Помоги проекту - поделись книгой:
Но роза молчала. Она ещё не знала, что красота приходит и уходит. Она ещё была влюблена в себя. А у самовлюблённых эгоистов нет сердца.
— И чем не пара? — подумал шиповник, слушая страстные признания влюблённого лопуха и сочувственно поглядывая на бывшую красавицу.
— Лопух! — подумала роза, качаясь на собственной ветке. — И зачем ты мне нужен такой — колючий и некрасивый?
Но вот пришёл садовник и вырвал лопух с корнем. Роза даже не пожалела неудачного влюблённого. И вдруг кто-то срезал её с куста. И упала роза прямо у большой лужи…
— Фу, какой неаккуратный! — возмутилась она. — Так всю причёску испортить можно…
И посмотрелась в лужу. Но никакой розы не было… На тонкой ветке торчала чья-то маленькая, словно подстриженная, как у солдат, головка…
— Странно? — подумала роза. — А может я и не роза вовсе?
— Роза! — утвердительно прошелестел где-то вверху шиповник.
— Но ведь все говорили, что я так прекрасна!
— А ты сама видела?
— Нет — вздохнула роза…
— Зато была так влюблена!
— В кого?
— В себя! — ответил шиповник. А потому и не видела ничего вокруг.
— А что же там было? — горько воскликнула роза.
— Жизнь! — прогремел где-то совсем высоко могучий дуб. — И любовь!…
Притча о зайцах и капусте
Зайцев загрустил.
— Что с тобой? — спрашивают сослуживцы…
— Ностальгия! — отвечает Зайцев.
— А что это — ностальгия?
— Да разве вы поймёте! — вздохнул Зайцев. И снова загрустил. А грусть, как известно, только обостряет воспоминания…
…Как-то раз Зайцева отправили в командировку. На овощную базу. За капустой. Поехал Зайцев и заблудился. Город большой, а база — одна. Долго плутал и оказался у Зоопарка. Вот где смеху-то было!
Волк, ну, точь в точь, как начальник Зайцева — в клетке! Ему и язык показать можно и нахамить даже! И ничего! Лиса — тоже в клетке! Красота. И бежать от неё никуда не надо…
Ходил Зайцев между клеток и жизни радовался Ещё бы! Всё вышестоящее начальство — за решёткой!
И вдруг видит Зайцев — заяц в клетке. Ну, вылитый он! И так ему за себя обидно стало, что решил он зайчишку этого выпустить. Улучил минутку, раз — и запор долой…
— Выходи, дружище…
— Ты дурак, что ли? — ответил заяц в клетке. — Закрой дверь, сквозит. Что я в твоём лесном хозяйстве не видел. Заботы одни. А здесь.. — мечтательно замолчал заопарковский узник…
— Но там же — свобода! — удивился Зайцев.
— А здесь… — опять мечтательно повторил заяц в клетке.
А что означало это «здесь» Зайцев понял сразу, как только увидел огромную кучу отборных капустных листьев…
На всём готовеньком живёт! И такая взяла Зайцева зависть. А тут ещё бегай — базу ищи. Достань, привези. Привезёшь — другим отдай…
— Нет! — сказал он сам себе. — Хватит, нашли ишака! И прямиком направился в дирекцию Зоопарка.
— Согласен в клетку — заявил он с порога.
— Не тебуются — ответили ему.
— Как? — возмутился Зайцев. — Кому-то можно, а я раз добровольно, значит нельзя?
— Штатной единицы нет! — ответили ему.
— А я подожду!
— Ждите — когда место освободится — ответили ему.
— Когда? — поинтересовался Зайцев.
Пожали плечами.
Пошёл выяснять сам.
— Ты с какого года? — спросил он зайца в клетке.
— А тебе зачем? — спросил тот.
— Надо! — отрезал Зайцев.
— И не надейся — успокаивающе сказал заяц в клетке. — Я этого места полжизни ждал. И ты подожди…
А как же база? — вдруг вспомнил Зайцев, но так не хотелось расставаться с мыслями о халявной жизни…
— Ты вот, что, заяц — уже на выходе из зоопарка крикнул своему сородичу совсем приунывший Зайцев — Если кто ещё придёт занимать очередь на твоё место, скажи им, что я первый…
Деревенские страшилки
Яга
Макаровна, старуха лет девяносто, жила одна-одинёшенька. Не было у неё никогда ни мужа, ни детей. Одна коза Манька, которую когда-то подарил ей бравый прапорщик, первый красавец на деревне Ванька Иванов, как раз перед империалистической войной. Ушёл на фронт и сгинул. А Макаровна, которую в девках Глашей звали, так и осталась одна со своей Манькой в избе на самом отшибе маленькой заброшенной деревни. Всё население давно разъехалось, а изба старухина всё стоит, поросшая мхом да лесом, уже тоже не молодым. На радость бабке приблудился как-то пёс лохматый, да так и остался за харчи бабкины избу сторожить. Кот взялся не весть откуда, чёрный как смоль, с огромными зелёными глазищами. Так и прижился. Только люди за годы прошлые совсем забыли дорогу в ту деревню, а по окрестным дачникам слух прошёл, что живёт у Чёртова лога самая настоящая баба Яга. Почитай, лет двадцать уже при редкой встрече так её все называют. Макаровна не обижается. Если нравятся людям сказки, то и быть по сему.
И так она привыкла к собственному одиночеству и имени, что и сама почти забыла, что и не Яга она вовсе. Жила себе не тужила — капусту солила, картофель растила, травы лесные целебные собирала. Хоть и годы были преклонные, но батюшка с матушкой здоровьем и долголетием не обделили. А про бога бабка и вовсе не вспоминала. Когда уж совсем скучно становилось, с чёртом здешним водилась. Но тот её своими визитами не баловал.
И всё же, как-то по осени, слышит — кусты трещат. Идёт кто-то. По звуку определила — человек идёт, не медведь. И до того Макаровна обрадовал душу живую увидеть, что бросила своё занятие — бочку, которую только-только собралась запаривать под разносолы разные. Схватила метлу и в дом — чистоту перед гостем навести. Надела свой совсем ещё новый дореволюционный платочек и к двери — гостя встречать.
А гость тот тут как тут. Лохматый пёс, отвыкший от чужаков, прямо ошалел на цепи. И не поймёшь то-ли тоже от радости, то ли по своей собачьей злости: ходят тут всякие!
А гость совсем молоденький. Ни дать, ни взять, как Иван, с фронта не вернувшийся. Голубоглазый, светловолосый — как из сказки…
— Здравствуй, бабушка! — сказал гость.
— Здравствуй, мил человек, заходи в избу — гостем будешь…
И только он зашёл в избу, а Макаровна уже и печь свою столетнюю растопила, чтобы гостя попотчевать. А сама давай его выспрашивать.
— А как звать тебя, голубок?
— Иваном.
— По делу ли или без бродишь по местам глухим, безлюдным? Или нужда какая привела?
Парень немного помялся.
— Нужда, бабка.
Старуха тем временем, не отрываясь от беседы, не по годам ловко запустила в печь огромный ухват и проворно выдернула из неё не менее вместительный котёл…
— Да ты говори, милок, что за нужда такая…
— С другом мы. Он там на поляне. Охотились. Промокли. Продрогли — начал гость, видимо, не решаясь на самое главное. Потом, тяжело вздохнув, выпалил как на духу. — А самогона у тебя, бабка, не водится? Заплачу!
— Да к чему мне деньги твои — сказала Макаровна — стены ими что-ли оклеивать? А настоечку я тебе дам — целебную, на потаённых травах выдержанную. Ты погоди только, я во двор выйду — ступу с метлой в дом занесу, а то отсыреет и опять летать не будет…
Пока старухи не было, Иван огляделся по сторонам. Изба выглядела как-то подозрительно мрачно. Грязно-серая печь дышала своим огромным горящим зевом. На стене, где в избах обычно висели Образа, зачем-то красовались огромные кованные цепи. Вдруг что-то мягкое коснулось его руки. Парень вздрогнул и оглянулся. На него с каким-то странным отблеском от печи в зелёных глазах смотрел огромный чёрный кот. Но тут появилась Макаровна, таща огромный бутыль какой-то подозрительно коричневатой жидкости…
— Попробуй, гость дорогой, сама готовила. — И плеснула из бутыля в чашку нечто сразу же наполнившее избу непередаваемым словами запахом. — Да закуси как следует. Крепкая получилась!
Иван, пока не испив старухиного зелья, вспомнил про цепи.
— А что это у тебя на стене, бабуся?
Старуха только рукой махнула. Но потом, не не отрываясь от печи, как бы между прочим сказала:
— Это всё, что от моего братца Кощея осталось. Говорила ему, не лезь не в своё дело, а он видишь ли, жениться надумал на Василисе. Но та быстро его отвадила. Загрустил братец совсем, а с тоски вечной спился весь, одни цепи и остались…
— Шутишь, старая? — с тревожными нотками в голосе спросил гость желанный. — Да сказки всё это!
— Может и сказки, — ответила старуха, — но нам с младшим братцем от этого не легче…
— А кто он? — тревога в голосе парня сменилась любопытством.
— Да как тебе сказать…
Теперь уже настала очередь Макаровны немножко пошутить над своим явно непутёвым гостем. Пока суть да дело, разглядела бабка со своей житейской мудростью, что парню не впервой уже приходилось самогонкой баловаться.
— Смотри сам — и отдёрнула занавеску, где Манька не спеша дожёвывала очередной пучок сена. — Рога вроде как у чёрта, а сам, чёрт его знает, кто. Надерётся с утра вот этого зелья и не просыхает аж до ночи. А потом с пьяных глаз давай по лесу куролесить..
Не поверил Иван, но страшно стало.
— Так ты значит…
— Та самая Яга! — закончила его фразу Макаровна. — Да ты пей, пей голубчик, ты ведь не алкоголик какой-то, здоровью твоему не повредит.
И только хотел он пригубить полную чашу, как снова услышал голос Яги.
— Вот только сказать забыла, что пить за раз надо ровно тридцать три капли. И ни одной ни больше, ни меньше. А то… И тут Макаровна так глубокомысленно вздохнула, что Ивану пить расхотелось вовсе. А бабка всё продолжала.
— Был тут у меня недавно один молоденький, вроде тебя. Выпил, а я ему сказать не успела. Теперь псом лохматым сидит на цепи на улице. А вот как обратно его воротить в человека не обучена. А что и знала — напрочь забыла. Возраст! Да ты бери бутыль весь, не стесняйся, а то вдруг вам с другом мало будет. А если что — кричи. Прилечу, помогу, чем смогу…
Бросил Иван чашу с зельем, на его погибель готовленным, и в двери. Только его и видели…
— Ну, Манька, — сказала Макаровна, — пора ужинать — дело к вечеру…
На этом сказка вроде бы и кончилась. Да больно уж присказка в ней интересная…
Прибежал Иван к костру, где друга оставил, как безумный. А бутыль с зельем крепко в руках держит. Рассказал ему всё как было. А тот, конечно, посмеялся, но за бутыль похвалил.
— Пей! — сказал он, налив Ивану.
— Не буду. Пей первым — уступаю по-дружбе!
Друг, как человек бывалый и практичный, возражать не стал, но только хотел выпить, как Иван тут же дёрнул его за рукав.
— Слышишь?
— Что? — не понял друг.
Из-за леса, откуда Иван прибежал, нарастал какой-то непонятный гул…
— Ступу свою заводит. Сейчас прилетит проверить, как мы её наказ выполнили…
— Кто? — не унимался друг.
— Баба Яга, конечно — почти шёпотом произнёс Иван.
Поделиться книгой: