Панджшерский узник

Пришел в себя он оттого, что движение вниз закончилось. Кое-как удалось встать на ноги. Спотыкаясь и падая, Саид поспешил вниз. Под ногами уже попадалась трава, а не только камни. Упал, поднялся, проехал на боку несколько метров и снова встал. Страшно было прыгать на следующую осыпь, но в голове билась и трепетала картинка: душманы сверху смотрят на него, потом они поднимают автоматы и открывают огонь. И он как на ладони.

Саид не мог знать, что моджахеды, спешившие снизу по другому склону, потеряли его из виду. Поднявшись на гребень, «духи» первым делом увидели тела товарищей и большую груду камней. Они решили, что беглец укрылся там, и поспешили обследовать это место, потеряв при этом так много времени, что Саид успел по осыпям добраться до самого низа склона.

Лицо у него было в крови из-за разбитой брови, пальцы в ссадинах, рваная одежда висела грязными лохмотьями. Он сжал автомат, поднялся, опираясь на него, и пошел туда, где виднелись домики, где стояла БТРы.

«Там или мне помогут, или я выдерну чеку из гранаты в нагрудном кармашке, — решил Саид. Больше он думать не мог. Все силы уходили на то, чтобы как-то передвигаться, шагать к своим. — Там свои, там наш флаг. Я дошел, парни, я свой…»

Он хрипел, пытаясь выговорить эти слова, хотя их никто бы не услышал. Саид уже видел зеленый борт машины, видел номер, выведенный белой краской, видел солдата с автоматом в советской форме, даже видел полосатую тельняшку в расстегнутом вороте вылинявшей «хэбэшки».

— Эй! — поднял он руку. — Эй…

Часовой что-то кричал, но Саид не мог слышать, не мог понимать и думать, делая последние шаги. Он упал, когда часовой выстрелил в него короткой очередью. Одна пуля обожгла плечо, вторая рванула бок пониже жилета с запасными магазинами.

— Ты что? Друг…

Все поплыло у него перед глазами, съехало куда-то в сторону. Он даже не почувствовал удара о землю во время падения, потеряв сознание раньше…

Мать встрепенулась среди ночи и села на постели, уставившись невидящими глазами в темноту:

— Саид! Сыночек!

Старый Асатулло повернулся на подушке и посмотрел на жену. Положил руку ей на плечо, потом сел рядом.

— Что ты, Гюльзар? Приснилось нехорошее?

Женщина повернула лицо к мужу, прижав одеяло к подбородку, испуганно смотрела ему в глаза. Говорить или не говорить? Страшно-то как! Нет, не рассердится. Он же поймет, он же любит нашего сына не меньше, чем она.

— Приснилось… Приснилось, что беда с нашим сыночком там случилась, что на войне он и в него стреляют. Как же страшно!

— Что ты, что ты, глупая женщина, — с улыбкой произнес Асатулло. — Сны — это туман. Утро придет, и рассеются все твои страхи. Просто ты беспокоишься о нем, вот и все. У нас сильный и храбрый сын. Мы вырастили из него мужчину. Ничего с ним не случится.

— Ты правда так думаешь или успокаиваешь меня?

— Правда, — ответил муж, сам поверив в то, что говорит.

Он потянул женщину на подушку, просунул руку под ее шею, чтобы она легла головой на его плечо. Провел пальцами по щеке и нежно прошептал:

— Все хорошо, чонакам. Все будет хорошо, вот увидишь. Я знаю, что говорю, я сам войну прошел. Ты думаешь, что если война, так там всех убивают? Не думай так. Части выводят на отдых, сменяют на другие. Все военные операции проводят после тщательной подготовки, чтобы потери были минимальными. Командиры тоже думают о матерях своих солдат. Для каждого командира его солдаты — что его дети. Поверь мне, я сам был командиром. И наш мальчик там не один.

— Мне приснилось, что он идет один, что ему плохо и он еле держится на ногах. А в него стреляют. Это так страшно!

— Это только твои страхи, — тихо засмеялся Асатулло, хотя у него от слов жены все внутри похолодело. — Ну, как можно такое представлять? Просто тебе страшно, боишься за него, вот твоя голова ночью все это и превращает в кошмары. Ты только подумай, что пролетело столько времени, еще пролетит, и заметить не успеешь, как он вернется к нам героем. Я вот тебе расскажу один случай, который был на войне.

И он начал рассказывать любимой всякие случаи, когда все думали о плохом, а получалось, что беды и не случилось, рассказывал, какие бывают напрасные тревоги. Без тревог нельзя, так всегда бывает, но чаще всего они не оправдываются. Женщина слушала, благодарно поглаживая сильную руку мужа. Она знала его хорошо. Он ведь сейчас не только ее успокаивает, он сам себя успокаивает. Гюльзар много раз видела, как ее муж застынет, замрет за какой-то домашней работой и смотрит вдаль. А лицо его делается совсем старым. И столько тревоги в глазах, столько тоски смертной. А потом услышит, что жена вошла, повернется, и сразу в глазах смешинки, никаких следов тревоги. Бережет свою жену, не каждый так может — принимать всю тревогу на себя одного, а жену беречь. И она благодарно гладила его, слушала, делая вид, что засыпает под голос мужа. Знала, убаюкает ее словами хорошими, а потом тихо встанет, накинет на плечи пижамную куртку и уйдет на балкон. Будет долго смотреть туда, где за горами, за рекой их сыночек служит, воюет с врагами. У самого ведь сердце не на месте, а тут она еще не сдержалась, сон свой рассказала мужу. Просто стало очень страшно. Как будто убили его…

Бронетранспортер с заставы затормозил возле штаба. Тело раненого занесли в дежурку. Помощник дежурного, старший лейтенант Ерофеев, позвонил в санчасть, требуя прислать фельдшера.

— Да пусть перевяжет его, вколет чего покрепче, чтобы мы пару вопросов задать могли! — кричал он в трубку. — Не знаю я, кто он такой. Вроде душман какой-то. Вышел прямо на часового. Обкуренный или обдолбанный. Они тут все под «дурью» ходят. Хотя «дух» в бреду хорошо говорил по-русски. И назвался рядовым Азизовым. Странно…

Недовольство офицера понять было можно: подстреленный душман был грязен до невозможности и воняло от него невероятно. А бойцы с заставы притащили его прямо в штаб. Хотя куда еще? Не в санчасть же его, урода, тащить, не на белые же простыни…

Солдатам было скучно, и около незнакомца столпилось человек десять. Дежурный поманил начальника караула:

— Ты вот что, Тычков, приведи сюда того часового, который стрелял в него. И этих твоих головорезов убери, займи чем-нибудь. Развели бардак, натоптали…

— Командиру будешь докладывать? — спросил лейтенант Тычков.

— О чем? — хмыкнул Ерофеев. — Если сболтнет чего важного, тогда конечно. А так о каждом полудохлике докладывать, что ли?

Бойцы с сожалением поворчали и разошлись. Тычков оставил только двоих, которые принесли «духа» на носилках. Прибежал сменившийся с поста здоровенный уральский детина. Посмотрел на раненого и ухмыльнулся:

— А хорошо я со ста метров попал!

— Хреново ты попал, — отчитал его Ерофеев. — Ты должен был уложить его на месте, а ты его лишь ранил. Да и то не очень серьезно. Стрелок! Надо заняться твоей огневой подготовкой!

— А че, товарищ старший лейтенант, два попадания из четырех! — самодовольно заметил солдат. — Жаль, не добил его сразу!

Прибежавший фельдшер, солдат-срочник, быстро и ловко располосовал остатки одежды на раненом. Прокомментировал, что ранения сквозные, что одно в руку старое, несколько дней назад, и пытались этого парня лечить, да только разбередил он рану. Потом фельдшер повернулся к Ерофееву и, потрепав пальцами разрезанные трусы, сказал:

— А бельишко-то у него наше, между прочим!

— Ну-ка, уколи его, приведи в чувство, — велел старший лейтенант, присматриваясь к раненому, с которого уже сняли афганскую шапку — паколь. — И стрижечка у него армейская. «Духи» патлатые ходят. Действительно, мутный какой-то паренек.

После перевязки и пары уколов раненый стал постепенно приходить в себя. Порозовели щеки, пальцы на руках стали теплее. И когда фельдшер провел несколько раз по губам душмана влажной ваткой, глаза у него наконец открылись. Дежурный по части подозвал поближе одного из десантников, таджика по национальности.

— Ну-ка, спроси его на вашем таджикском, может, поймет. Как зовут, что здесь делал возле нашей части, почему назвался Азизовым?

Солдат стал задавать вопросы, и тут все присутствующие увидели, что раненый оживился, уставился на десантника, потом на офицеров и слабо улыбнулся.

— Я дошел, — прошептал он по-русски. — Свои…

— До ручки ты дошел, — пробурчал Ерофеев. — Бредишь, что ли? Русский язык откуда знаешь, что здесь делаешь возле Анавы?

— Анава? Это не Руха?

— Ты давай тут не придуривайся. Как зовут, откуда и куда шел, с каким заданием?

— Рядовой Азизов, — прошептал Саид со слабой улыбкой.

— Чего? Опять болтает какую-то чепуху! — нахмурился десантник, ранивший Саида. — Под нашего косит! «Засланный казачок», точно говорю. Таджиков русых не бывает. Белобрысый азиат. Не смешите!

— Отставить! — приказал Тычков и подошел к раненому вплотную. — Из какой части, город какой?

— Пишгор, — ответил Саид и почувствовал, что снова теряет сознание. — Охрана…

Он вцепился пальцами в носилки, но они соскальзывали. Силы совсем оставляли молодого человека. Кто-то из солдат неуместно предположил, что пленный умирает. Фельдшер послал умников куда подальше и достал пузырек с нашатырем.

— Не то парень мелет, — покачал головой Ерофеев. — В Пишгоре афганский гарнизон стоит. Может, он из правительственной части? Хотя какой он тогда Азизов? Фамилия наша, в смысле, таджикская или узбекская. Эй, парень, ну-ка, скажи еще, где ты служишь. Номер войсковой части?

— Подполковник Кравченко… — прошептал Саид немеющими губами. — Военный советник в Пишгоре… Мятеж… убили всех… Охрана…

— От еж твою! — взорвался Ерофеев. — А ну, в санчасть его и чтобы откачать! Он живой нужен. Где радист?

Через несколько минут старший лейтенант Ерофеев докладывал в Руху, что у него находится человек, который докладывает о мятеже в афганском гарнизоне в Пишгоре. Что пленный по виду афганец, но по-русски говорит чисто, только чуть небольшой акцент, как у многих таджиков.

— Есть у вас там подполковник Кравченко? Пленный его фамилию называет.

— Кравченко — военный советник и как раз работал в Пишгоре.

— Вы знаете про мятеж?

— Про мятеж успел сообщить по рации последний из оставшихся в живых на тот момент солдат Азизов. Потом связь прекратилась…

— Азизов? Так и мой душман себя Азизовым называет. И про Пишгор болтает… Только плохой он, три пулевых… Может не выжить…

Вертолет прилетел через час. Лопасти еще не перестали вращаться, а из кабины выскочил офицер в полевом афганском обмундировании и, придерживая мягкую летнюю форменную кепи, побежал к домику штаба. Ерофеев вышел навстречу и приложил руку к козырьку:

— Товарищ подполковник, дежурный по части, старший лейтенант Ерофеев!

— Я — подполковник Кравченко! — перебил его прилетевший офицер. — Где солдат, который назвался Азизовым?

— В санчасти. Там медики с ним возятся. Я провожу вас, товарищ подполковник. А что, он правда из вашего аппарата?

— Посмотреть на него надо, — шагая рядом с Ерофеевым, говорил Кравченко. — Слишком фантастично, чтобы он и там выжил, и сюда смог добраться. Совсем молодой паренек, этот Азизов. Хотя успел отличиться еще в «учебке». У него представление на медаль за боевую операцию в Таджикистане.

В здании санчасти их встретил молодой военврач, протянул белые халаты и, пока офицеры надевали их, рассказал о пациенте:

— Организм у него удивительно здоровый. Сейчас он под капельницей. Очень истощен, обезвожен. Ну, и потеря крови. Рана на руке старая и очень плохая. Думаю, его где-то лечили антибиотиками, иначе бы уже началась гангрена. Сейчас для него самое главное — покой, активная терапия, усиленное питание. Две раны, полученные здесь, не опасны для здорового человека, но в его состоянии я не берусь гарантировать положительный исход. Вот так вот. Его надо срочно эвакуировать в госпиталь!

— Пошли, показывайте мне этого героя! — приказал Кравченко.

Когда Кравченко и Ерофеев вошли в палату, где лежал перевязанный Азизов, подполковник вдруг замер на пороге. Да так, что старший лейтенант, идущий следом, наткнулся на его спину и принялся извиняться, не понимая, что происходит. То ли не узнал советник своего солдата, то ли еще что-то. А может, наоборот, узнал. И это вовсе не солдат из его охраны, а…

— Саид, — тихо произнес Кравченко, и его лицо исказила гримаса боли. — Сынок, как же это ты?

Он подошел к кровати, остановил жестом взволнованного Азизова, который пытался приподняться ему навстречу с кровати, сел рядом с ним прямо на постель и сжал его руку. Кравченко не мог оторвать глаз от совершенно седой головы девятнадцатилетнего солдата.

— Товарищ подполковник, — слабым голосом говорил Саид, — они мне не верят, я вас просил найти. Простите, если что-то не так, я просто…

— Выжил, — покачал Кравченко головой, с грустной с улыбкой глядя на него. — Умница ты какой!

— Там такое, товарищ подполковник, такое… Я сражался, я убивал этих тварей. Я очень старался добраться к вам, чтобы рассказать.

Врач вмешался, пытаясь убедить подполковника, что раненому нужен абсолютный покой, что его нельзя волновать. А Саид вцепился в руку Кравченко и все пытался рассказать о тюрьме на горе Мадабай. О том, что там зверски мучают и убивают солдат и офицеров афганской армии. А еще там есть несколько советских солдат.

Прибежал фельдшер со шприцем, сделали укол, и Саид стал говорить все тише и тише.

Кравченко смотрел на лицо молодого солдата и думал о том, что этому парню пришлось пережить, перенести. Какой же сильный у него характер.

— У меня вертолет, — повернулся он к доктору. — Давайте грузить парня в госпиталь, в Кабул.

— Замечательно! Это его спасет! Здесь я что смогу…

— Собирайте, грузите, вылетаем! — решительно приказал подполковник и вышел из палаты с Ерофеевым. — Мне нужна связь.

Глава 8

В штабе 40-й армии шли последние приготовления. Командовать наземной операцией назначили командира дивизии полковника Дериглазова. Экстренно началась переброска десантного полка и разведбата из Баграма и двух мотострелковых полков из Кабула. Полковник поколдовал над картами еще раз, выслушал разведчиков, выслушал Кравченко, который хорошо знал этот район и имел сведения из первых рук от выжившего рядового Азизова. Командование армии приняло решение высадить вертолетами десант в районе кишлака Дехмикини, а со стороны Рухи выдвинуть колонну бронетехники.

— Кишлак надо блокировать в обязательном порядке, — настаивал капитан Воротин. — Если Азизов ничего не напутал, то их вели именно через Дехмикини, значит, там есть кратчайший путь, по которому «духи» подтянут силы. Этот кишлак узловой во всей операции. Прикроете нас с этой стороны, и мы по хребтам пройдем дальше и собьем все заслоны. Зажмем с двух сторон, и «духам» деваться будет некуда.

— Не забывайте, что там могут действительно находиться серьезные склады вооружения и боеприпасов, — напомнил Дериглазов. — А это может означать и усиленную охрану, и множество замаскированных огневых точек. Если мы отработаем по этому району авиацией, результат будет минимальный, а Ахмад Шах сразу поймет общее направление нашей операции. Только неожиданность, и только рывок вперед.

— И помните, товарищи офицеры, — добавил Кравченко. — Там могут находиться наши пленные ребята. Завязнем на подходе, не прорвемся сразу, и они всех уничтожат.

— Вы говорили, что там работали «Врачи без границ», — напомнил Воротин. — И они хотели помочь.

— Да, Азизов рассказывал, что общался с врачами, — подтвердил подполковник. — Врач Легран и медсестра Мишель. Они, как он утверждает, договаривались с моджахедами о том, чтобы вывезти пленных советских солдат в другой лагерь, ближе к границе с Пакистаном. Я в разведотдел доложил об этом. Возможно, смогут найти этот лагерь, найти этих французов или швейцарцев, не знаю, кто они точно. Но через их главный офис в Пешаваре эту группу найти можно. И этим уже занимаются.

12 июля группа из десяти вертолетов с десантом на борту вышла из Барака. Огонь со стороны моджахедов был такой плотный, что на узком участке в районе кишлака Дехмикини удалось посадить только четыре вертолета. Остальные снова вернулись на аэродром. Десантники зачищали район, занимали позиции и ждали приказа. Ясно, что высадившихся сил для развития полноценного наступления не хватит. Ахмад Шах предвидел действия советских войск и смог организовать оборону максимально эффективно, применительно к рельефу местности.

Но ждать было нельзя, нельзя было терять инициативы, и Дериглазов приказал выдвигаться к двум мостам через Панджшер. Если ночью удастся переправиться на другой берег, то штурмовые подразделения выйдут к склонам горного хребта и закрепятся там. И в первую же ночь разведрота и мотострелковая рота вышли к мостам. Не поднимая шума, штурмовые группы стали выдвигаться к мосту, не встречая сопротивления. Казалось, что удача была на стороне советских солдат, но тут выяснилось, что мосты взорваны. Хотелось кусать локти из-за потери времени, но делать нечего. Полковник Дериглазов решил действовать наверняка — пока инициатива в твоих руках, ты еще можешь навязывать бой в удобном для тебя темпе и маневрировать имеющимися силами.

Огонь был страшный, но, несмотря на это, на следующий день весь личный состав, кроме одной роты прикрытия и управления батальона вертолетами, спешно, на глазах «духов», перекинули к подножию горы Дидак. Буквально с ходу, с вертолетов штурмовые подразделения вышли на склоны горы, уничтожая одну за другой огневые точки и узлы обороны моджахедов. Сверху, параллельно, по хребту пробивались разведподразделения.

Развитие атаки было неожиданным для душманов. Они сразу почувствовали серьезность намерений шурави, получили представление о задействованных силах. К тому же 4-я и 5-я мотострелковые роты 2-го батальона стали довольно успешно продвигаться к самому кишлаку Дехмикини. Последовали доклады от командиров подразделений о том, что душманы разбегаются. Усилив напор, удалось довольно быстро блокировать район десантирования. Снова пошли вертолеты огневой поддержки, затем транспортные вертолеты стали высаживать остальные силы двух мотострелковых полков.

Расчет оправдался. Если бы Дериглазов стал ждать ввода всех своих сил в наступление, он бы упустил удобный момент, потерял бы инициативу и потери были бы огромными.

Солнце еще стояло высоко, а десантники уже рвались к самому кишлаку. Грохот стрельбы разносился эхом от одной стороны ущелья до другой, пыль, поднятая разрывами, поднималась высоко в воздух, порой мешая обзору. «Духи» отступали, отстреливались, бросали вооружение. Удар разведроты во фланг обороны, и вскоре последний моджахед покинул кишлак. Дехмикини был захвачен.

Отступавшие душманы стягивались к подножию горы Модабай.

— Там у них должны быть скалы, там много пещер, — говорил по рации Дериглазов командирам подразделений.

Через пару часов командиры батальонов подтвердили наличие пещер, больших складов вооружения, боеприпасов, снаряжения и провизии. Теперь бой шел отдельными очагами. То здесь, то там моджахеды пытались закрепиться, но их сбивали, и они уходили дальше по ущелью. Перед солдатами и офицерами предстали оборудованные базы, большие склады, где были обнаружены несколько горных орудий, крупнокалиберные пулеметы ДШК, а еще много ковров, настеленных прямо на гранит в жилых помещениях. Стало ясно, что не зря душманы так цеплялись за этот район. Дериглазов доложил в штаб армии о находках генералу Дубынину, замещавшему временно командующего.

— Виктор Петрович, это осиное гнездо какое-то. Гора все испещрена пещерами, и все почти использовались.

— Ты смотри там внимательнее, — ответил Дубынин. — Могут оказаться какие-нибудь ходы, не ударили бы тебе потом в спину. Ловушки всякие возможны. Прочеши ущелье хорошенько, чтобы быть уверенным, что «в спину не надует».

Дериглазов осмотрелся и отдал команду:

— Первому батальону прочесать ущелье, разведроте — склоны и гору!

Взводного лейтенанта Букина капитан Воротин уважал, несмотря на то, что тот был молод и неопытен. И было за что.

Лешка Букин после школы тайком от отца поступил в Рязанское десантное. Его отец, генерал-майор Букин, узнал об этом только тогда, когда ему позвонил его давний приятель и сослуживец и поинтересовался, не букинский ли отпрыск примеряет сейчас в казарме «тельник».