Помоги проекту - поделись книгой:
ГРОМКАЯ ТИШИНА
Сборник
ПРЕДИСЛОВИЕ
Афганистан… Страна древней истории, неоднократно демонстрировавшая миру пример мужественной героической борьбы с иноземными захватчиками. Ближайший сосед Советского Союза. Общая граница наших государств составляет около 2,5 тысячи километров. Неудивительно поэтому, что на протяжении истории наши страны имели много точек соприкосновения.
Советская Россия была первым в мире государством, признавшим независимый Афганистан во главе с правительством Амануллы-хана. Афганистан, в свою очередь, первым признал Страну Советов. У истоков дружбы наших народов стоял великий Ленин. В феврале 1921 года был заключен межгосударственный договор «О дружбе» между Советской Россией и Афганистаном. И надо отметить, что обе страны на протяжении всех последующих лет были верны друг другу и ни разу не нарушили этого договора.
Советский народ горячо приветствовал Национально-демократическую революцию в Афганистане и ее победу 27 апреля 1978 года. Братские отношения между СССР и ДРА развивались и крепли. В декабре 1978 года был подписан новый советско-афганский договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. Он включил в себя все самые существенные стороны взаимоотношений двух государств — политическую, культурную, экономическую, оборонную. С этого времени двусторонние советско-афганские связи стали особенно плодотворными. Как гласит пуштунская пословица, «братство по духу крепче братства по крови».
Тяжелое наследство получила Народно-демократическая партия Афганистана и народное правительство Республики Афганистан от предыдущих правителей страны: почти поголовная неграмотность населения, разваленная экономика, отсталое сельское хозяйство. Сложность обстановки усугублялась еще и тем, что в сентябре 1979 года власть узурпировал X. Амин, который тут же повел политику дискредитации революции: многие прогрессивные и политические деятели были подвергнуты репрессиям, активизировались контрреволюционные силы. Революция оказалась в опасности. И тогда в ответ на неоднократные просьбы правительства ДРА, выполняя свой интернациональный долг, Советский Союз пришел на помощь Афганистану, введя ограниченный контингент своих войск.
Этот акт вызвал враждебную реакцию империалистических сил во главе с Соединенными Штатами Америки. Империализм не пожалел ни сил, ни средств для активной поддержки афганской контрреволюции, которая развернула ожесточенную борьбу против Народно-демократической партии и народного правительства Республики Афганистан.
Много лет идет в Афганистане братоубийственная кровопролитная война. Много лет реакционные силы внутри и вне страны не дают афганцам, которых еще Ф. Энгельс характеризовал как «храбрый, энергичный и свободолюбивый народ», самим решать свои проблемы и идти вперед по избранному пути независимости и неприсоединения.
Не желая, чтобы и дальше проливалась кровь народа, правительство РА провозгласило программу национального примирения, которая стала реальной основой стабилизации обстановки. В то время, как правительство РА прилагало все силы для политического урегулирования конфликта вокруг Афганистана, реакция не прекращала подрывную работу против народного правительства и афганского народа.
Но уже действовало новое советское и афганское внешнеполитическое мышление. Оно пробивало себе дорогу через сомнения и политическое бессилие, через горы клеветы и лжи, через идеологические и военные препятствия. Впереди была Женева.
14 апреля 1988 года состоялся торжественный акт подписания женевских соглашений по Афганистану. Они в принципиальном плане решают главный вопрос афганской ситуации — прекращение вооруженного и иного вмешательства в дела Афганистана извне. Мы взяли на себя обязательство о начале вывода наших войск из Афганистана 15 мая 1988 года. День в день первые колонны советских войск начали марш к Государственной границе СССР — РА.
К сожалению, провокации против Афганистана не прекращаются. Осуществляются массированные поставки современных вооружений бандам душманов, продолжается подготовка и заброс боевых и террористических групп из-за границы, создаются всевозможные препятствия возвращению беженцев, по восемнадцать часов в сутки призывают к свержению народной власти враждебные радиоголоса.
Веками мечтал афганский народ о прекрасном будущем. Великий поэт Джами, который жил пять столетий назад, мечтал о стране, где не будет бедных и богатых, не будет раздора и вражды, где все будут равны, дружны и счастливы.
Однако военные громы все еще грохочут над горами и кишлаками Афганистана. Стонет земля. Многие сыны и дочери свободолюбивого народа понимают: новое не рождается без испытаний и великих потрясений. Такова железная логика классовой борьбы. Но что важно отметить — честного афганца не точит червь сомнения. Под ним крепкая земля, а не зыбкое болото. Он верит в светлое будущее своей многострадальной родины, а родина верит в него. Ему светит неугасимый факел революции. Чувство социального оптимизма в нем выше злопыхательства врагов и пуль душманов. Ветры истории дуют в паруса тех, кто поверил в народную революцию и в свое народное отечество.
Большое достижение революции в том, что лучшие представители творческой интеллигенции Афганистана находятся вместе со своим народом. Они готовы защищать свое отечество, потому что искренне любят свой народ и свою родину. Великий просветитель афганского народа Махмуд Тарзи говорил: «Любить родину — это значит закрыть своей грудью, как щитом, каждый камень, каждую скалу своей страны, это значит жертвовать жизнью за пядь родной земли, это значит принять на себя любое бедствие во имя прогресса и возвышения отчизны».
Именно так работают сегодня представители новой афганской литературы — литературы, рожденной Апрельской революцией. Эта литература — народная, ибо она создается для народа и главным героем ее является народ. Сегодня в Афганистане появился ряд произведений, в которых ярко отражается современная действительность со всеми ее сложностями и противоречиями. Эта передовая литература принимает активное участие в революционных преобразованиях. Она стремится глубже вникнуть в причины происходящих социальных, национальных, психологических процессов, а также в суть политики национального примирения. Талантливые произведения Сулеймана Лаика, Барека Шафии, Асадуллы Хабиба, Акрама Усмана, Гуляма Дастагира Панджшери, Васефа Бахтари, Абдуллы Наиби, Рахнаварда Зарьяба, Кадира Хабиба, Бабрака Арганда пользуются большой популярностью у афганских читателей.
Ассоциация писателей Афганистана — первое в истории страны всеафганское объединение писателей — приняла письмо-обращение к афганским писателям, которые по тем или иным причинам оказались на чужбине. Это взволнованный призыв к коллегам вернуться на родину, чтобы горячим писательским словом способствовать прекращению бессмысленной братоубийственной войны, навязанной афганскому народу.
Залогом успешного развития современной афганской литературы является тесная дружба и сотрудничество между советскими и афганскими писателями. Писательские организации СССР и Афганистана установили прочные связи. Многие советские писатели побывали в ДРА после Апрельской революции, явились непосредственными свидетелями последствий контрреволюционной деятельности врагов афганского народа, побывали на местах боевых действий, убедились в отваге и героизме афганских воинов — защитников революции, видели, как, не жалея сил, сражаются за свободу афганского народа воины-интернационалисты из ограниченного контингента советских войск. В Афганистане нашли советские писатели героев своих произведений.
Хочется назвать имена советских поэтов — авторов стихов и поэм об Афганистане — таких, как Фазу Алиева, Людмила Шипахина, Дмитро Павлычко, Анатолий Гречаников, Андрей Дементьев. О героической борьбе афганского народа написано много очерков и статей. Тема дружбы советского и афганского народов, бескорыстной помощи Афганистану советских воинов-интернационалистов стала ведущей в творчестве ряда советских прозаиков.
В настоящей книге, предлагаемой вниманию читателей, собраны произведения, написанные, так сказать, по горячим следам событий.
В романе К. Селихова «Необъявленная война» рассказывается о нелегкой работе афганского разведчика, верного сына своего народа. Недюжинная сила духа позволяет ему преодолевать все трудности и срывать коварные замыслы врагов, несущие смерть мирным жителям.
Повести А. Проханова «Светлей лазури», В. Поволяева «Время „Ч“», В. Мельникова «Подкрепления не будет…» рассказывают об афганских буднях. Афганские и советские воины вместе охраняют порученные им объекты. Из картин о солдатской жизни вырисовываются образы обыкновенных, казалось бы, ничем не выдающихся людей — воинов. Однако осознание своего долга делает этих людей несгибаемыми, готовыми в минуту опасности на ратный подвиг.
«Афганский дневник» — совместный труд писателей Ю. Верченко, К. Селихова и В. Поволяева. Этот дневник ведет нас по сегодняшнему Афганистану, показывая трудности революционных преобразований в условиях необъявленной войны. С авторами дневника читатель побывает в афганских провинциях, познакомится с руководителями Народно-демократической партии Афганистана и членами афганского правительства, с рядовыми бойцами афганской армии, тружениками Афганистана, воинами из ограниченного контингента советских войск. Читатель выслушает исповеди раскаявшихся душманов, перешедших на сторону народной власти и стремящихся искупить свою вину перед народом. Познакомится и с открытыми врагами, которые, попав в руки правосудия, хитрят, изворачиваются, не испытывая никаких угрызений совести за учиненные ими зверства. Читатель увидит быт афганцев, узнает о деятельности прогрессивных деятелей ислама, стремящихся внести свой вклад в построение новой жизни для афганского народа.
Логическим завершением повествования является отрывок из романа К. Селихова «Моя боль», в котором говорится о политике национального примирения.
Главным героем сборника, предлагаемого вниманию читателей, является братство советского и афганского народов, скрепленное кровью сыновей Советского Союза и Афганистана, окрепшее в боях за революцию, за светлое будущее афганского народа. Чужого горя не бывает — так можно сформулировать лейтмотив этой книги. Мир на Земле зависит от мира в каждом регионе планеты, в каждой стране и бороться за него необходимо с полной ответственностью и отдачей сил в каждой точке земного шара.
Книга обращена в первую очередь к молодому читателю, к тому, кто служит в армии или на флоте, кто собирается на воинскую службу, кто закончил ее.
Мне приходилось встречаться с нашими воинами, служащими в Афганистане, в самых разных обстоятельствах. И всегда восхищало в каждом — преданность Родине и военной присяге, развитое чувство интернационализма, спокойная мудрость солдата, знающего цену жизни и победы. В докладе «О ходе реализации решений XXVII съезда КПСС и задачах по углублению перестройки» М. С. Горбачев, говоря об Афганистане, отметил: «С трибуны нашей партийной конференции от имени партии и народа позвольте еще раз выразить глубокую признательность солдатам и офицерам, гражданским специалистам — всем, чьей судьбы коснулась и кого опалила эта война». Делегаты XIX Всесоюзной партийной конференции, отдавая должное солдатскому подвигу на земле Афганистана, встретили эти слова дружными аплодисментами.
Советский солдат всегда олицетворял собой мужество, силу духа, порядочность, дисциплинированность, стремление прийти на помощь товарищу, выручить в беде, стать грудью против врага. Солдат действительно у нас имя знаменитое: так называют и первейшего генерала, и последнего в шеренге рядового. Советского солдата и в годы войны, и в мирное время всегда отличало высокое чувство ответственности за судьбу Родины и человечества. Он, как никто другой, может подняться над обыденностью личной жизни и, присягнув однажды верной клятвой Отечеству, взять на свои крепкие плечи судьбу всеобщего мира.
Думается, что предлагаемая читателю книга поможет каждому мужественно отстаивать свои убеждения, добавит солдату и офицеру внутреннего достоинства, каждого юношу заставит пристальнее посмотреть на себя и задать себе вопрос: довольна ли мною Родина?
Верность военной присяге, сознание необходимости крепкой дисциплины, святого воинского братства и товарищества, патриотизм, интернационализм — основная тема книги — должны жить в каждом воине, как имя матери, Родины, взрастивших нас. Ратную службу медом не назовешь. Армия — маленький, но, пожалуй, самый ответственный и очень трудный отрезок молодости. В тысячу раз он труднее, если приходится на войну. Но надо пройти его с гордо поднятой головой, чтобы уважение к этому периоду жизни осталось на всю дальнейшую жизнь.
Созидательные планы советского народа, курс на перестройку всех сфер общественной жизни, мирные инициативы нашего государства, новое мышление, в том числе внешнеполитическое, не уменьшают раздражения в империалистических кругах. Международная реакция, верная себе, не отказывается от политики силового давления, изыскивает новые возможности для провокаций, пытается сломать военный паритет. В этих условиях наша приверженность делу мира сочетается с неустанной заботой Коммунистической партии и Советского правительства об обеспечении безопасности страны, ее союзников и друзей.
Всемерное повышение боевой готовности, воспитание воинов армии и флота в духе бдительности и решимости стойко и мужественно защищать великие завоевания Октября является важнейшей задачей, поставленной партией перед Вооруженными Силами.
Наши Вооруженные Силы сегодня, как никогда, тесно сплочены вокруг Коммунистической партии Советского Союза. Идеалы партии и Октября вооружают нас целеустремленностью, жаждой новых решений и действий во имя дальнейшего могущества Родины и социализма, боевой готовности войск и сил флота. Ни у кого не должно быть сомнений в способности Вооруженных Сил СССР защищать страну. Бдительности, мужеству, отваге учит книга, предлагаемая читателю.
СВЕТЛЕЙ ЛАЗУРИ
Это было. Но осталась не память, а память о памяти. Отдаленное, многократно ослабленное отражение и эхо. И нужно долго, по косвенным признакам, по малым оставшимся метинам, по слабым отпечаткам в душе восстанавливать это прошлое. Собирать воедино тот звук. Улавливать рассеянный свет. Слой за слоем снимать поздние грубые росписи. Чтобы под слоем многократных побелок, под пластами чужих малеваний вдруг открылась тончайшая фреска. Из прозрачных воздушных фигур, из ликов и нимбов. Возникло лучистое пространство и время. Зазвучали чуть слышные звуки. Колыхнулся легчайший полог. И за пологом — синева ночного стекла, московский ночной снегопад. Колышется под ветром фонарь. Торопится в переулке запоздалый прохожий. И за дверью, где тонкая щель, — голоса. Рокочущий, приглушенный — отца. Взволнованный, из дыханий и тихого смеха — матери. Шелестящий, с сухим дребезжанием, как надколотая чашка в буфете — бабушки. Гудящий и сиплый — деда. Их речи, их смешки, воздыхания — о нем. Он это знает. И так сладко засыпать среди них, любящих, заслоняющих его от всех бед и напастей. В синей московской метели кто-то смотрит на него из-за снега, терпеливый, безмолвный. А он, накрывшись до подбородка одеялом, знает: впереди, в нарастающем времени, притаилось непременное, ему предначертанное чудо. И вся его жизнь, каждый день, каждый час — есть приближение к этому чуду. О чуде — родные голоса за стеной. О чуде — фонарь в снегопаде. О чуде — два хрустальных мерцающих куба в чернильнице. Оно впереди, для него. И оно непременно случится…
…Командир батальона поднимался по вечернему остывающему ущелью. Трасса, пустая и синяя, хранила гул и запахи прошедших за день колонн. БТР рокотал, срывая углами брони тугие воздушные струи. Автоматчики подставляли свои тела встречному ветру, наслаждаясь прохладой, запахами каменных круч, горных вод, невидимых малых растений, оживших на вечерних откосах.
Пахнуло вонью сожженной резины. Нависшая над трассой скала была в жирной бархатной копоти. За обочиной, сброшенный к самой реке, лежал наливник, седой, изъеденный огнем, с расплющенными цистернами. Река бежала зеленая, пенистая. Автоматчики повернули лица к вершине розовеющей горы, похожей на зажженный светильник.
— «Двести шестой»! Я — «Гора-два»!.. Обстановка в районе поста нормальная!.. — донеслось в наушниках с проплывавшей мимо вершины.
Комбат стянул с себя танковый шлем. Волосы поднялись, встали дыбом. Голова остывала. Отпускали боль, непрерывные, измельченные вибрацией мысли, множество промелькнувших за день лиц. Военных водителей за толстыми лобовыми стеклами. Трубопроводчиков, перепачканных соляркой и сажей. Солдат с придорожных постов в бронежилетах и касках. Шоферов-афганцев, горбоносых, в чалмах, проводивших по трассе высокие, похожие на колымаги машины. Их лица покидали комбата, оставались сзади, на трассе. Опустив ноги в люк, привалившись к стволу пулемета, он чувствовал, как выдирается из круч, поворотов, из бетонных, на опорных столбах, галерей его душа, как он обретает дыхание, зрение, ровное биение сердца. Захотелось расстегнуть на груди китель, открыться прохладе, зеленоватому гаснущему небу. Но грудь его стягивал «лифчик» с боекомплектом, ремень портупеи и рации, и он лишь повел плечами, переложив АКС справа налево от люка, уперев цевьем в скобу.
Майор Глушков, командир мотострелкового батальона, охранявшего ущелье Саланг, возвращался после дневных трудов в свое малое жилище на перевале. Сквозь вершину хребта был пробит прямоугольный туннель. Сквозь него проходила трасса. От Хайратона, от рыжей амударьинской воды, по красноватым пескам пустыни, по горбатым душным предгорьям, к перевалу, к обветренным скалам, где лежали языки нерастаявшего пыльного снега. После туннеля ниспадала вниз, по ущелью Саланг, вдоль гремящей пенной реки, крохотных, словно осами склеенных кишлаков, к зеленой долине. К полям и садам Чарикара, к бурому глинобитному скопищу плосковерхих жилищ и дувалов, к лазурным главкам мечетей. Разветвлялась к Кабулу, к его мазарам и рынкам. К Джелалабаду, к его апельсиновым рощам. К пакистанской границе, в Хайберский проход, в расступившиеся створы хребтов, уходила в Пакистан, к Пешавару. И дальше, дальше, к самым «теплым морям». Так бежала бетонная трасса. Залитый бетоном старинный тракт, все долгие тысячи лет пропускавший сквозь себя караваны шелка и хлопка, груженных лазуритом верблюдов, муллов с корзинами хны, боевых слонов с балдахинами царей и воителей, пешее и конное войско.
Этот древний восточный путь на отрезке ущелья Саланг охранял батальон майора. Бетонку, мосты, две нитки трубопровода, качавшего керосин и солярку, колонны проезжих машин. Весь год, что служил здесь майор, душманы нападали на трассу. Обгорелые скалы и пропасти — метины боев и засад.
— «Двести шестой»!.. Я — «Эдельвейс»!.. Вижу, как вы идете!.. Обстановка в районе поста нормальная!..
БТР взбегал в высоту, в надвигавшийся сумрак и холод, в меркнувшее пустынное небо, где вот-вот загорится, влажно забелеет звезда. Оставлял за кормой глубокую, нагретую за день долину, вечерние дымы очагов, крестьянские поля и наделы, где желтела на токах выбитая цепами мякина.
— «Двести шестой»!.. Я — «Гиацинт»!..
Прошумела на высокой обочине, над головой майора, Святая могила. Прошелестела зелеными лоскутьями, поднятыми на кривых суках. Словно корабль с разорванными парусами. В камнях покоились кости муллы. Сюда, на вершину, приходили из кишлаков богомольцы. Здесь, у могилы, молились шоферы-афганцы, начинавшие спуск в долину. Вымаливали у святого благополучный путь. Целый год, что служил здесь майор, безвестный мулла тянул к нему свои темные суковатые руки, шумящие зеленые флаги.
Они подкатили к туннелю, к бетонированной четырехгранной дыре, темневшей в сумрачном склоне. БТР замедлил движение. Другой БТР, заслонивший портал туннеля, выставил свои ромбы, стволы, стеклянные глазницы прожекторов. Часовой в бронежилете и каске шагнул от колючего передвижного «ежа». Грозно окликнул майора:
— Пропуск!..
— Миномет! — ответил майор.
Солдат был знакомый, из его батальона. Знал своего командира. И это действо с пропуском, повторяемое ежедневно, должно было внушить командиру, что служба идет нормально, на ночь туннель закупорен, вся трасса от вершин до долины перекрыта постами, шлагбаумами. Ни единая шальная машина, ни мул, ни верблюд не минуют охранение. Только выйдет на пустынный бетон пугливый шакал, принюхиваясь к слабым запахам шин. Скользнет в темноте душман из распадка в распадок, пронося автомат и взрывчатку. Исчезнет под туманными звездами.
Туннель гудел, многократно усиливая вой двигателя. Мигал редкими тусклыми лампами. Гнал холодный колючий сквозняк. Майор чувствовал, как мерзнут и сжимаются мускулы, как ежатся в сквозняке автоматчики. Туннель был гулкий, грозный, угрюмый. Был частью его, Глушкова, жизни. Был пробит сквозь него самого. Словно сквозь его грудную клетку и ребра катили колонны машин, выбрасывали едкие газы, проволакивали тяжкие грузы. Арматуру, цемент и пшеницу. Топливо, снаряды и мины… Шли КамАЗы и красные «татры», «мерседесы» и «форды», бронетранспортеры и танки. Туннель часто снился майору: он идет по нему, под тусклым свечением ламп, и что-то слепое, огромное, заполняя собой весь желоб, с воем настигает его.
Они миновали туннель, подкатили к жилью. Здесь работали дизели. Размещался афганский взвод. Жили мотострелки. Тут же, рядом со штабом, разместился комбат.
— Отдыхайте, спасибо за службу! — Он спрыгнул, прихватывая автомат, вглядываясь в темных, похожих на изваяния солдат. — Завтра к шести за мной!.. Евдокимов, отмой хорошенько лицо, а то оно у тебя ночи чернее, понял?
— Так точно, — ответил Евдокимов, днем помогавший трубопроводчикам, измазанный сажей и копотью. — Если отмоется…
— Товарищ майор, возьмите! — Водитель, маленький ловкий Нерода, светлевший в сумерках белесой головой, протягивал что-то майору.
— Ах да, спасибо! — Он принял планшет с командирскими картами. — Завтра в шесть у порога!
Поднимался по лестнице, видя красный хвостовой огонь отъезжающего транспортера…
…Много позже, когда кончилось детство и это бессознательное целостное и чудесное время удалилось настолько, что возникла возможность его разглядеть, он вдруг понял: среди игр, развлечений, нарастающего предчувствия чуда его детство было неусыпным страхом за близких, за их жизнь. Он знал почти с младенческих дней, или сразу же после них, не из книг и рассказов, а из темной, присутствующей в нем сердцевины, откуда тянули слабые мучительные сквознячки, знал, что его дорогие и близкие когда-нибудь непременно умрут и оставят его одного. И его взрастание, непрерывное открытие жизни было тайным ожиданием их ухода, страхом и мукой за них. Эти дующие в душе сквознячки проникали в забавы и игры, в предчувствие и ожидание чуда. Так в накаленной печи силой огня и света обжигается драгоценный сосуд, скрепляется в цветах и узорах вещество тончайших стенок. Но незримое ледяное дыхание проникает в стенки сосуда, откладывается в них незаметными неслышными трещинками. Сокрытым от глаз узором. Кромками будущих черепов.
Его родовое чувство, знание о бабках-прабабках, о исчезнувшей безымянной родне было знанием о спрессованном, переставшем двигаться времени, о плоском, потерявшем объем пространстве. О фреске, с которой, окруженные нимбами, смотрят лица усопшей родни. А те, кто еще живет, — бабушка, дед, отец — скоро уйдут в эту стену. Оденутся в бесцветные ризы. Станут следить за ним из стены одинаковыми большими глазами…
…В жилище, куда он вошел, было натоплено. Пахло дымом. Горела яркая лампа. Освещала стол с полевым телефоном, железную койку, застеленную жестким одеялом. И другую, с которой, морщась, беззвучно охая, поднимался замполит Коновалов.
— Лежи! — кивнул ему Глушков, проходя к своему ложу, ставя в головах автомат, вяло, привычным движением стягивая «лифчик» с боекомплектом. — Все болит?
— Болит, — ответил Коновалов, держась за живот, сгибаясь и жалобно морщась. — Вроде днем ничего, пока в делах и на нервах. А к вечеру, чуть прилег, и начнет, и схватит!
— Потому что на нервах!.. Съездил бы ты в медбат. До язвы себя доведешь!
— Съезжу, когда начштаба вернется. Еще дней десять в Черном море поплавает, и к нам обратно, черноморскую соль на Саланге смывать. Вот тогда и покажусь в медбат. А то ведь ты один разорвешься — по трассе носиться.
— Разорвусь, — согласился майор, подходя к рукомойнику, афганскому, склепанному из меди сосуду, испускавшему тонкую струйку. Долго, медленно мыл ладони, перепачканные окалиной, смазкой, едкой пылью дороги.
Начштаба был в отпуске. Его отсутствие чувствовалось в батальоне увеличением нагрузок на него, комбата, и замполита, все дни проводивших в ротах.
Майор, покачивая медный умывальник, подумал: замполит явился на Саланг румяный и свежий. Искрился радушием и весельем, в избытке сил и здоровья. За год незаметно, день ото дня, исчезал с его щек румянец, покидало веселье. Словно черный квадратный туннель выдувал своим сквозняком его свежесть и силу. Дымные грузовые колонны уносили на своих бортовинах блеск его глаз, пунцовую мягкость губ, счастливый легкомысленный смех. Коновалов был худой, потемневший, из костей, желваков, сухожилий, с непрерывной тревогой в глазах, вращавшихся в запавших глазницах. Мгновенно проворачивались, озирая окрестные кручи, — не мелькнет ли отсвет ствола, не вспыхнет ли бледный выстрел.
Трасса проходила и сквозь него, замполита. Проталкивала свою сталь и бетон. Сокращалась, взбухала судорогой, когда горели машины и в заторах копилась техника, и вновь обретала пластичность, когда разгребали завалы, колонны гибко и длинно вписывались в повороты и дуги. Его ноющая боль в животе была болью и мукой трассы.
— Как наверху, все нормально? — Комбат сел на кровать, продавливая скрипнувшие пружины. Расшнуровывал пыльные ботинки, расстегивал и стягивал китель. Голый, босой, сутуло сидел, расслабив мускулы, чувствуя, как звучит в них усталость — вибрация двигателя, хрипы и бульканья рации, шум проносившихся грузовиков. Слабо ломило в висках. Здесь, наверху, у туннеля, сказывались перепады давления. Оживала контузия. Он хуже слышал. И казалось, начинал краснеть и пульсировать рубец на ноге, нанесенный осколком гранаты. — Все у тебя здесь нормально?
— Выходил на связь «четыреста третий». Предупредил — завтра в батальон прибывает проверка. Какой-то полковник из Москвы. Просил подослать две «коробки» для сопровождения. Я выделил из третьей роты.
— Что за проверка?
— Точно не понял. По вопросам быта, питания.
— Две «коробки» многовато. Оголим третью роту. Мог бы и одной обойтись… Что еще?
— Да вот сейчас написал письмо матери Сенцова. Тяжелое это дело, самое тяжелое! Никак не привыкну. Лучше сам сто раз в бой пойду, чем эти письма писать! Не могу! Никак не привыкну!
— В отпуск поеду, зайду к ней. Сенцов-то был из Москвы. Все говорил: «Товарищ майор, встретимся в Москве, домой вас к себе приглашу, с матерью познакомлю»… Вот и зайду, познакомлюсь…
— Самое больное эти письмо писать! Лучше сто раз под пули!
— Что еще?
— Наградные я подготовил. Подпишешь. Завтра отошлем к «четыреста третьему». Он говорит — не скупитесь! Для солдат не скупитесь!.. Правильно, я тоже считаю: кто на Саланге год прослужил, тот обязательно награду заслужит. Мы и не скупимся, ведь так?
— Внеси Евдокимова в списки. Он сегодня с «трубачами» на пожаре работал. Весь опалился. Я его спрашиваю: «Ты что, Евдокимов, в огне не горишь?» А он мне: «Горю, товарищ майор, только дыма не видно»… Внеси его обязательно… Что еще?
— Был у Клименко в роте. Прапорщик ко мне подходил. На ротного жаловался. Говорит, не сработались. Дескать, жить не дает. Просил о переводе в третью роту. Там старшина заменяется. На его место просился.
— Мало ли что он просился! Может, он в Сочи попросится?! Может, он на курорт попросится? Пусть служит, где служит!.. Ротный ему не понравился! Клименко ему не понравился!.. Спрашивает строго, вот и не нравится! Еще строже надо! Я с ним сам потолкую!.. Что у Клименко с движком? Опять бэтээр на простое? Пусть новый движок присылают, сами поставим. Не будем в ремонтно-восстановительный батальон гонять!
— Движок на подходе. Может, завтра пришлют.
— Поставим его сами по-быстренькому!.. Что еще?
— Дирижер Файко со своим оркестром грозился завтра приехать. По ротам концерты давать.
— Это неплохо. Пусть подудят, поиграют.
— Да вот же, главная новость! Швейную машину сюда наверх получили! У солдат и поставили. Они ее быстренько наладили и весь день строчили. Завтра можем и мы. Я видел, у тебя маскхалат разодрался!
— Да ну! Машина! Ну здорово! — обрадовался вдруг майор. — Завтра свою фрачную пару простегаю!.. И вообще, замполит! Ты почему мне сегодня баню не истопил? Весь день в дыму, в чаду! Как вобла провялился! Думаю, наверх подымусь, мне замполит баню готовит! А ты — ничего! Где же праздник? Где веселье? — Майор воздел руки, призывая в свидетели темное, расплывшееся на потолке пятно.
— Ладно, завтра сделаем баню. Будет тебе праздник, веселье! — Замполит улыбнулся устало, и этот обмен улыбками был обменом энергиями. Более сильный, комбат делился с более слабым. Давал ему глоток своей силы. До поры до времени, когда сам, ослабев, начнет задыхаться и получит назад свой глоток.
— Вот что, — сказал комбат, — завтра, я тебя прошу, побывай-ка в роте Сергеева. Посмотри, поработай с людьми. В его роту прибыло пополнение, новички, необстрелянные. И сам он, ты знаешь, еще не больно уверен в себе. После той заварухи у Самиды. Не совсем он правильно себя там повел. Я его попридерживаю. Ничего ему тогда не сказал, пусть оглядится, привыкнет. А ты поживи у них пару деньков, поработай!
— Конечно. Я и сам собирался. У него часть новых людей. Взводный новый. Старшина сменяется. Да и сам он три недели. Не срок!
— Так что ты давай, поработай!
Это были их обычные, не имевшие скончания разговоры. Батальон разбросал вдоль трассы свои посты, охранения. Угнездился у обочин бетонки. Сложил из камней малые придорожные крепости. Оседлал вершины окрестных гор. Был огромной непрерывной заботой. Был хозяйством. Был воюющим коллективом людей. Сочетанием человеческих судеб, характеров, болей, страстей, в которых он, командир, имел свое место. Был частью своего батальона, с собственной болью, судьбой.
Он вытянулся на одеяле, касаясь макушкой холодных прутьев кровати, чувствуя пальцами ног другую, нагретую печкой спинку. Лежал, сжатый металлом. Легкий, пробежавший от темени к пальцам разряд породил в нем головокружение. Ему показалось, что он сам превратился в Саланг, вытянулся по ущелью, касаясь затылком голых холодных вершин, а ногами — зеленой курчавой долины. Он человек-ущелье. По нему, изгибаясь, проходила дорога. По нему вдоль тела бежала и бурлила река. Лежали две светлых трубы, пропуская керосин и солярку. Высились кручи с постами, с глинобитной чередой кишлаков. В нем, под ребрами, мешая дышать, застряли остовы убитых машин. Как малые зарубки и шрамы, виднелись долбленые лунки — места душманских засад с россыпями стреляных гильз. И где-то у горла, у пульсирующей, набухшей артерии, пролегал туннель, свистящий, жесткий и черный.
— Ах как я накупаюсь, наплаваюсь! — тихо произнес замполит.
— Что? — не понял Глушков.
Поделиться книгой: