Помоги проекту - поделись книгой:
Из-за того, что сцены были крошечными, мы все сбивались вместе. Оззи торчал где-то передо мной, но позже, когда мы перебрались на более вместительные площадки, он стоял слева перед моим стеком, а я сместился в центр сцены. Не спрашивайте меня, почему, я никогда этого не знал. Кажется странным, но мне такая расстановка понравилась: центр сцены - лучшее место для того, чтобы услышать, как всё звучит. Там я и оставался до тех пор, пока мы не расстались. Оззи перебрался в середину, только когда мы воссоединились много лет спустя, в девяностых.
Первым делом мы купили для нужд группы огромный вэн марки “Commer” с затемнёнными окнами. Это была развалина, бывший полицейский вэн с большущей дырой в полу в пассажирской секции. Однажды я заехал за одной девчонкой. Для того, чтоб хоть как-то прикрыть дыру, мы постелили над ней коврик. Так вот, выходит она вся разодетая, в чулках, вскарабкивается внутрь и наступает прямиком в дыру. Метал разодрал ей чулки, к тому же она ещё и порезалась. На этом роман закончился.
Матушка помогла нам найти покрытие. Мы его настелили на пол и поместили сзади диванчик. На этой невероятной катастрофе мы снова отправились в Карлайл. Вэн постоянно ломался. Это было дерьмово, но и дороги тогда были такие же дерьмовые. Дорога в Карлайл или в Лондон казалась бесконечной.
У меня одного были водительские права, а нанять водителя мы себе позволить не могли. Я заезжал за всеми перед репетициями и концертами, и так как всё это висело на мне, нервы у меня были полностью расшатаны, так что нам очень повезло, что мы остались живы, серьезно. Они все дрыхли сзади, а я хлестал себя по щекам, чтобы не отрубиться. Самая поганая вещь была, когда я открывал окно, чтобы отогнать сон, а они: “Блин, тут сзади дубак какой-то.”
Как-то ночью по дороге домой я нашёл улицу, в точности похожую на ту, где жил Оззи. Я решил, что будет круто подшутить над ним и высадить его там. Было четыре или пять утра, Оззи спал, и я сказал: “Ну что, Оз, ты дома!”
“Мммэээ...”
Он выбрался из вэна, и я прокричал: “До завтра, пока!”
Я тронулся, глянул в зеркало заднего вида и увидел, как Оззи пытается вломиться в чужой дом. Когда он всё понял, мы уже были далеко. И ему пришлось пилить до дома пешком милю или около того. Следующим вечером, когда я его подобрал, он заметил: “Вчера ты меня выкинул не на той улице!”
Я говорю: “Да ну! Боже, а мне показалось, это твоя улица!”
Позже, ночью, по пути домой он снова уснул сзади, а я остановился на той же неправильной улице.
“Ну что, Оз, приехали!”
“Мммэээ...”
Он выходит, мы уезжаем, опять та же картина. И так много раз.
Матушкина помощь с вэном была одной стороной медали; другой стороной были её причитания: “Ты чёртова заноза! Найди уже себе нормальную работу!”
Но она для нас много делала и за всеми присматривала. Она всегда всовывала сандвичи или ещё что-то из еды, так что ребята из группы её любили. Им обоим, и отцу, и матери, нравились все наши парни. Особое пристрастие они питали к Оззи. Папаша считал его забавным, так оно и было: Оззи был весьма прикольным челом.
Отец Оззи тоже очень помог. У Оззи был аппарат, но нам нужен был побольше, тогда его папаня подписал бумагу, которая называлась поручительством. Это означало, что он гарантировал выплату, и Оззи мог взять кредит под покупку. Он купил усилитель “Triumph” и два кабинета. К тому же у нас был аппарат “Vox”. В те дни у вас не было звукача, вертящего ручки в середине зала; весь звук шёл из вашего собственного оборудования со сцены, поэтому ты начинал с того, что поднимал громкость, и все принимались орать: “Сделай потише”!
Нам жаловались, что мы очень громкие. Постоянно. Если ты стоишь перед своим кабинетом, то не можешь услышать кого-то ещё, поэтому приходилось перемещаться, чтобы понять, что вообще происходит. Ты мог совсем не слышать вокалиста, и это при том, что Оззи врубал свой усилок так громко, что он аж свистел.
Мы часто играли в “Henry’s Blues House”, где быстро набирались мастерства. Джим Симпсон, человек, который там заправлял, заинтересовался нами. Он был джазменом, трубачом, а мы играли приджазованный блюз. Ему это нравилось, и он предложил нам услуги менеджера. У нас никого другого не было, а у него был “Henry’s Blues House”, где мы могли выступать, так что мы боялись, если мы не подпишем, то у нас не будет концертов.
Джим Симпсон начал работать с нами примерно в конце 1968-го или в начале 1969-го года. И вот к чему мы пришли: аппарат в арсенале, старая рухлядь в виде вэна марки “Commer”, сет-лист, состоящий из приджазованных 12-тактовых блюзов, и менеджер. Полный комплект и не было другого пути, как наверх.
Первое, что сделал Джим Симпсон, впихнул нас в “Big Bear Folly”, британское турне четырёх команд, в котором каждый вечер заканчивался джемом, когда на сцену выходили все сразу. В январе 1969-го мы играли в клубе “Marquee”, но не слишком сошлись с тамошним менеджером Джоном Джи (John Gee). Этот парень был повёрнут на биг-бэндах, и, когда Билл заявил, что тоже фанатеет от джаза, Джон Джи поставил ему кое что из этой музыки и начал спрашивать: “А это тогда кто? Кто это?”
Билл назвал совершенно не те имена, и Джона Джи прямо передёрнуло.
Оззи был одет в верх от пижамы и носил кран вокруг шей. Это Джону также не понравилось. Думаю, мы казались ему замухрышками. Ну, такими мы и были. Не было у нас денег на то, чтобы хорошо выглядеть. Вообще-то, Озии часто ходил босиком. Гизер был гуру от моды, следил за последними веяниями. У него были зелёные штаны цвета лайма. Это была его единственная пара, он постоянно их стирал и носил снова и снова. Однажды он решил высушить их на обогревателе, и одна штанина загорелась. Так как он души не чаял в этих брюках, его матушка пришила ему другую штанину, и с тех пор он рассекал с одной зелёной штаниной, а другой - чёрной. Чокнутый!
Биллу как-то присудили приз за самую дурно одетую рок-звезду, “Самая неряшливо одетая рок-звезда оттуда-то” (“The Scruffiest Rock Star Out There”) или что-то вроде этого. И он этим реально гордился. Ну и я там ещё был в замшевой куртке. В такой одежде и с копнами волос вы выглядели по настоящему брутально. Мы все отрастили себе усы подковой, а Билл - ещё и бороду в придачу. Это не было какой-то осмысленной идеей. Если ты в коллективе, то у вас вырабатывается единообразный имидж.
“О, у тебя волосы ещё немного отросли, смотрится отлично, оставь так.”
Недостатком этой ситуации было то, что женщины не ходили на наши концерты. Неряхи с длинными патлами, только парни сидели в зале...
Если приглядеться, то можно было найти несколько. Но и эти выглядели, как парни!
13. Флирт с Tull в Театре Рок-н-Ролла
Earth играли всего несколько недель, когда нам выпало открывать Jethro Tull, уже завоевавших широкую популярность. Мне казалось, что они по-настоящему хороши, то там точно что-то было неладно, так как прямо во время концерта их гитарист, Мик Абрахамс (Mick Abrahams), что-то заявил Йэну Андерсону (Ian Anderson). Фраза была вроде: “Я ухожу”, или: “Это мой последний вечер”. После выступления они спросили, не хочу ли я к ним присоединиться.
Я ответил: “Вот чёрт побери! И не знаю.”
И я не ответил. Я был в шоке от всего этого.
По пути домой я сказал остальным: “Я должен вам что-то рассказать. Меня попросили войти в состав Jethro Tull. И я не знаю, что ответить.”
Они меня очень поддержали и сказали “Ты должен попытаться.”
Tull связались со мной, и я ответил: “Ну, хорошо. Я попробую.”
Но не всё было так просто. Мне сказали: ”Тебе надо пройти прослушивание.”
Я заартачился, но они настояли: “Приезжай в Лондон. С тобой всё будет в порядке.”
Я поехал туда и вошёл в помещение, а там было много гитаристов из известных коллективов, я запаниковал... и снова вышел. Я был знаком с Джоном, одним их членов их команды, ещё со времён, когда он был с Ten Years After. Он догнал меня и сказал. “Слушай, не волнуйся, просто пойди, сядь в кафешке напротив, а я за тобой зайду, когда подойдёт очередь.”
“Ну, мне как-то не по себе.”
Но он не отставал: “Ты должен попытаться; они хотят сыграть с тобой.”
Так что он зашёл и забрал меня из кафе. Когда настал мой черёд, все уже разошлись. Мы начали с 12-тактового блюза, я дал соло. Мы ещё сыграли два или три джема, и мне сказали: “Эта работа твоя.”
Не успел я опомниться, как попал на репетиции Jethro Tull перед записью их нового альбома “Stand Up”. Песня “Living In The Past” из него потом попала на первое место в британском чарте. Я предложил пару риффов к “Nothing Is Easy”.
Из-за переезда в Лондон и из-за того, что пришлось покинуть Earth, я чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому взял с собой Гизера в качестве моральной поддержки. Он сидел на репетициях где-то сзади в комнате, они не были против. Джон приютил нас в своей квартире и возил на репетиции. Начинались они утром ровно в девять часов. Я никогда не слышал о девяти утра в нашей группе, да и никто не слышал. В Earth нам бы плохо сделалось от чего-то подобного. А у Tull было: “Должен быть там, вовремя!”
В первый день мы добрались туда, может, минут на десять позже, и я услышал, как Андерсен орёт на Джона: ”В девять, я сказал!”
Я подумал, чёрт возьми, это чересчур серьёзно. Я ещё даже не включился, а напряжение уже ощущалось. Строго в двенадцать был ланч. Я присел за стол к Йэну. Остальные сидели за другим столом и шептали мне : “Нет!”
Я удивился, что это с ними?
А они: “Ты сидишь не с Йэном. Ты сидишь с нами.”
“Что вы имеете в виду?”
“Он любит сам сидеть. А мы сидим все вместе.”
Я задумался, чёрте-что творится, странный тут расклад. Я думал, тут группа!”
Тем вечером Йэн Андерсон взял меня посмотреть на Free в “Marquee”. Он представил меня всем как своего нового гитариста, и я решил, что всё идет превосходно. Я чувствовал себя поп-звездой. Из бирмингемской безызвестности превратиться в персону, к которой с интересом относятся люди в “Marquee” - звучало круто. Мы немного посмотрели на Free и ушли довольно рано. Следующим утром опять репетиция. В девять часов. И не опаздывай!
Но всё было не так гладко. Последней каплей стала встреча с менеджером. Он сказал: “Ты будешь получать 25 фунтов в неделю, и тебе очень повезло, что эта работа досталась тебе.”
После такого я решил: я хочу быть частью группы, в которой всё делается сообща, а не быть приглашённым в состав, где всё уже решено, и где я “счастливчик только от того, что я здесь”. Я вернулся в репетиционное помещение и подошёл к Йэну: “Можно тебя на два слова?”
Мы вышли, и я сказал: “Я себя чувствую неуютно от всего, что происходит?”
Он мне: “Что не так?”
“Я не доволен положением вещей. Мне не по себе от “счастья” быть в команде и от подобных вещей.”
Йэн был молодец, и я не могу его винить за всё происходящее; он был достаточно дружелюбен. Он начал: “Послушай, если ты уверен, что хочешь уйти...”
“Так и есть.”
“У нас сейчас напряжёнка, нам нужно участвовать в этом фильме, “Rolling Stones Rock And Roll Circus”, и у нас нет гитариста. Отработай с нами хотя бы там.”
Я себя ощущал ужасно от того, что ухожу от них, так что я согласился: “Да, я сделаю это.”
Вот так оно и случилось. Как только я вышел с той репетиции, я предложил Гизеру: “Давай снова соберём группу.”
Он спросил: “Ты уверен насчет выхода из Tull? Повремени и подумай.” Он уговаривал меня, но потом сказал: “Я рад, что ты не сделал этого.”
Я предложил: ”Давай сделаем всё более правильно. Будем делать, как они: репетировать по утрам, на самом деле, начнём с этого.”
Он согласился. Так что мы позвонили остальным из Лондона и составили план, как соберёмся снова вместе.
Мне ещё предстояло участие в “Rolling Stones Rock And Roll Circus”. Открытие состоялось в отеле “Dorchester”. Я там был в той же замшевой куртке. В ней я и в фильме появился. Вся аппаратура Стоунз была установлена в актовом зале. Там же были The Who, Taj Mahal и все занятые в фильме люди, но я не знал ни души и чувствовал себя лишним на банкете. Мариан Фейтфул (Marian Faithfull) должно быть поняла это; она подошла и сказала: “Всё будет в порядке. Я поболтаю тут с тобой.”
Так она и сделала. Она была классная.
Стоунз начали играть, но не прошло и минуты, как они остановились. Они принялись спорить и дошло до крупной ссоры. Весь зал притих. Брайан Джонс (Brian Jones) и Кит Ричардс (Keith Richards) кричали друг на друга: “У тебя, блядь, не строит, ты долбаный...”
Так как Мик Джаггер (Mick Jagger) встречался с Мариан Фейтфул, он подошёл к нам со словами: “Они, бля, даже не в состоянии настроить свои грёбаные гитары.”
Наверняка это был предвестник грядущих неприятностей.
На следующий день съёмки происходили на каком-то огромном складе. Они установили сцену и декорации, которые выглядели как арена амфитеатра. Они заставили всех надеть дурацкие шляпы и цирковые прибамбасы, и мне это показалось смехотворным. Даже Эрик Клэптон (Eric Clapton) возмущался: “Я, бля, чувствую себя чертовски глупо в этих дебильных штуках.”
Мне вручили чёртов кларнет, и мы все вышли, претворяясь, что идем вокруг арены и играем. Клэптон, The Who, Джон Леннон (John Lennon), все должны были ходить вокруг этой арены. После того, как мы, я даже не знаю с какого дубля, сделали всё так, как надо, народ принялся общаться, и обстановка стала более комфортной.
Все с предвкушением ждали джем с участием Клэптона, Леннона, Митча Митчелла (Mitch Mitchell) и Кита Ричардса на басу. Я заметил Йэну Андерсону: “Не могу дождаться, как хочется посмотреть на игру Клэптона.”
Они начали играть какой-то инструментал, чёртова Йоко сидела в ногах у Джона, и всё было совсем не круто. И Йэн поинтересовался: “Ну и как? Что теперь думаешь о своём герое?”
Мы делили гримерку с The Who, и это был первый раз, когда я с ними встретился. Они оказались достаточно приятными парнями, и, когда начали играть, были очень хороши. Я был абсолютно потрясён, когда услышал, как Пит Тауншенд (Pete Townshend) выдаёт соло, так как обычно вы не так часто могли это услышать, а играл он превосходно.
Поделиться книгой: