно лев, Неузнан и размыт весенний призрак леса, И тусклый свет скользит, едва окно задев, И падает на луг от собственного веса. А на лугу коня купает тишина И первый солнца луч ему вплетает в гриву. Печальная судьба дождя разрешена, — Он дальше полетел, стуча неторопливо. Весна, весна идёт, сияя, ворожа, Свой изумрудный плащ накидывая на земь. Омытая дождём, поёт моя душа От запахов густых в немыслимом экстазе. Мне клейкого листа так дорог первый миг! Он безрассудно мал, как ненарочность взора. Вновь плещется в реке, сверкая, солнца лик, И птичий хор звенит от бравурного вздора… «Мешковина дня дырява…»
Мешковина дня дырява, Сквозь прорехи скудный свет Сеет нехотя на травы Золотой анахорет. Он раздумчив, непроворен, От скупых его щедрот Край, разнеженно-приволен, Невода тумана рвёт. Время тянется неспешно, Ветер в кронах гнёзда свил, Там кукушка безутешно Плачет, будто свет не мил. В подпояске чёрно-белой К сизым тучам грозовым Ввысь берёзка полетела, Раскрывая листьев дым. «Ещё чеканен профиль мая…»
Ещё чеканен профиль мая, И плоть земная холодна, Но звуки жизни, прорастая Из мглы туманной, пьют до дна Остатки зимнего молчанья. Растаял мрамор ледяной! Всё громче птичье щебетанье И ветра ласковей прибой. Ветвей изменчивый рисунок Дрожит на небе голубом, Где исчезают звёздных лунок Глаза под бледным лунным лбом. И будто нехотя, вполсилы Лучом царапая окно, Вползает рыжий бог Ярило На рощи белое руно. Кот с дождём
Кадриль дождя всё чётче и пространней, В обнимку с ветром струи пляшут, пляшут… Кривых проулков серебрятся плавни, И фонари кругами света машут. Пустоты ночи обнимают избы, Стеклянно пялят окна очи в небо, Пытаясь там дождя кончину вызнать И погрузиться в сказочную небыль Зелёного листвяного муара, Под шёпот звёзд раскрывшего ладони… В пляс окончанье зимнего кошмара Встречает дождь, расхристан и бездонен. Гремят литавры призрачные грома, — Он тоже по зиме справляет помин. А чей-то кот горланит возле дома, Апрельский кот, как облако, огромен От нежных чувств, нахлынувших с весною, Он саблезубо под кустом сирени Чему-то улыбается, и вою Его лишь громы вторят в этой сени… «Стена из плача струек дождевых…»
Стена из плача струек дождевых Собой зимы кончину знаменует. Ещё снега в сугробах подовых Обуглено мерцают и бликуют, Но уж осел слоёный вавилон Февральских вьюг и мартовского бреда. Хотя хранит запас студёный он, Но, словно сон, истает до обеда. Впитает силу вечную зимы Земная толща, жадная до влаги, Из ледяной потянутся тюрьмы, Согревшись, травы, колдуны и маги — Пичуги воспоют и воспарят Над торжеством зелёного простора, И потечёт черёмух сладкий яд… И все ветрам распахнутые поры Вберут в себя весенний аромат — Незримый ток роскошного блаженства, И в душах расцветёт волшебный сад Любви земной, земного совершенства! «Медиатор весны — синий бриз налетевшего ветра…»
Медиатор весны — синий бриз налетевшего ветра… Небо полнится ласковым шумом, земной камертон Выверяет весенний настрой, белоснежные гетры Надевают деревья, и птичий несётся трезвон. Запоздало тепло, и ещё не растрачена сила, Что подспудно копилась в тиши под пластами снегов. Вновь безумие паводка зимнюю непогодь смыло, Смыло грязь и дороги, и память рассудочных снов. Эти сны прилетали в мою одинокую бытность Чёрно-белыми птицами, снежной расплатой небес За осеннее золото сердца, за вечную слитность Моей вещей души с ожиданием Божьих чудес. И когда, наконец, мне в окошко капель постучала, Я воспрянула духом, стряхнув с себя пасмурный вид. Ах, весна, каждый раз, каждый раз ты — иное начало, Оттого-то на юном челе твоём вечность лежит. «Смычками ветра снега канифоль…»
Смычками ветра снега канифоль Разнесена по деке тротуара… Весна несмело зачинает роль, Ещё стесняясь выпавшего дара. На арфе света не хватает струн, И скань кустов — в окалине чугунной… Следы вороньи — отпечатки рун, Гаданье на погоду ночью лунной. В объятьях старой — новая луна, Она снегами венчана на царство, Бела, двулика, в вечности юна, Полна холодной страстности коварства, Но так умеет в душу заглянуть, Что звуки мира кажутся иными… И мелодичен одинокий путь Той, чьё ветра высвистывают имя. Весна, весна, смелее! Прогони Всю эту скуку зимнего стоянья, Что так твои укоротила дни И погрузила целый мир в молчанье! «Неясный шум в пространстве заоконном, —…»
Неясный шум в пространстве заоконном, — Капель топочет, выбивая дробь, И исчезает в кратере бездонном, Преобразуясь под землёю в топь. Воде темно в извивах водостока, Её судьбы девичьей краток миг… А солнца спит всевидящее око, За тучей пряча свой бессменный лик. Дырявят ветер звонкие сосули, И в лужах тонет чёрный берег крыш, И города, как корабли, всплеснули Весенний воздух, разрывая тишь. «Мембрана дня натянута до звона…»
Мембрана дня натянута до звона, Прицельно капли падают на снег, Он оседает, и земное лоно Привычно раскрывается во сне. Весенний дождь — прозрачная холодность Апрельской сути, небом ей дано Земную разморозить многоплодность, Берёзовое выплеснуть вино В фонтан ветвей оживших… Ненароком Как будто, снег опять раздумал прочь… А день стекает вниз по водостокам И переходит незаметно в ночь. «Всё острее противостоянье…»
Всё острее противостоянье, Всё быстрей, настойчивее снег, Всё белей для глаза расстоянья И ветров неистовее бег. Без лазури меж ветвей небесной Нет сиянья солнечного дня, И душа, как птица в клетке тесной, Замолчит дремотно у меня. Как укол смычкового стаккато, Встрепенётся и погаснет звук Крика воробьиного, и в вату Снежного молчанья сердца стук Канет, словно он не начинался, Затоскует разум, чуть живой, И в метели мартовского вальса Закружится город предо мной. Он остыл давно от недовольства, — Из бетона вырваться нет сил… Все его изменчивые свойства Март снегами нынче загасил. Так астрономически огромны Массы этой хладной белизны, Что навеки погрузился словно Город серый в зиму без весны. О любви
«Колокол звонит, удара — два…»
Колокол звонит, удара — два. Перерыв, и снова два удара. Звуковая в уши бьёт волна. Кто-то умер… Колокольне старой Приходилось вести разносить О войне, пожарах и рожденьях, Довелось столетие прожить Ей, в окрестных будучи селеньях Голосом изменчивой судьбы. Три удара — муж ушёл на небо, Два удара — больше нет жены, А один — ребёнок будто не был… Колокольня сердца моего, Ты звонишь по Родине устало, Я в России — пария, изгой, Колоколу в сердце места мало. Сколько бить, ударами звеня, Хороня твой лик во тьме кровавой? Ты давно забыла про меня, Ну, а я полна твоей отравой. Я по капле из себя твой стыд Исторгаю без особой боли, Только сердце всё ещё скорбит По твоей распахнутой неволе. Там по мне не бьют колокола. Ни по ком не бьют они в России. Рождена, но словно не была. Смоют все следы дожди косые… Романс для Ларисы Косаревой
Вдох нежности и тихий выдох грусти… Погас последний лучик золотой. Я думала, — любовь меня отпустит И даст забыться в праздности святой. Чем утолить неясные желанья, От созерцанья мига день длинён. Храню в душе заветные преданья, Как невозвратный, невозможный сон. Я не тоскую, Бог меня помилуй, Но предзакатный так заманчив свет… Когда встречались мы с тобою, милый, Казалось, чувств надёжней в мире нет. Тебе другая пропоёт романсы, И будет сладок самый первый час, Когда ещё возможны реверансы, А ты сравнить не пожелаешь нас. Но ведь потом наступит отрезвленье, А не наступит, грош тебе цена. Приму, как данность, Божье вразумленье, И пусть меня наследует она. Припев: Закат кровавый в сердце будит пламень, Его вражду ничем не остудить. В своих несчастьях виноваты сами, Когда мы чувства силимся убить. «Я любила, но не обоюдно…»
Я любила, но не обоюдно. Родина, как страшен твой оскал! Мне с тобой не просто было трудно, Так же как и всем, кто выживал В этом царстве коллективной жути. Бабки, деды — Родине враги. До сих пор в водовороте крутит Лжи, и всё расходятся круги. Помню номер на ладошке синий, — Дед слюнил «химический» графит, Помню у пекарни снег, да иней, Да народ, что до свету стоит За мукой, тревожный бабкин шёпот Помню: «Все сидели, кто за что! Как за дверью позаслышу топот, Сердце обрывается. Мечтой Был спокойный сон, поймёшь однажды, Как мы жили, — голод и война… Был шпионом если и не каждый, То соседи знали имена, На кого донос писать, не глядя, Что детишек малых полон двор… Знай, родная, люди — это *ляди, Самый близкий — самый алчный вор». На Руси породу выводили Быдла, стукачей и палачей, Бабы на Руси истошно выли От царя Гороха, и ничьей Становилась ширь земли недаром, — Честь и совесть покидали Русь. Жизнь моя мне кажется кошмаром, Только полистать её возьмусь. Бабушка, ты слышишь ли, всё то же Здесь творится каждый Божий день, Но народ всего одно тревожит: Как души утешить блажь и лень. Не стряхнуть мне это наважденье, Не избавить ум от тошноты, Ты, Россия, — умопомраченье, Вправленное в раму красоты! Ты, Россия, горестное место, Где Господня святость — не пример. Нам с тобой, Россия, вместе тесно, Что-то много зла в тебе и вер. Без меня тебе добычи хватит, Скромность — это имя не твоё. Ты была мне мачеха — не матерь, Смертное, горчичное жнивьё. Я тебя бросаю, хватит грезить, На надежды нету больше сил. Мне в твоей безумной антитезе Белый свет становится не мил! Мне дышать отравой стало больно, Хочешь, прокляни меня навек. Только спать в земле твоей раздольно, Только в ней свободен человек! «Аллегория чувства? Бравада? Намёк на взаимность?»
Аллегория чувства? Бравада? Намёк на взаимность? Невозможно, — туман, наваждение, давешний бред… От смятения сердце впадает в святую наивность, От смятения разуму вовсе спасения нет. Неопознанность мыслей, неясная смутность желаний, Озабоченность временем, замкнутость в собственный круг… Лишь вибрации жизни латают разрыв расстояний, Лишь вибрации жизни врачуют разомкнутость рук. Как опасный полёт, как тревожная песня овсянки, Как касанье луча после бури, унесшей рассвет, Будит сердце любовь. Ей одной, неприступной беглянке, Так непросто на тайны души дать однажды ответ. Письмецо
