Помоги проекту - поделись книгой:
— Заявлю в полицию, — холодно оповестил их юноша.
Пятиклассник, испуганно пискнув, тут же куда-то умчался. Одноклассники же недоверчиво и оценивающе на него посмотрели.
— Слабо, — пытаясь взять на понт, заявил Жора.
— А давай-те проверим, — нисколько не испугавшись, наклонил он голову и иронически поднял брови.
С минуту парни переводили взгляд с него друг на друга. А потом, процедив: «Да пошёл ты», Вадик раскрутил над головой чемодан и бросил его на дорогу. Не ожидавший подобного Вениамин понял, что провалил свою миссию. Подобрав чемодан, в котором при ударе об асфальт что-то жалобно хрустнуло, он вернулся к сидящему на скамейке и в отчаянии рвущему на голове волосы мужчине.
— Извините, — протягивая соседу его пропажу, промолвил Веня. — Они его кинули и, кажется, что-то разбили.
По-прежнему пребывая в молчании, мужчина ловкими пальцами без каких-то проблем открыл свой чемодан и горестно уставился на лежащий там ноутбук, по корпусу которого прошла явно фатальная для такого нежного устройства трещина.
— Всё пропало, — его глубокий голос прозвучал как-то жалобно.
«По крайней мере, не немой» — с облегчением подумал юноша.
— Можно?
Дождавшись разрешающего кивка мужчины, Вениамин перевернул ноутбук и взглядом профессионала оглядел заднюю панель, которая тоже была испещрена трещинами.
— Если диск не повреждён, я могу вставить его в свой ноут, и скопировать на флэшку всю нужную вам информацию, — предложил потерпевшему юноша. — Кстати, я Веня, наш дом через один от вашего.
— Да, я тебя видел, — кивнул успокоенный его словами сосед. — А ты точно сможешь его подключить? — с надеждой, смешанной с неким недоверием, спросил он.
— Если система запаролена, мне понадобятся ваш логин и пароль, — не видя сложностей, уверенно кивнул Веня.
Порывшись в карманах, мужчина достал какой-то чек, распрямил его и на обратной стороне записал свои данные.
— И.. э… — замялся восьмиклассник, забирая листок. — Не подскажите, как я могу к вам обращаться?
Сосед недоумённо на него посмотрел и в следующую минуту стукнул себя по лбу:
— Прости, я в последнее время немного рассеянный, — признал мужчина. — Можешь звать меня Тимофеичем. И не стесняйся — меня так все называют.
— А чем вы занимаетесь?
Когда увидел компьютер, я подумал, что этот необычный человек, скорее всего, писатель. Но вряд ли в таком случае он назвался бы «Тимофеичем»: уместней было бы представиться именем-отчеством.
— Да ничем, — пожал плечами мужчина. — Собственно говоря, я обычный бомж.
— Не может быть!
Да, Тимофеич явно был не из богатых, но по сравнению с «обычными» бомжами, которых встречал юноша в больших городах: чистый, опрятный, интеллигентный.
Узнав, что сосед носил ноутбук только ради хранящихся там фотографий, Веня долго ничего не мог ответить.
— А не проще было бы их напечатать? — обретя дар речи, осторожно спросил он соседа. — И вообще, вы ведь на что-то живёте. Вон, даже милостыню подаёте.
— Милостыню? — крайне изумился мужчина. — Не помню за собою такого.
— Ну как же так…
— А живу я на пенсию, — перебивая его возражения, промолвил Тимофеич.
— Вы пенсионер? — по виду соседу было не многим больше сорока.
— Я работал и жил многие годы на Крайнем Севере, а там льготный стаж идёт, вот по выслуге лет и получаю.
— А кем вы работали?
— Учителем, — просто ответил мужчина.
Отойдя от ступора, юноша быстро просчитал в голове возможности.
— Если хотите, я поговорю со своей мамой, — медленно проговорил Веня. — Она директор школы. Думаю, она сможет для вас что-нибудь сделать.
— Что ты! — испугался Тимофеич, замахав на него руками. — Не стоит никого утруждать. Это был мой осознанный выбор.
Удивляясь соседу, Вениамин забрал чемодан, и они молча дошли до своей улицы.
— Завтра занесу вам флэшку, — пообещал на прощание юноша, но поспешивший к своему дому мужчина его, кажется, не услышал.
***
Подключив, слава Богу, уцелевший при падении диск и зайдя в систему, я не удержался и открыл папку с такими важными для соседа фотографиями. Я не поверил своим глазам! Во-первых, на фотографиях у мужчины была семья: жена и дочка, судя по последним датам, лет семи. Во-вторых, убранство квартиры как-то не ассоциировалось с жильём рядового учителя. В-третьих, на одной из фотографий была запечатлена неплохая иномарка, которую даже его мама вряд ли смогла бы когда-то себе позволить.
Конечно, придя на следующий день в гости к Тимофеичу, я стал его расспрашивать. Он долго отнекивался, а потом вздохнул и поведал мне свою историю.
Оказалось, он был сыном депутата. По молодости вопреки отцу выбрал профессию педагога. Довольно быстро поднялся до директора, женился, благодаря родственным связям стал первым заместителем главы департамента образования в Якутии (так что про Север он не обманул). Родилась дочь, купил машину, о которой мечтал.
— Жить бы да радоваться, — наливая гостю чаю, продолжал свой рассказ Тимофеич. — А я ненасытный был — всё мне мало казалось. Вот Господь всё и отнял.
— Как? — жадно слушая, не сдержал возгласа Веня.
— Отправил я Лену с дочкой на горнолыжный курорт, а у самого дел на работе невпроворот. Я ведь, ради выслуги, ещё и в гимназии преподавал, у меня ровно ставка была. И тут местные новости: в горах сошла лавина.
Мужчина замолк, судорожно сжав в руках свою кружку, будто заново переживая трагедию.
— Не помню, как жил те две недели, что их искали, потом был морг, опознание, похороны. Супруга моя была верующей, в церковь регулярно ходила и меня всё звала, да только я не слушал её тогда. А теперь, потеряв, зашёл в храм. Сорокоуст хотел заказать, да так и остался сидеть там, полностью опустошённый.
— И, что дальше? — через какое-то время напомнил Вениамин о себе.
— Дальше? — очнувшись, взглянул на него Тимофеич. — Батюшка ко мне подошёл. Отец Максим. Мы с ним поговорили, он дал мне Евангелие. И вот, читая дома его, я стал анализировать свою жизнь. И, Веня, до меня наконец-то дошло, что деньги счастья не приносят. Я уволился, оформил пенсию, которую заработал ещё несколько лет назад, да всё недосуг было с бумагами разбираться; продал всё и теперь вот бродяжничаю: на зиму снимаю жильё, как вот это; летом брожу по городам да весям.
— Но зачем вам всё это?
— Я отказался от того, что мешало мне разглядеть главное в жизни, — пояснил мужчина. — Я просто не знаю, как ещё могу доказать своё покаяние Богу.
— Ушли бы тогда в монастырь, — не понял его логики я.
— Какой из меня монах выйдет, коли и мирянина путного не получилось? — горько усмехнулся Тимофеич.
Я так и оставил ему свою флэшку. Мы продолжали общаться, он часто рассказывал мне о Боге, о святых, интересовался моей жизнью. Именно жизнью: желаниями, планами, увлечениями, — а не учёбой, как большинство так называемых «взрослых». Когда как-то я упомянул ему об отце, Тимофеич долго расспрашивал меня, а потом заявил:
— Не суди, Веня, папку своего строго: ошибки все в жизни делают. Возможно он так редко звонит вам, потому что чувствует за собою вину, вот и не желает лишний раз бередить вам с мамой старую рану.
— Но он же мужик, — яро возразил тогда я.
— Тебе достоверно их причина развода неизвестна, — мягко напомнил сосед. — Просто найди силы и набери его номер. Уверен, он будет рад тебя слышать.
Разговоры по душам, на равных — у меня нет слов, чтобы выразить, как для меня тогда это было необычно и ценно. А потом наступила весна. Зная, что Тимофеич скоро уйдёт из посёлка, я купил небольшой фотоальбом и заказал два десятка специально отобранных мной фотографий (диск у меня так и остался). Я подарил ему альбом на Пасху, которая в этом году была рано, в самом начале апреля.
Снег стаял, и как-то после школы я обнаружил дверь его дома закрытой на навесной замок. Он ушёл, даже не предупредив и ничего не сказав напоследок. Пнув от обиды дверь, я собрался было уйти, но неожиданно заметил на полу веранды, прямо под окном, адресованный мне конверт и мою старую флэшку.
Я развернул и прочитал письмо. Не буду приводить здесь его текст — это личное. Но в двух словах скажу: в письме Тимофеич выражал сожаление столь быстрым отбытием и ещё раз благодарил за подарок:
«…Я ведь намеренно не тратился на печать фотографий, — писал он в прощальном письме. — Я дал себе слово расходовать деньги только на необходимое, раздавая излишки…»
Он писал, что отправился в Троице-Сергиеву Лавру, до которой надеялся добраться до Пятидесятницы, потом его путь пролегал на Соловки…
Он продолжил свой великий паломнический путь длиною в жизнь. И я от всего сердца рад, что удостоился быть его другом.
Раба живота своего
Больше всего на свете Светлана любила хорошенько поесть. Особо женщина ни дня не могла прожить без сладкого и мяса: воздушные зефирки, запечённая в духовке курочка с аппетитно-хрустящей корочкой; шоколадные трюфели, разнообразные пирожные, жаренные котлетки…
Света жила небогато, не могла позволить себе чёрной икры или сёмги. Но в остальном она себя не стесняла: на последние деньги могла купить вместо хлеба и молока мешочек конфет. И всё же в глубине души она понимала, что это неправильно. На исповеди первым, а иногда и единственным, грехом стояло «чревоугодие». Естественно, ни о каких постах и речи быть не могло: максимум, продержится день, а потом опять объедается вкусностей.
От природы Света не была худышкой, а бесконечные лакомства и почти полное отсутствие физической нагрузки (работала она в офисе секретарём, и большую часть времени проводила за компьютером) привели к соответствующим результатам: сначала стрелка весов превысила 70 кг, затем 80, а теперь её вес приближался к 90! Подобная ситуация очень расстраивала Светлану, но она ничего не могла с собою поделать: стоило ненадолго отказаться от сладостей или чуть уменьшить свой рацион, и Света чувствовала слабость, становилась раздражительной и нервной.
И всё же она не сдавалась. Сколько бы раз за пост она не срывалась, упорно начинала сначала. Она много читала и знала, что стоит начать, и Господь обязательно даст силы справиться, преодолеть искушения. Но особых сил не появлялось. «Ничего, — говорила себе в минуты отчаяния Света. — С какой это радости Бог обязан мне помогать? Раз я не могу элементарно сказать „Нет“ своему желудку, то разве есть во мне хоть капелька веры?». И она неустанно продолжала борьбу.
Среда, постный день. «Иуда сегодня предал Христа, — помолившись и накладывая себе завтрак, размышляла Света. — Разве хоть в этот день я не могу потерпеть?». Но вечером, изголодавшись за день, она вновь набрасывается на тушёные рёбрышки и с наслаждением пьёт чай с рулетом, только потом вспоминая свои правильные утрешние мысли. «Хоть на лбу себе пиши» — в огорчении отодвигает она от себя уже пустую тарелку.
Пятница. «В этот день Иисус умирал, — с благоговением смотря на икону Спасителя, думает Света. — Будь я там, с Его Матерью, с Его учениками, разве мне вообще захотелось бы есть?». И опять, несмотря на самовнушение, ничего не выходит: уже в обед в кафешке она заказывает, по примеру коллег, блинчики с вареньем.
— Господи, дай мне веру! Я ведь правильно мыслю, но, видать, мысли мои так далеки от сердца, что ничего путного не выходит, — стоя вечером на коленях перед иконами, шепчет Светлана, вытирая рукою выступившие на глаза слёзы горечи.
Да, это были именно слёзы от осознания собственного бессилия. Света слышала о покаянных слезах, но душа её была черства, а сердце за годы безбожия окаменело и было неспособно на такой подвиг. Но Света продолжала считать себя излишне чувствительной и ранимой натурой: ведь она так сопереживала героям романов, что с упоением проглатывала не хуже пирожков; она плакала при особо лирических сценах любимых телесериалов и фильмов; рыдала в подушку ночами, упиваясь саможалением.
Но всё же, видя её искреннее желание измениться, Господь не оставил её просьбу о вере без ответа.
Заснув в эту ночь, Света увидела сон:
Светлана резко проснулась, до мельчайших подробностей помня свой сон. Во рту был привкус тлена, будто она отведала что-то с того жуткого стола. Три дня женщина не могла смотреть на мясо и сладости, питаясь в основном кашами и овощами. У неё ещё не было духовника, поэтому посоветоваться было не с кем. Однако она и так всё поняла. Это был урок. Урок от самого Господа.
Постепенно впечатление от сна притупилось. После Причастия она опять смогла есть ту еду, которую раньше любила. Но с тех пор Света старалась излишне не услаждать свои вкусовые рецепторы. Как говорится, «Бережённого Бог бережёт».
Поделиться книгой: