Крик души

— Почему? Что я сделала не так? Я ведь православная, — чуть не плача, спросила она ангела.

Тот лишь горько вздохнул:

— Разве не слышала ты, что время смерти в руках Господа? Разве не знала, что твой добровольный уход из жизни — попрание Его закона? Неужели тот юноша стоил твоей бессмертной души?

Алиса хотела возразить, но промолчала. У неё просто не было против слов ангела никаких аргументов. Да она в данный момент и не чувствовала ни особой любви, ни ненависти ни к подруге, ни к бывшему парню. Хотя, нет. При мысли о подруге в душе разлилось тепло. «Как странно» — подумала девочка.

— Вы были дружны с Елизаветой с первого класса, — будто умея читать мысли (хотя, возможно, так оно и было), тихо напомнил ей ангел. — Здесь, — неопределённо взмахнул он крылом, — ощущаются лишь те духовные связи, что человек успел приобрести на земле. Если ты вспомнишь о маме, ты, возможно, даже почувствуешь отголоски того горя, что испытала она от твоего поступка. Чем дороже был для тебя на земле человек, тем крепче связь.

Помимо своей воли девочка подумала о маме. Жгучее сожаление пронзило её душу, настолько болезненным оказался отзвук маминых переживаний.

— Вот видишь, — скорбно улыбнулся ангел. — Ты о её чувствах тогда даже не задумалась…

— А как же прощение? Покаяние? Я, правда, раскаиваюсь, — цеплялась Алиса за призрачную надежду.

— Я пытался тебя остановить, — кротко напомнил ангел.

— Пытался, — согласилась девочка, уныло опустив голову. — И что теперь? Я навсегда отправлюсь в ад?

Светлый дух коснулся её плеча и слабо улыбнулся:

— Даже мы, ангелы, не знаем, что будет в День Страшного Суда. Но до того времени — да. Все самоубийцы попадают в ад — это непреложный закон. Вы нарушаете порядок мироздания, тем самым отрекаясь от Господа. Но не отчаивайся. Советую в эти три дня посетить святые места. Помни: расстояния в твоём состоянии весьма условны.

И он исчез. А в следующую секунду Алиса поняла, что находится уже не в комнате, а на берегу реки. Здесь у её бабушки была дача, и здесь девочка проводила когда-то каждое лето…

***

В последующие два дня душа Алисы, забыв наставление ангела, металась между дорогими сердцу местами: школа, лыжная секция, биологический клуб, — где она отстранённо наблюдала за своими бывшими товарищами. Их проблемы, занятия, разговоры казались теперь настолько суетными и неважными, что Алиса лишь тяготилась своей вырванной у бесов свободой. Стоило вспомнить о доме, как она моментально оказывалась в своей комнате. Но в квартире было на удивление пусто, и находиться там долго душа девушки не могла.

На третий день Алиса среди перешёптываний на перемене услышала разговор, который за бесконечно тянущиеся дни привлёк её внимание.

— И как она? — полушёпотом спрашивала её подруга Лиза одноклассниц.

— Говорят, так и лежит в коме. Врачи прогнозов никаких не дают. Мой брат работает там санитаром, он по секрету сказал мне, что дела совсем плохи: шансов почти нет, — еле слышно произнесла одна из девушек.

Раздался звонок, и все поспешили на урок истории. Елизавета села с Данилом.

— Зинка говорит, она умрёт, — когда учительница начала объяснение новой темы, поделилась подруга с соседом. — Это всё я виновата.

— В чём? — удивился Данил. — Мы поступили честно. Или ты считаешь, что лучше было бы обманывать её?

— Нет, это было бы подло…

Всё перед глазами расплылось. Алису окружил плотный голубоватый туман. А потом она увидела горького пьяницу, сидящего у ларька с протянутой рукой, в котором почти невозможно было узнать красавца Данила. Однако девушка была уверена, что это именно он.

— Таково было бы его будущее рядом с тобою, — раздался голос будто ниоткуда. — Я никогда не препятствую свободе выбора. У Даниила был выбор: послушать свою совесть и признаться тебе в выборе своего сердца, тем самым не повредив чистоте отношений с Елизаветой, или смалодушничать и встречаться с вами обоими, но тогда то, что ты сейчас видела, действительно могло стать наиболее вероятной его судьбой. Человеку не свойственно разрываться между двумя. Один мужчина и одна женщина. Если закон нарушать, можно нанести непоправимый вред своей душе.

— Но почему я не могла быть с ним, вместо неё?

— Ей он нужнее, — просто ответил Христос.

— Нечестно, — с обидой выдала девушка, на секунду забыв, с Кем говорит.

— Что именно? — удивился Господь. — Я также позволил тебе выбирать. Неужели ты считаешь, что Я не позаботился бы о тебе? Тебе лишь следовало смириться и довериться Мне. Но ты решила иначе.

Алиса закусила губу, мысленно не соглашаясь.

— У тебя осталось совсем мало времени, — услышала она прежде, чем туман рассеялся.

Мало времени? Алиса почувствовала панику. Она так и не отважилась за всё это время найти маму. А ещё…

Она очутилась у дверей храма, в который когда-то ходила. Почему-то это сейчас её душе казалось важнее. Вот и Распятие.

— Господи, прости, — перекрестившись, упала она пред Крестом.

***

С той минуты, как нашла на полу кухни бессознательную дочь, Клавдия неустанно молилась. Сейчас её девочка, окутанная десятками проводов, лежала в реанимации. Врачи диагностировали кому. Если бы она пришла с работы хотя бы на час раньше…

Но не было смысла гадать, на всё воля Божия. Клавдия, взяв дни в счёт отпуска, целыми днями сидела в больничном коридоре, наотрез отказываясь покидать дочь. Ночью, когда не было посетителей, женщина вставала на колени и, поставив перед собой иконку Богоматери, что всегда носила с собою, шептала молитвы. Днём, стараясь никому не мешать и быть как можно незаметнее, молила Господа про себя.

С каждым днём девочка угасала, но Клавдия не переставала молиться. Краткие перекусы и почти полное отсутствие сна подрывали силы и здоровье женщины, но она не сдавалась.

Утомлённая, на третий день женщина всё-таки провалилась в сон. Тревожный, поверхностный.

— Клавдия Петровна, — кто-то коснулся её плеча.

Женщина открыла глаза и увидела врача.

— Вставайте, Клавдия Петровна, — улыбнулся ей доктор. — Ваша дочь очнулась.

Да, Господь принял последний порыв души Алисы и подвиг её матери, и дал девочке шанс покаяться и вымолить свой грех. А воспользуется ли она им — решать только ей. Бог никого не заставляет Себя любить, но Он всегда ждёт нашего раскаяния, нашей дружбы, нашей любви.

Дар или проклятие?

У Виталия никогда не было друзей. Над ним смеялись, на него показывали пальцем, его избегали. И причиной этому не было его какой-нибудь врождённое уродство или скверный характер. Причиной были глаза, точнее их цвет: правый глаз у него был карим, а левый — голубым. Вот такая злая насмешка природы.

В детстве он не понимал, отчего ребята во дворе с ним не общаются, почему так странно на него реагирует: будто он какой больной или прокажённый. В школе ситуация прояснилась: из шепотков за спиной он понял, что людей отталкивают от него его разного цвета глаза. «Ведьмак» — это было самое безобидное прозвище из тех, которые ему давали ребята.

Родители Виталия были верующие, и мальчик регулярно посещал храм. Когда он понял, почему никто не хочет с ним дружить, он стал молиться. Многие дни перед сном он просил Господа, чтобы тот сделал его обычным. От всего детского сердца, искренне, нисколько не сомневаясь, что Бог его слышит. Но, просыпаясь утром и подбегая к зеркалу, Виталя по-прежнему видел своё лицо с всё также разными глазами.

В подростковом возрасте, потеряв надежду на чудо, он разбил зеркало в ванной. Семь лет несчастья? Ха! Обычное суеверие. Подросток-то знал, что вся его жизнь — одно сплошное несчастье. С тех пор он наотрез отказался посещать храм и перестал молиться. Он чуть ли не обвинял во всех своих бедах Господа.

Отец пытался с ним поговорить, да и мама в слезах просила одуматься.

— Дорогой, но ведь это же твой дар, — ласково попытавшись его обнять, промолвила женщина.

— Дар? — в бешенстве тогда пнул стул, отлетевший к самой стене, Виталий. — Вам бы такой дар! Это проклятие! Знаете, о чём я мечтаю? Быть, как все!!!

В тот вечер он даже убежал из дома, но, так как ему абсолютно некуда было идти, к ночи подросток вернулся. С того дня родители его больше не доставали «своей верой».

В десятый-одиннадцатый класс Виталя пошёл только потому, что хотел в институт. К тому времени он уже смирился со своей судьбой и даже получал удовольствие от своего одиночества.

Теперь он учился на первом курсе.

Виталий вырос расчётливым, жёстким и замкнутым. В нём сочетались совершенно на первый взгляд несовместимые черты: холодность и ранимость; целеустремлённость и нерешительность. Качества, которые были заложены в него природой и любящими родителями, претерпели серьёзные испытания, но сохранились, «мешая» юноше жить.

Всё изменило появление в группе новенькой. Или, может, она была на их курсе с самого начала? В любом случае, заметил Виталий девушку в библиотеке. Сначала он решил, что она его родственная душа: такая же неприкаянная и одинокая. Даша действительно много времени уделяла учёбе, но, как выяснилось, ещё и состояла в активе группы. Вокруг неё вечно крутилась стайка подружек, она выступала на праздниках (пела и играла на гитаре), парни так и ходили за ней, однако, насколько знал Виталий, Даша ни с кем (по крайней мере из института) не встречалась.

Она стала его идеалом. Да, в школе были девочки, которые Виталию нравились, однако так сильно он ещё не влюблялся. Курс за курсом нелюдимый молодой человек, сидя за задней партой, украдкой наблюдал за своей тайной избранницей. Даша никогда не пропускала пар, и юноша бежал в институт счастливый от одной мысли, что сможет увидеть её.

Но вот учёба подошла к концу. Впереди только экзамены, защита диплома и выпускной бал. Их группа в большинстве своём была дружной, и староста предложила с шиком отметить выпуск и снять на ночь кафе. Предполагалось, что все придут с парами: многие встречались, у некоторых уже были семьи.

Виталий тоже сдал деньги. «Была-не-была» — решил он и после успешной сдачи экзаменов отважился подойти к предмету своих воздыханий.

— Привет, — привлекая к себе внимание, почему-то осипшим голосом произнёс парень.

— Да вроде уже виделись, — отвлекаясь от беседы с подругами, улыбнулась ему Даша.

Стоящие поблизости однокурсники притихли, с любопытством прислушиваясь. Здесь Виталия никогда особо не гнобили, в отличие от школы. Просто не замечали, что вполне молодого человека устраивало.

И вот теперь он был смущён и скован от столь яркого проявления интереса к своей персоне. Щёки залил румянец, мышцы лица окаменели, да и весь он был напряжён, словно струна. И лишь спасительная мысль о том, что его позор будет недолгим: ведь их пути всё равно через пару недель разойдутся, — позволила ему продолжить.

— Даша, ты окажешь мне честь, пойдёшь со мною на бал? — произнёс с трудом Виталий приготовленные заранее слова.

Раздались шепотки, кто-то не выдержал и рассмеялся вслух, но Виталию было уже всё равно. Он лишь смотрел в чёрные глаза однокурсницы, ожидая своего приговора.

— Да, — тихо ответила девушка, еле заметно кивнув.

Все были в шоке. Сам Виталий, что-то невнятно пробормотав в знак благодарности, в ступоре отошёл, с запозданием осознавая случившееся. Не может быть! Она его не отвергла!

***

Прошла защита, их курс собрался на вручение дипломов в актовом зале на третьем этаже института. Все пришли нарядные, готовые после торжественной части отправляться в кафе. Виталий тоже был в пиджаке и даже поддался уговорам матери и нацепил на шею бабочку. Он ожидал в коридоре свою спутницу, там же столпились и другие его однокурсники. Многие считали, что Даша придёт не одна.

И всё же другого кавалера с девушкой не оказалось. Единственное, на ней были солнцезащитные очки, которые она почему-то не стала снимать. «Наверно, всё-таки стесняется меня» — с грустью и навалившей вдруг обречённостью подумал Виталий, предлагая Даше свою руку.

И вот они вместе в кафе. Звучит спокойная музыка, за столом все уже с некой ностальгией обсуждают годы учёбы.

— Ты так и будешь весь вечер молчать? — с некоторым упрёком спрашивает сидящая рядом Даша.

— Так он говорить не умеет, — тут же вклинивается один из однокурсников.

Многие стали поддакивать, и вот уже все обсуждают его. Виталию стало настолько неловко, что он встал и собрался уйти. Даша, поняв это, тоже поднялась.

— Ты прав, нам надо прогуляться, здесь слишком душно, — к изумлению собравшихся, выдала Дарья.

— Почему? Почему ты пошла со мной? — сам не ожидая, во всеуслышание спросил Виталий.

Девушка не отстранилась, а лишь понимающе улыбнулась, оглядела всех и сняла, наконец, свои очки.

Тишина накрыла присутствующих, и лишь музыканты на своей сцене продолжали играть старинный вальс. Вот, наконец, Даша повернулась к нему. Виталий непроизвольно открыл рот, глядя в её глаза. Они были не чёрными, как все привыкли их видеть. Нет, вовсе нет. Один глаз у девушки был тёмно-серый, а второй — ярко-зелёный.

— Я носила тёмные линзы, — немного виновато призналась она. — Ну что, идём?

И они ушли из кафе, оставив однокурсников в «лёгком оцепенении».

***

Долго ещё Виталий корил себя за свою чёрную неблагодарность к Богу. Стоя в храме в очереди на исповедь, он всё повторял: «Прости, Господи, меня, дурака. Я был слеп». Это была его первая исповедь после долгих лет. Даша тоже оказалась верующей, они встречались уже больше полугода. Устраиваясь на свою первую в жизни работу, Виталий воспользовался маленькой хитростью, так облегчавшей жизнь его подруге: купил и надел тёмные линзы.

«Я дал тебе глаза разного цвета, — то ли во сне, то ли наяву, услышал Виталий следующей ночью тихий голос, — чтобы тебе легче было найти свою суженную и настоящих друзей».

К слову, многие из девчонок, кто общался с Дашей в институте, действительно так и остались её подругами, несмотря на открывшуюся им «особенность» гитаристки. Да Виталий никогда больше и не сомневался, что его разный цвет глаз — великий дар Господа, а не какое-то проклятие. Они с Дашей поженились и прожили долгую и счастливую жизнь, родив в браке троих сыновей и дочку. Но лишь один из их четырёх детей унаследовал «семейную черту».

Крик души нерождённого ребёнка

Я мог бы жить… но я не родился.

Это было тем летом. Похоже на вспышку, на бесконечную радость. Бог создал меня, я почувствовал маму, отголоски её мыслей и желаний. По этим то сильным, то слабым порывам её души я познакомился с моим папой, с братиком и сестрой, с бабушкой и дедушкой. Я так хотел всех их увидеть!..

Я мечтал поскорее подрасти, чтобы мама узнала, что вот он я, уже здесь! Ведь это принесёт ей столько радости, она обязательно почувствует, как сильно я её люблю!

Я вырасту и смогу играть с моим старшим братишкой. Он наверняка научит меня ездить на велосипеде, мы будем вместе гонять во дворе мяч и соревноваться в компьютерных играх. Я скоро смогу слышать, и узнаю, как его зовут. И сестра — это здорово! Она будет гулять со мной, читать мне на ночь сказки, помогать делать уроки, когда я пойду в школу. Я буду слушаться маму, чтобы никогда-никогда не огорчать её, ведь я сейчас так остро чувствую, как ей больно, когда она расстроена! Я буду самым лучшим сыном на свете, я обещаю, тебе, мамочка…

Тревога. Я почувствовал её так неожиданно и явно, что даже испугался. Не за себя, за маму. Что могло произойти? Мама, всё хорошо, я здесь. Все ведь живы, правда?

Конечно, я не мог тогда и предположить, что дело было во мне. Мама стала догадываться о моём существовании, но это её почему-то не радовало. Мне казалось тогда бесконечным ожидание чего-то неминуемого. И это произошло. Тревога всё нарастала. День-два-три, но мне казалось это всё вечностью. И вот меня накрыла волна огорчения. Я с ужасом понял, что она вызвана мной. В первый момент я растерялся и даже обиделся, но потом стал нещадно корить себя, ведь мама не могла разозлиться на меня просто так. Мне было не ново это её чувство, но никогда раньше оно не было направлено на меня: мама грустила, когда папа задерживался на работе; огорчалась, когда мой старший братик приносил из школы двойки; нервничала и даже злилась по разным поводам. Но я так и не смог понять, в чём провинился.

Мне было больно. Очень больно, но я не держу зла на маму. Наверно, она думала, что я слишком маленький и ничего не почувствую. Но я чувствовал. Осознание, что никому не нужен, было самым ужасным. Я не понимал, почему меня так не любят. Всей душой молил Бога, просил помочь, чтобы Он дал знать тебе, мамочка, как сильно ты мне нужна. А потом я отчаялся и смирился… Но я даже и предположить не мог, что будет! Когда меня убивали врачи, ты, наверно, не услышала моего немого крика… Но знай, моя милая мамочка, что я всё равно тебя люблю. Перед тем, как Господь забрал меня обратно к себе, я пожелал вам всем счастья…

Теперь я наблюдаю за вами. Я уже не такой маленький, каким был на земле. Здесь время не играет большой роли, но я всё равно навеки останусь ребёнком. Нерождённым ребёнком…

Иногда я представляю, как у окна в спальне стояла бы сейчас моя кроватка, и ты, мамочка, пела бы мне колыбельную, чтобы я уснул. Конечно, я не смог бы так быстро научиться ходить, но я бы жил. А сейчас я лишь тенью брожу между Небом и землёй, лишённый того благодатного общения с Богом, которое было бы возможным, если бы я родился и вы меня покрестили. Мама, почему нельзя было меня родить, покрестить и только потом убить?

Да, я не страдаю, но я не могу чувствовать здесь во всей полноте ту радость и торжество, которыми светятся души крещённых детей. Я знаю, что Господь меня любит и оберегает, но я не способен этого ощутить, ведь ты мне этого не дала… я не родился…

Знаешь, мамочка, когда я умер и попал сюда, меня обняла Божья Матерь. Она так безутешно плакала. Но не обо мне, а о тебе… Помни, мамочка, что я всегда буду тебя любить…

Бессонница

Пенсионерку Зою Ивановну давно мучала бессонница. Не помогал ни травяной чай, ни даже таблетки. Стоило ей начать засыпать, как она представляла, что умрёт: планета будет по-прежнему вращаться вокруг своей оси, время — стремиться вперёд, — а о ней, бедной старушке, не останется никакого следа, даже воспоминаний.

Надо сказать, что Зоя Ивановна давно и планомерно готовилась к своей смерти: купила роскошный платок на голову, выбрала платье, в котором её положат в гроб; скопила немалую сумму, чтобы похороны не были в тяжесть её уже взрослым детям; даже завещание составила, хотя кроме квартиры у старушки ничего особо ценного и не было.

И всё же каждую ночь её мучали одни и те же вопросы: Что будет с её душой? На что она потратила свою жизнь? Что сделала для того, чтобы память о ней не стёрлась раньше, чем истлеют в земле её кости?

Конечно, она всю жизнь проработала на производстве, получила «Ветерана труда», но с тех пор руководство на заводе почти полностью поменялось, и о пенсионерке редко кто из бывших сослуживцев вспоминал. Друзья почти все на том свете, муж, с которым она по молодости развелась, — тоже. Да, у неё были сын с дочерью. В семье сына невестка ожидала третьего, да у дочери подрастали двое внуков. Они навещали старушку, но Зоя Ивановна сомневалась, что дождётся правнучков, так что следующее поколение о ней и знать уже мало что будет.