Петроград на переломе эпох. Город и его жители в годы революции и Гражданской войны

Первые месяцы после февраля 1917 г. в Петрограде ознаменовались невиданным ранее разгулом уголовной преступности, буквально захлестнувшей город. Ухудшение криминогенной обстановки было предопределено всем ходом событий во время и после Февральской революции. Прежняя правоохранительная система была разрушена в дни революции явочным порядком. Восставшие солдаты и толпы народа вымещали свое озлобление против царского режима на его слугах: громили полицейские участки, жгли архивы полиции, отлавливали и убивали городовых, жандармов, агентов сыска. Американский посол Д.Р. Фрэнсис следующим образом описывал события, свидетелем которых он был в февральские дни: «Полицейский участок через три дома от здания посольства (на Фурштатской улице. – В. М.) подвергся разгрому толпы, архивы и документы выбрасывались из окна и публично сжигались на улице – и то же самое происходило во всех полицейских участках города. Архивы секретной полиции, включая отпечатки пальцев, описания примет преступников и т. д., были таким образом полностью уничтожены… Солдаты и вооруженные гражданские лица преследовали полицейских, разыскивая их в домах, на крышах, в больницах»[267].

10 марта 1917 г. Временное правительство санкционировало фактически уже осуществленную ликвидацию департамента полиции, а чуть позже был формально упразднен корпус жандармов. Одновременно были предприняты меры для создания новой правоохранительной системы. 10 марта правительство приняло постановление об учреждении Временного управления по делам общественной полиции по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан (в июне переименовано в Главное управление по делам милиции и по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан), а 17 апреля утвердило Временное положение о милиции[268]. Вновь созданная милиция оказалась, однако, неэффективной. Подготовка милиционеров была низкой, вследствие недостаточного финансирования недоставало оружия и обмундирования. Ощущалась нехватка квалифицированных кадров, так как было запрещено принимать на милицейскую службу лиц, служивших ранее в полиции[269]. Должного внимания борьбе против преступности не уделялось: различные политические силы были заняты главным образом выяснением отношений между собой. Не лучшим образом на организации работы органов охраны порядка сказывался сложившийся весной 1917 г. параллелизм: наряду с городской милицией, находившейся в ведении органов городского самоуправления, стала создаваться рабочая милиция, подчинявшаяся Советам рабочих и солдатских депутатов (после июльских событий рабочая милиция была упразднена Временным правительством)[270]. Милицейское руководство не отличалось должной энергией и инициативой. Начальник городской милиции (с лета 1917 г.) Н.В. Иванов, адвокат по специальности, по словам одного из работников милицейского управления, «никаким авторитетом ни у своих подчиненных по управлению, ни у комиссаров, ни у начальства не пользовался. Никогда он не пробовал проявить хотя бы малейшую инициативу в смысле реорганизации, упорядочения милиции, относясь к своим обязанностям совершенно по-казенному»[271].

В обстановке усиливавшегося разброда и хаоса преступные элементы чувствовали себя все более вольготно. Отсутствие контроля при раздаче оружия гражданским лицам привело к тому, что на руках у населения скопилось огромное количество единиц огнестрельного оружия. Уголовное население города росло. По амнистии Временного правительства на свободу вышло большое количество отпетых уголовников (их называли «птенцами Керенского»). Газета «Петроградский листок» констатировала: «То, что Петроград сегодня обокран и разграблен, не должно удивлять нас, поскольку из различных тюрем было выпущено около 20 тысяч воров. Грабители получили полные гражданские права и свободно ходят по улицам Петрограда. Офицеры уголовной милиции подчас узнают воров на улице, но ничего не могут сделать»[272]. 7 марта помощник градоначальника издал предписание комиссарам районов регистрировать освободившихся уголовных заключенных, являющихся в комиссариаты, и «выдавать им удостоверения, подтверждающие их явку и обязывающие их явиться в места, которые будут указаны особым объявлением Петроградского общественного градоначальника, в трехдневный срок по издании этого объявления»[273]. Особого эффекта это предписание не имело, так как бывшие заключенные, естественно, не спешили являться в комиссариаты и регистрироваться.

Другим источником пополнения преступного элемента были многочисленные дезертиры. Некоторые солдаты тыловых частей, принимавшие участие в февральских событиях, в казармы так и не вернулись. К ним присоединялись дезертиры с фронта. Как правило, все эти люди были вооружены. К середине 1917 г. в городе скопилось от 50 до 60 тысяч дезертиров[274]. На рост армии уголовников оказывала влияние также безработица, особо разросшаяся уже после свержения Временного правительства. В результате сворачивания военного производства многие рабочие, занятые ранее на военных заводах, оказались на улице. Далеко не все из них имели возможность или желание уехать из Петрограда. Безработные и праздная молодежь образовывали шайки и занимались хулиганством. Стали возникать целые слободы, заселенные уголовниками и дезертирами. Такие поселения располагались, в частности, в Гавани на Васильевском острове, на острове Голодай, в Семенцах, на Лиговке, в Песках, в Полюстрово. Милиционеры просто боялись там появляться[275].

После октябрьских событий 1917 г. новые власти предприняли шаги для реорганизации правоохранительной системы. Хотя милиция стояла на позиции невмешательства в политическую борьбу и во время событий 24–26 октября соблюдала нейтралитет, большевистское руководство считало ее неблагонадежной. 28 октября вышло постановление нового правительства об образовании рабочей милиции[276]. На следующий день Н.В. Иванов был снят с поста начальника городской милиции. В районах контроль новой власти над правоохранительными органами устанавливался следующим образом: милицейские комиссариаты занимались отрядами солдат или красногвардейцев, посланными Военнореволюционным комитетом, прежние комиссары увольнялись от должности, и на их место назначались новые, уполномоченные от ВРК. Личный состав милиции по-разному относился к изменениям: часть служащих была готова сотрудничать с советской властью, другие от этого решительно отказывались. До начала 1918 г. длился своеобразный «переходный период»: кое-где продолжали еще функционировать органы старой милиции, в то же время предпринимались меры для организации новых структур охраны правопорядка. 2 декабря решением Исполнительного комитета Петроградского Совета был образован Комитет революционной охраны Петрограда в составе представителей от Петросовета, городского самоуправления, межрайонного совещания Советов рабочих и солдатских депутатов, Красной гвардии и штаба Петроградского военного округа[277]. На одном из заседаний Комитета был рассмотрен проект организации охраны города. В Петрограде вводилась милицейская повинность. Промышленные предприятия должны были выделять определенное количество рабочих, из которых формировались батальоны дружинников. Дежурный батальон в течение недели нес охрану в своем районе, затем переходил в запас, а дежурить в порядке очередности начинал другой батальон[278]. Одновременно к несению службы по охране порядка привлекались отряды солдат и Красной гвардии. 30 декабря Петроградским Советом было принято постановление об окончательной ликвидации старой милиции к 30 января 1918 г.[279]

Переходный процесс протекал достаточно болезненно, подчас на местах возникал некоторый вакуум, когда старые структуры уже не действовали, а новые еще не были сформированы. Такая ситуация отмечалась, к примеру, на заседании Исполкома Василеостровского районного Совета 3 января 1918 г. Один из выступавших заявлял, как записано в протоколе, что «постановление Петроградского Совета о роспуске милиции ставит комиссаров в очень тяжелое положение. Милиционеры отказываются сдавать оружие и требуют выдачу жалованья за шесть месяцев вперед. Окончательный расчет назначен на 30 января, но милиционеры отказываются нести службу и дежурства. Чтобы не остаться без всякой охраны, необходимо найти какой-нибудь компромиссный выход, чтобы убедить милиционеров исполнять служебные обязанности»[280]. После роспуска управления городской милиции (решение о котором было принято Народным Комиссариатом внутренних дел 4 декабря) при осмотре занимаемого им помещения в доме № 2 по Гороховой улице была обнаружена картина полного разгрома: была изуродована вся мебель, провода оборваны, телефонные аппараты и большая часть пишущих машинок расхищены. В распоряжении бывшего начальника милиции было 10 автомобилей и 10 мотоциклов, а при осмотре гаража там оказалось всего по два автомобиля и мотоцикла. Выяснилось, что многие делопроизводства были взяты служащими на дом. Кроме того, было расхищено много ценных канцелярских принадлежностей, юридические книги и другое имущество. Как отмечалось в отчете об осмотре помещения, «это ужасное дело разгрома явно указывает на желание бывших служащих милиции создать разруху и лишить преемников возможности успешно продолжать работу»[281].

Очевидная слабость правоохранительной системы в конце 1917 – начале 1918 г. создавала условия для дальнейшего роста преступности. Заметное влияние оказывало ухудшение экономической ситуации. Уровень жизни в городе стремительно снижался, возникли перебои в снабжении продуктами и предметами первой необходимости. В условиях нищеты, голода и всеобщего дефицита, когда становилось невозможно добыть законным путем самые элементарные продукты и вещи, даже в прошлом вполне законопослушные люди могли решиться на противозаконные действия. При анализе причин ухудшения криминогенной ситуации следует учесть и причины физиологического и психологического порядка. Постоянное недоедание, нервное напряжение, стрессы угнетающе действовали на психику людей, способствуя развитию агрессивности. Накапливавшаяся в организме отрицательная энергия должна была искать выход. Это приводило к росту конфликтов на бытовом уровне, которые также нередко имели своим результатом правонарушение. Сыграли свою роль и официальная, а также анархистская пропаганда. Отрицание библейских заповедей и общечеловеческой морали, насаждение классовой ненависти, лозунги типа «Грабь награбленное!» способствовали исчезновению уважения к чужой собственности, обесцениванию человеческой жизни. Многие видели в большевистских лозунгах оправдание для беззакония и насилия.

Вскоре после большевистской революции в городе поднялась волна погромов. Основным объектом посягательств стали запасы вина и пива, хранившиеся в подвалах Зимнего дворца и на многочисленных складах. Первые известия о погромах стали поступать в ВРК в середине ноября. 14 ноября был разграблен пивоваренный завод Дурдина на Обводном канале. Охранявшие завод солдаты железнодорожного батальона сами начали ломать замки и пить пиво, а собравшаяся у ворот толпа в несколько сот человек с ведрами была пропущена солдатами во двор завода. Порядок восстановила прибывшая на место учебная команда Петроградского полка[282]. С конца месяца пьяные погромы стали распространяться по всему городу. Особо широких масштабов они достигли в начале декабря, когда были разграблены винные склады на Васильевском острове, Вознесенском проспекте, Галерной и Пантелеймоновской улицах[283]. Происхождение погромной вакханалии объяснить трудно. В советской историографии погромы связывались с подстрекательской деятельностью буржуазных элементов, якобы готовивших антисоветское выступление[284]. Имеющиеся в распоряжении материалы пока не дают возможности ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение. Изданные ВРК приказы о запрещении производства алкогольных напитков и предании суду лиц, занимающихся их изготовлением и продажей, виновных в хищении вина и появляющихся в общественных местах в состоянии опьянения[285], не имели большого эффекта. Безобразия продолжались. В ночь на 7 декабря толпа одетых в солдатскую и матросскую форму людей ворвалась в Зимний дворец и принялась грабить винные запасы. К утру к погромщикам стали присоединяться новые группы любителей спиртного. Прибывший отряд красногвардейцев и солдат никак не мог восстановить порядок. Оргия длилась еще несколько часов, пока не прибыли пожарные, которые затопили подвалы дворца, при этом многие перепившиеся погромщики утонули (свидетельницей этих событий была дочь английского посла Дж. Бьюкенена М. Бьюкенен)[286]. Имели место случаи нападения пьяных толп, искавших спирт, на аптеки. Правление профсоюза аптечных служащих обращалось в ВРК с требованием принять экстренные меры для недопущения подобных эксцессов[287]. При борьбе с погромами властям пришлось прибегнуть к уничтожению винных запасов. Около аптек были поставлены караулы. На предприятиях рабочие за появление на работе в нетрезвом состоянии наказывались вплоть до увольнения[288]. С середины декабря волна погромов начала стихать и к началу 1918 г. почти исчезла. Однако отдельные рецидивы случались и в январе-марте 1918 г. Например, 9 января около 70 вооруженных солдат совершили нападение на винный погреб Балабинской гостиницы в Александро-Невском районе. По прибытии красногвардейцев и милиционеров произошло вооруженное столкновение, закончившееся гибелью двух и ранением четырех человек[289]. 24 января двухтысячная толпа, пытавшаяся разгромить винный склад на Екатерининском канале, была разогнана отрядом красногвардейцев[290]. В середине марта объектом нападения снова стал завод Дурдина. Собравшиеся здесь громилы, большинство в состоянии сильного опьянения, открыли беспорядочную стрельбу из ружей. Подоспевший армейский отряд с трудом прекратил разгром, при разгоне хулиганов двое из них были убиты[291].

Общее количество уголовных преступлений в городе, увеличившееся в конце 1917 г. на волне погромов, в начале 1918 г.

несколько уменьшилось. Если в декабре 1917 г. по городу было зафиксировано 1368 правонарушений, в следующем месяце их было только 699[292]. Однако уровень преступности оставался очень высоким, и предпосылок для его дальнейшего снижения не имелось, так как продолжавшееся ухудшение жизненных условий способствовало его поддержанию. Росло количество безработных, все больше дезертиров, бежавших с разваливавшегося фронта, наводняли город (неслучайно преступники очень часто были одеты в солдатскую форму). Уличные грабежи стали обычным явлением. Человек мог в любой момент подвергнуться на улице нападению и быть лишен всего сколько-нибудь ценного, что он имел с собой, или даже раздет. «Союзником» грабителей была царившая на улицах темнота: в зимнее время в Петрограде темнеет очень рано, а электрическое освещение на улицах и в домах после октября 1917 г., как уже упоминалось, из-за нехватки электроэнергии давалось с большими перебоями и периодически отключалось. Жители города старались по вечерам без крайней нужды не покидать своих домов. Однако и дома нельзя было чувствовать себя в полной безопасности. Частные квартиры часто становились объектами грабежей, причем далеко не всегда сумма похищенного была значительной, то есть грабились не только богатые квартиры. По-видимому, наряду с опытными бандитами действовали шайки дилетантов, которые вламывались в первую попавшуюся квартиру. Грабители нередко действовали с бессмысленной, садистской жестокостью, зверски убивая целые семьи хозяев квартиры[293]. Человеческая жизнь максимально обесценилась, убить могли за какую-нибудь мелочь. Так, в октябре 1918 г. в своей квартире был зверски убит двенадцатилетний сын мастера мастерской ломовых качек; убийца (им оказался вскоре задержанный девятнадцатилетний рабочий той же мастерской) похитил 159 рублей и четыре продовольственные карточки[294].

С начала 1918 г. налетам особенно часто стали подвергаться магазины и склады. В середине января этого года отмечалась серия разгромов складов на Гутуевском острове, сообщалось о хищениях вина, консервов, ткани, сукна и других товаров, причем среди грабителей были замечены матросы, в частности, с ледокола «Ермак»[295]. Случаи краж и разгромов, особенно в продовольственных лавках и складах, участились в мае 1918 г.[296], что было неудивительно: именно в это время продовольственное положение города было особенно тяжелым. Действуя с чрезвычайной наглостью, банды грабителей устраивали налеты не только на частные квартиры и магазины, но и на государственные учреждения. 22 февраля 1918 г. трое сотрудников Комиссариата юстиции, которые везли на извозчике крупную сумму денег, полученную в казначействе для выдачи жалованья служащим, у самых дверей комиссариата были застигнуты автомобилем, из которого выскочили трое грабителей и, угрожая револьверами, захватили деньги и скрылись[297]. В один из январских дней среди бела дня был ограблен М.С. Урицкий: бандиты сняли с него шубу, когда он на извозчике следовал в Таврический дворец[298]. При проведении своих «акций» грабители нередко сами выдавали себя за представителей власти. Под видом сотрудников ЧК или милицейских органов, предъявляя поддельные мандаты и ордера на обыск, они являлись на квартиры и – особенно часто – в общественные места. К примеру, в ночь на 24 февраля 1918 г. в гостиницу «Медведь» явилась группа вооруженных лиц. Представившись отрядом ЧК и предъявив фальшивый ордер на обыск, злоумышленники забрали у посетителей 40 тысяч рублей и скрылись, но позднее их предводителей, неких Смирнова и Занозу, удалось задержать. По постановлению ЧК они были расстреляны[299].

Еще одним характерным явлением для «послеоктябрьской» преступности стали преступления против личности и имущества граждан и подданных иностранных государств. Вечером 29 января 1918 г. тремя вооруженными лицами, одетыми в солдатскую форму, на Моховой улице был ограблен голландский консул. Вечером следующего дня нападению подвергся итальянский посол, маркиз делла Торетта: на углу Михайловской площади и Итальянской улицы трое неизвестных на автомобиле преградили ему путь и под предлогом поиска оружия отобрали у него портфель и сняли с него шубу; в 25-градусный мороз, коченея от холода, посол с трудом добрался до своих апартаментов[300]. Несколько ранее, в новогоднюю ночь 1918 г., было совершено нападение на итальянское посольство, однако высланный армейский отряд сумел предотвратить разгром[301]. Под видом реквизиции был ограблен склад, принадлежавший датскому подданному X. Аскову. 11 октября 1918 г. на склад явились несколько вооруженных лиц в красноармейской форме. Один из них, назвавшись комиссаром, но не предъявив никакого ордера, заявил, что для предстоявшего празднования годовщины пролетарской революции они реквизируют все имеющиеся на складе лампочки и проволоку. Всего изъяли электролампочек на сумму около 82 тысяч рублей. Председатель местного Совета, узнав об этой реквизиции, произведенной якобы по его приказу, был крайне удивлен и заявил, что подобного приказа он не давал[302]. 19 ноября того же года грабежу подверглось имущество швейцарской миссии, временно находившееся на хранении в здании норвежского посольства (наб. р. Мойки, 42). Около десяти вооруженных лиц, явившись в здание, предъявили ордер на обыск, якобы от Петросовета, затем, войдя в помещение, обезоружили и связали двух охранников и вынесли 21 чемодан с деньгами и ценностями на общую сумму около 7 миллионов рублей. Через несколько дней, в ночь на 24 ноября, предположительно теми же лицами было ограблено испанское посольство[303].

Иностранцы встречались не только среди жертв преступлений, но и среди самих преступников. Особенно тесно с проблемой преступности был связан китайский вопрос. Во время войны петроградские промышленники, чтобы компенсировать потерю рабочих рук вследствие призыва части рабочих в армию, стали вербовать на свои предприятия китайцев. К 1917 г. в Петроград приехало более 10 тысяч китайцев[304]. Они трудились в основном строителями и малоквалифицированными рабочими на фабриках. Находясь в бесправном положении и почти не владея русским языком, китайцы одними из первых испытали на себе воздействие экономического кризиса: многие из них теряли работу, что и толкало их на преступления. Обычно жертвами преступников-китайцев оказывались их же соотечественники. В частности, 21 декабря 1918 г. сообщалось об убийстве бандой китайцев владельцев чайной по Предтеченской улице, китайца Ли Фа и его жены, и разграблении их квартиры и чайной[305]. 19 января 1919 г. был убит председатель Союза китайских рабочих Чжан Юйцан, причем за два дня до убийства в ЧК поступила жалоба на самого Чжан Юйцана, в которой утверждалось, что он занимался неблаговидными делами: спекулировал продовольственными карточками, собирал дань с китайских рабочих под угрозой ареста[306]. Временами китайская преступность выходила за рамки самих китайских общин: так, в середине июня 1918 г. сообщалось о покушении китайцев, проживавших в квартире в доме № 21 по Кузнечному переулку, на жизнь жителя той же квартиры Бондарева, его жены и брата[307]. Районы расселения китайских общин, в частности в Новой Деревне, Песках и Семенцах, изобиловали тайными притонами и курильнями опиума. При обыске в китайском общежитии в доме № 102 по Воронежской улице в апреле 1918 г. обнаружили более фунта опиума, другие наркотические средства, оружие, два десятка колод игральных карт[308]. В числе преступников попадались и другие иностранцы. Например, в марте 1918 г. арестовали двух индусов, занимавшихся грабежами, преимущественно на Васильевском острове и Петроградской стороне. Ими было совершено около 40 грабежей.[309]

Помимо обычных уголовников, грабежами и разбоями в городе занимались анархисты. Свои действия они прикрывали «идейными» мотивами. Орган Петроградской федерации анархистов «Буревестник» открыто призывал к погромам[310]. В городской и районные Советы поступали многочисленные сообщения о самочинных захватах анархистами зданий и ограблении квартир. На Васильевском острове анархисты захватили особняк барона Гинцбурга и отказались очистить его, несмотря на категорическое предписание Петроградского Совета. Когда, наконец, их удалось выдворить оттуда, оказалось, что в особняке разграблены все драгоценности, расхищены или попорчены ковры, картины и гобелены, вывезена мебель, с оставшихся кресел и диванов содрана обшивка[311]. Также на Васильевском острове в ночь на 24 февраля 1918 г. был ограблен столичный ломбард. Грабители, числом около 15 человек, подъехавшие на двух автомобилях, заявили сторожам, что они анархо-коммунисты и грабят только богатых. Действительно, мелких вкладов они не тронули. Всего же было похищено ценностей на сумму 600–700 тысяч рублей.[312]

Вакханалию грабежей пытались обуздать суровыми мерами. В силу постановления чрезвычайной охраны Петрограда, изданного в конце февраля 1918 г., грабители и погромщики подлежали расстрелу на месте. За день и ночь 26 февраля расстреляли 20 человек[313]. Это постановление на первое время заставило преступников несколько поумерить свой пыл. «Красная газета» за 8 марта отмечала значительное снижение количества вооруженных нападений и грабежей. Однако полтора месяца спустя, 20 апреля, на страницах той же газеты констатировалось, что, «несмотря на суровые меры… преступления как будто не уменьшаются». На улицах города временами разыгрывались настоящие бои между шайками преступников и силами охраны порядка. Один такой бой произошел 31 марта 1918 г. около ресторана «Севастополь» (Обводный канал, 153), когда во время обыска в ресторане группа вооруженных лиц оказала сопротивление проводившим обыск красноармейцам. Перестрелка, перекинувшись на улицу, длилась несколько часов. Только после прибытия солидного подкрепления красноармейцы заставили противника сдаться. В перестрелке было убито восемь бандитов и восемь ранено, столько же было раненых среди красноармейцев[314]. Ожесточенная перестрелка произошла в апреле того же года на крышах домов около театрального клуба на Литейном проспекте, в котором банда злоумышленников пыталась произвести самочинный обыск. Члены клуба сумели сообщить о происходившем в ближайший комиссариат, откуда срочно прибыл наряд бойцов революционной охраны и красногвардейцев. Шестеро бандитов были схвачены, один из них, ранивший в перестрелке охранника, был тут же расстрелян[315].

Велико было и количество бытовых преступлений. Обилие оружия на руках у населения в сочетании с обостренной агрессивностью приводило к тому, что люди стали прибегать к этому «аргументу» при ссорах и сведении личных счетов. В одном из номеров «Красной газеты» за март 1918 г. описан трагический случай во Владимирской церкви. Во время венчания бывшая возлюбленная жениха, желая отомстить счастливой сопернице, пыталась облить ее кислотой. Однако жених был начеку: выхватив револьвер, он тремя меткими выстрелами размозжил мстительнице голову. В поднявшейся суматохе жених сумел скрыться[316]. В Нарвском районе солдат Разумов, вернувшись с фронта, узнал об измене невесты и, недолго думая, пристрелил ее. За это убийство он был приговорен судом всего лишь к одному месяцу тюремного заключения[317].

Ответом жителей города на уголовный террор стали самосуды над пойманными с поличным преступниками. Первые случаи подобных расправ зафиксированы еще до октября 1917 г., однако особо широкий размах они приобрели в первой половине следующего года. Сводки о происшествиях изобилуют подобными случаями. Когда двое из пятерых бандитов, ограбивших в январе 1918 г. ювелирный магазин на Загородном проспекте и убивших при этом владельца, были задержаны и доставлены в комиссариат, вокруг собралась толпа и потребовала выдачи преступников. Получив отказ, люди ворвались в комиссариат, насильно вывели задержанных во двор и расстреляли их[318]. В феврале несколько неизвестных в солдатской форме по подложному ордеру производили обыск в квартире в доме № 17 по Прядильной улице. Прохожим показался подозрительным оставленный ими автомобиль, и они сообщили в комиссариат, откуда вскоре прибыл помощник комиссара с нарядом. Троих из злоумышленников удалось задержать, но в штаб был доставлен только один из них: с двумя другими толпа покончила самосудом[319]. 15 апреля толпой народа в комиссариат был доставлен неизвестный, пытавшийся ограбить квартиру в доме № 59 по Екатерининскому каналу. Допустив составление протокола, толпа выволокла грабителя на улицу и утопила в канале[320]. В один из тех же дней были задержаны двое из троих грабителей, покушавшихся на квартиру в одном из домов на Безбородкинском проспекте. Во время допроса вокруг собралась огромная толпа, которая требовала выдачи задержанных. Поскольку предотвратить самосуд не представлялось возможным, грабители по постановлению следственной комиссии Выборгского района были в срочном порядке расстреляны[321].

Участники самосудов доходили до крайней степени ожесточения, и если кто-то порой пытался удержать их от беззаконных расправ, тот сам мог стать жертвой озверевшей толпы. Подобный случай, описанный в нескольких газетах, имел место на набережной Фонтанки в мае 1918 г. Когда толпа хотела расправиться с человеком, подозреваемым в воровстве, двое из собравшихся стали настаивать на том, что его вина не доказана и что следует передать его в руки правоохранительных органов. В результате гнев толпы обратился и против этих двоих, и все трое были утоплены в реке[322]. Самосуды стали серьезной проблемой, их развитие вызвало беспокойство властей. Правительство, в начале 1918 г. еще находившееся в Петрограде, призывало со страниц «Известий»: «Самосуды – пятно на революции, они позорят ее честь. Не совершайте бессудных расправ над кем бы то ни было!»[323] Однако обуздать вырвавшиеся наружу низменные инстинкты было непросто. Тем более что сама же большевистская пропаганда, отрицавшая прежнюю «буржуазную» систему судопроизводства, вольно или невольно внушала людям мысль, что им самим принадлежит право выносить приговор и карать. А.М. Горький писал в «Несвоевременных мыслях»: «Уничтожив именем пролетариата старые суды, народные комиссары этим самым укрепили в сознании улицы ее право на самосуд – звериное право»[324]. С другой стороны, самосуды были реакцией обывателей на слабость правоохранительных органов, своего рода способом самозащиты, хотя, по замечанию Горького, самосуды никого не устрашали и отнюдь не приводили к снижению уровня преступности. Другой современник описываемых событий, генерал А. Будберг, отмечал: «Вообще самосуд начинает прививаться; очевидно, они сродни нам, а сейчас, кроме того, дает хоть какой-нибудь ответ на общий вопль найти где-нибудь защиту»[325]. Только с 1919 г., когда система охраны правопорядка и судопроизводства начала более или менее отлаживаться, случаи бессудных расправ стали сходить на нет и в конце концов прекратились: за вторую половину 1919 г. не было отмечено ни одного случая самосуда.

В такой тяжелой обстановке новым властям приходилось заниматься организацией и налаживанием работы правоохранительной системы. В первые послеоктябрьские месяцы положение усугублялось отсутствием какой бы то ни было централизации и разграничения компетенции в области охраны порядка. Помимо Комитета охраны действовала Чрезвычайная комиссия, которая также располагала вооруженными отрядами, имела право не только арестовывать и вести следствие, но и выносить приговоры и не была подотчетна Петроградскому Совету, подчиняясь непосредственно СНК. Кроме того, с ноября 1917 г. по февраль 1918 г.

существовал Комитет по борьбе с погромами. По собственному усмотрению действовали командование петроградского гарнизона и революционные трибуналы. Для городского руководства важной задачей было не только укрепление органов охраны правопорядка, но и систематизация их деятельности. Решением Петроградского Совета от 28 марта общее руководство деятельностью по охране порядка было передано только что образованному Комиссариату внутренних дел Петроградской Трудовой Коммуны, при котором создавался Отдел наружной охраны[326]. В ведении отдела находился Комитет революционной охраны, который непосредственно руководил работой правоохранительной системы через районные комитеты. Одновременно было решено перейти от системы милиционной повинности к кадровой милиции[327]. В каждом районе формировались отряды гвардейцев охраны, набор которых возлагался на районные комитеты революционной охраны. В отряды на добровольной основе принимались лица от 18 до 40 лет, не имевшие судимости. Гвардейцы несли постовую и патрульную службу по охране города. Довольствие, вооружение и обмундирование они должны были получать на общих условиях с красноармейцами[328]. С мая по июль 1918 г. Комитет революционной охраны находился в ведении М.С. Урицкого, который возглавлял одновременно Петроградскую ЧК и Комиссариат внутренних дел СКСО.

18 июля 1918 г. Комитет революционной охраны был по решению Петроградского Совета реорганизован в Комендатуру революционной охраны. Назначением комендатуры, по определению Положения о революционной охране города Петрограда, были наблюдение за внешним порядком в городе, защита «всех граждан от насилий и самоуправств» и проведение в жизнь правительственных распоряжений и постановлений. Общее руководство охраной города принадлежало Центральной комендатуре, которой подчинялись районные и порайонные комендатуры (всего в городе было образовано 14 районных и 49 подрайонных комендатур). Центральная комендатура состояла из коменданта, которым был назначен В.С. Шатов, и двух его помощников, утверждаемых Петросоветом. В компетенцию Центральной комендатуры входили организация и распределение вооруженной силы для охраны города, издание обязательных постановлений о внешнем порядке, финансирование районных комендатур, снабжение их оружием и транспортными средствами, контроль над их работой[329]. В своей деятельности Центральная комендатура была подотчетна Комиссариату внутренних дел СКСО и получала средства по смете этого комиссариата. Общее количество гвардейцев охраны во второй половине 1918 г. колебалось в пределах 6–7 тысяч человек (на 15 декабря 1918 г. – 6705 человек)[330], что нельзя было считать достаточным для выполнения всех возложенных на них функций. Кроме того, в распоряжении Комиссариата внутренних дел находился полк по охране города Петрограда, сформированный на базе бывшего Семеновского полка. Полк насчитывал в разные периоды около 2000–2500 человек, его основным назначением была охрана ценностей и государственных учреждений. Караулы полка размещались, в частности, в Государственном банке и других финансовых учреждениях, в Петросовете, в Городской думе, в Петропавловской крепости, у складов на Гутуевском острове, на телефонной станции[331].

Наряду с вооруженной постовой и патрульной охраной на улицах города осуществлялась наружная самоохрана домов, введенная в феврале 1918 г. Домовладельцы и домовые комитеты должны были нанимать сторожей и организовать круглосуточную сторожевую охрану. В обязанности самоохраны входило наблюдение за порядком и чистотой около своих домов и сообщение в комиссариаты милиции (позднее – комитеты и комендатуры революционной охраны) обо всех замеченных беспорядках[332]. После объявления Петрограда на осадном положении в мае 1919 г. самоохрану решено было усилить. 3 мая Отдел управления Петросовета издал приказ домовым комитетам и комендантам домов в трехдневный срок организовать круглосуточную домовую охрану на основе всеобщей повинности, привлекая всех жильцов в возрасте от 18 до 50 лет. У всех входящих и выходящих предписывалось проверять документы, ворота должны были закрываться с 21 часа вечера до 7 часов утра[333]. В конце ноября 1919 г. наружная охрана домов в ночное время (с 23 часов до 7 часов утра) была заменена дежурствами наемных сторожей, которые могли находиться в закрытом помещении и выходили к воротам по звонку[334]. 18 августа 1918 г. правительством было утверждено «Положение о советской милиции», определявшее основные принципы организации правоохранительных структур в центре и на местах[335]. На основании положения следовало унифицировать работу милицейских органов в городах и губерниях. В Петрограде и Петроградской губернии соответствующая реорганизация была проведена весной 1919 г. В связи с ликвидацией системы СКСО упразднялись областные комиссариаты.

Вместо Комиссариата внутренних дел 27 апреля было образовано окружное полномочное представительство Народного Комиссариата внутренних дел, в круг деятельности которого входили дела, находившиеся ранее в ведении областного комиссариата[336]. 5 мая 1919 г. Отдел управления Петроградского Совета (принявший на себя ряд функций упраздненного Совета Комиссаров СКСО) издал приказ о переименовании Центральной комендатуры революционной охраны в Управление Петроградской советской рабоче-крестьянской милиции. Подрайонные комендатуры преобразовывались в городские участки. Комендант города Петрограда отныне именовался начальником Петроградской городской советской милиции, районные и подрайонные коменданты – начальниками милиции районов и участков, гвардейцы революционной охраны теперь назывались советскими милиционерами[337]. В том же месяце в городе началась организация женской милиции.

Работа милицейских органов на протяжении всего рассматриваемого периода сопровождалась большими трудностями. Помимо некомплекта кадров, они были связаны с хронической нехваткой обмундирования, вооружения, неудовлетворительным продовольственным снабжением. Шатовым и последующими руководителями петроградской милиции было сделано немало для исправления положения в этой области, однако добиться радикального улучшения не удавалось. С осени 1919 г. петроградская милиция оказалась в особо сложных условиях. В связи с белогвардейским наступлением на Петроград почти половина личного состава была призвана в действующую армию. Был практически ликвидирован конно-милицейский отряд, милиция лишилась автомобильного транспорта, отправленного на фронт. Оставшимся в городе милиционерам приходилось нести службу с двойной нагрузкой, их рабочий день доходил до 16 часов в сутки. Это при том, что, по словам тогдашнего начальника городской милиции П. Роцкана, новое обмундирование и обувь не выдавались с 1918 г., все лучшее оружие было отдано в армию, а взамен были выданы винтовки Бердана устаревшего образца (их называли «палками»)[338]. Некоторое улучшение положения наметилось с конца зимы 1920 г. После окончания военных действий и демобилизации численность милиции несколько увеличилась, с марта милиция была зачислена на фронтовой паек, было проведено ее перевооружение, восстановлен конный отряд[339]. Однако и в дальнейшем жалобы на неудовлетворительное состояние дел в городской милиции не прекращались. На совещании милицейского актива в январе 1921 г. один из руководителей петроградской милиции И.П. Рекстин заявлял, что снабжение и вооружение милиции находится «ниже всякой критики», около 70 % милиционеров «почти босые и оборванные», у многих неисправно оружие. Главмилиция «отпускает какие-то остатки, которыми можно одеть только 50 человек». Рекстин обрисовал сложность положения с кадрами: многие увольняются, среди служащих растет процент заболеваний и проступков по службе[340].

Необходимо сказать и о таком важном подразделении системы охраны правопорядка, как уголовный розыск. Начало его деятельности было положено еще при Временном правительстве. В июне 1917 г. было образовано Столичное управление уголовным розыском[341]. В ноябре того же года управление было реорганизовано в отдел уголовного розыска при центральной уголовноследственной комиссии. С февраля 1918 г. уголовный розыск находился в ведении Комиссариата юстиции. Во главе его до декабря 1918 г. стоял опытный специалист А.А. Кирпичников, бывший начальник сыскной полиции[342]. В своей работе уголовный розыск также сталкивался с большими трудностями. Отделу в течение первого года работы несколько раз приходилось переезжать в различные помещения, как правило, неприспособленные, из технического оборудования имелись лишь крохотные остатки от того, что удалось спасти от прежних сыскных отделений, секретной агентуры не существовало. Диапазон деятельности уголовного розыска был непомерно широк, ему на первых порах приходилось участвовать в политических расследованиях, делах о должностных преступлениях, саботаже, спекуляции и др.[343]. Лишь со второй половины 1918 г. начали делаться попытки систематизировать его работу. На межведомственном совещании 30 июля 1918 г. было решено реорганизовать уголовный розыск на началах более тесного сближения со следственными органами. При каждой следственной комиссии должно было существовать отдельное бюро уголовного розыска, при Центральной следственной комиссии – Центральное бюро уголовного розыска[344]. В феврале 1919 г. уголовный розыск был передан из Комиссариата юстиции в Комиссариат внутренних дел, в составе которого считался самостоятельным отделом[345]. С июля 1920 г. уголовный розыск носил название Петроградская губернская следственнорозыскная милиция, а еще через год был переименован в Отдел уголовного розыска при Петроградской губернской милиции[346]. Именно с 1921 г. началась более планомерная работа по упорядочению деятельности уголовного розыска: был издан ряд приказов и инструкций, регламентирующих его функции, принимались меры к повышению квалификации кадров, к использованию научно-технических приемов борьбы с преступностью, включая фото, дактилоскопию, химический анализ и т. д.[347]

Меры по улучшению работы правоохранительных органов, несмотря на все трудности в этом деле, давали определенные результаты. В 1918–1919 гг. милиция и уголовный розыск обезвредили несколько крупных банд грабителей, в частности шайку Александрова (Паныча), хранившего награбленные ценности в склепе на Охтинском кладбище, 16 налетчиков во главе с Афанасьевым (Мишкой-портным), на счету которых было 20 грабежей на сумму около миллиона рублей[348]. К 1919 г. удалось добиться значительного снижения уличной преступности, в городе стало спокойнее. Если, к примеру, за июль 1918 г. было зарегистрировано 635 уличных краж и грабежей и 245 квартирных[349], в августе 1919 г. было отмечено лишь 17 уличных краж и 497 квартирных[350]. Хотя количество квартирных краж выросло вдвое, это были в основном мелкие кражи. Если судить по информации суточных рапортов о происшествиях, меньше стало квартирных грабежей, сопровождавшихся насилием в отношении хозяев, зато возросло число случаев проникновения воров в квартиры в отсутствие жильцов путем подбора ключей. Кроме того, обитатели коммунальных квартир, которых в городе становилось все больше в результате проведения так называемых уплотнений, часто обворовывали друг друга. В целом за первую половину 1919 г. по городу было зарегистрировано 3806 хищений, 19 налетов и 58 убийств (за вторую половину 1918 г., соответственно, 5902, 54 и 153)[351]. Среди районов города первое место по уголовной статистике занимал Первый Городской район, за ним следовали Петроградский и Второй Городской. Самая спокойная обстановка была в Пороховском и Петергофском районах (см. табл. № 1).

Таблица № 1

Статистика преступлений по районам Петрограда в 1918–1919 гг.*

Помимо краж и грабежей распространенным типом правонарушений были различные виды мошенничества, в частности продажа поддельных бриллиантов, фальшивых документов, обвешивание покупателей. В конце 1918 – начале 1919 г. участились случаи подделок продовольственных карточек и различных махинаций с ними[352]. Количество мошеннических операций не снижалось и в последующие годы: за первую половину 1921 г., к примеру, 1561 человек подвергся аресту за мошенничество[353]. Сравнительно немногочисленны дела фальшивомонетчиков. В начале 1918 г. уголовному розыску удалось накрыть две группы фальшивомонетчиков, занимавшихся изготовлением фальшивых «керенок» достоинством в 20 и 40 рублей[354]. С июня по ноябрь 1918 г. было арестовано 16 человек за фабрикацию денежных знаков и 56 – за сбыт фальшивых денег[355]. В прессе сообщалось о расстреле 16 фальшивомонетчиков в январе 1919 г. по постановлению ЧК[356]. К 1920 г. случаи подделки денежных знаков совершенно прекратились, так как в условиях гиперинфляции и преобладания бартерного обмена товарами заниматься этим не было никакого смысла.

Начавшаяся со второй половины 1921 г. относительная стабилизация жизни в бывшей столице, казалось бы, должна была привести к снижению уровня преступности. С ликвидацией дефицита основных продуктов питания и предметов первой необходимости исчез один из главных стимулов к правонарушениям, а правоохранительные органы стали организованнее и обеспеченнее технически. Однако оживление предпринимательской деятельности с введением нэпа стимулировало новое усиление бандитизма: появились шайки, специализировавшиеся на грабежах «нэпманов» – богатых торговцев и предпринимателей. Сравнение результатов работы милиции за 1921 и первую половину 1922 г. (см. табл. № 2) говорит не только об усилении ее эффективности, но и о новом оживлении криминального мира. За 1922 г. было зарегистрировано в общей сложности 26 710 правонарушений – почти на 10 тысяч больше, чем в 1920 г. (16 806)[357]. Говорить о реальном снижении уровня преступности можно лишь применительно к середине 1920-х гг. (количество зарегистрированных преступлений за 1923, 1924 и 1925 гг., соответственно, – 18 452, 16 650 и 7899)[358].

Таблица № 2

Сравнительная сводка деятельности петроградской милиции за 1921 г. и первую половину 1922 г.*

Борьба с проявлениями девиантного поведения, спекуляцией, должностными преступлениями

Новая власть руками органов внутренних дел – милиции, ЧК, Рабоче-крестьянской инспекции – вела борьбу также против должностных преступлений в государственных и хозяйственных органах, спекуляции и ряда «пережитков прошлого», которые по своей сути не являются очевидными преступными деяниями, но или относятся к проявлениям девиантного поведения, или не согласуются с морально-правовыми нормами определенного общественно-политического строя: пьянством, наркоманией, проституцией, азартными играми.

Сухой закон, введенный в стране в 1914 г., остался в силе и после большевистской революции. Искоренить употребление спиртного, однако, не удалось ни в годы Первой мировой войны, ни после 1917 г. Хотя повторения массовых «пьяных погромов» после зимы 1917/18 г. в городе не наблюдалось, борьба с пьянством оставалась серьезной проблемой на протяжении всего рассматриваемого периода. В донесениях из районов неоднократно сообщалось о том, что в частных кафе, чайных и ресторанах продолжается подпольная торговля спиртным. При обходе милиционерами сводно-боевого отряда гостиниц и ночлежных домов на Литовском проспекте в ночь на 5 июля 1919 г. в гостинице «Аркадия» на углу Литовского и Кузнечного переулка обнаружилось, что, как сказано в рапорте, «все помещения были заняты настолько пьяной публикой, что двери некоторых номеров пришлось взламывать, ибо ночующие там находились в бессознательном состоянии. Номерщик и коридорный… также были пьяны»[359]. Широко распространилось самогоноварение. Любопытно, что около половины задержаний за изготовление и хранение спиртных напитков приходилось на один из самых благополучных районов города – Пороховской (за декабрь 1918 г. – 30 из 67)[360]. Гнали самогон и в близлежащих селах и деревнях (причем этим занимались только русские крестьяне; в деревнях с финским населением, как отмечалось в материалах Токсовского волостного исполкома, самогоноварения не было[361]).

Сотрудники милиции, на которых возлагался контроль за соблюдением сухого закона, нередко и сами оказывались уличены в пьянстве, причем это касалось не только рядового, но и командного состава. За четыре последних месяца 1919 г., к примеру, за пьянство был наказан 81 сотрудник милиции[362]. Вот довольно типичный пример: начальник 14-го участка милиции А.А. Жигарь, находясь на именинах у своих знакомых, дал распоряжение инструктору своего участка достать спирт; когда спирт был доставлен, Жигарь распил его вместе с другими участниками застолья. Смольнинский народный суд, рассмотрев дело Жигаря (помимо распития спирта, ему также инкриминировалось хищение дров), приговорил его к двум месяцам исправительного дома с «лишением общественного доверия» (весьма загадочная формулировка) на шесть месяцев[363]. Однажды «попался» в состоянии алкогольного опьянения и сам комендант города В.С. Шатов. В один из октябрьских вечеров 1918 г. патруль отряда имени Володарского остановил на Невском проспекте автомобиль, одним из пассажиров которого оказался нетрезвый Шатов. На требование предъявить документы Шатов разразился руганью и угрозами, военного коменданта Спасского района А.С. Ракова (будущего героя Гражданской войны) назвал болваном[364]. Только после введения нэпа сухой закон официально отменили.

Вызванные введением сухого закона трудности с добыванием спиртного влекли за собой рост потребления наркотических средств. Наиболее распространенными в городе наркотиками были кокаин и морфий. Наркотик средней тяжести кокаин изготавливается из листьев коки – растения, произрастающего в Южной Америке, и представляет собой белый порошок, который вдыхается через нос для достижения наркотического опьянения. В Европе он появился в конце XIX в. и вскоре получил весьма широкое распространение, потеснив на подпольном рынке другие наркотические средства. В Россию этот наркотик проник в 1910-е гг. В то время он имел хождение в основном в ночных увеселительных заведениях, его называли «наркотиком для богатых»[365]. После 1917 г. круг потребителей кокаина значительно расширился, в него стали вовлекаться солдаты, матросы, представители бывших городских низов, начавшие заполнять бывшие фешенебельные кафе и рестораны. Кокаином здесь стали торговать почти в открытую. В феврале 1918 г. в Комиссариат внутренних дел поступила записка от одного медицинского работника, в которой констатировалось, что после ограничения продажи спиртного проститутки и уголовные элементы стали пользоваться другими дурманящими веществами, в первую очередь кокаином. «Появились целые шайки спекулянтов, распространяющих его, и сейчас редкая проститутка не отравляет себя кокаином. Кокаинизм, по-видимому, распространился в последнее время и среди других слоев городского пролетариата»[366]. Кокаин, наряду со спиртным, находили в различных притонах, как, к примеру, произошло в сентябре 1919 г. при обыске в гостинице «Москва» на углу Невского и Владимирского проспектов[367]. Распространению наркомании способствовало закрытие частных аптек, в результате чего значительное количество наркотических веществ было выброшено на рынок. Кроме того, в течение 1918 г., до окончания германской оккупации Прибалтики и Белоруссии, из оккупированных областей через демаркационную линию и из Финляндии через Кронштадт поступал контрабандный немецкий кокаин[368]. Случалось, наркотики предлагали прямо на рынках и улицах. К примеру, в начале мая 1918 г. помощником комиссара 1-го Казанского подрайона задержаны двое татар, торговавшие кокаином прямо на улице средь бела дня[369].

Среди торговцев и потребителей наркотиков кокаин был известен под разными зашифрованными названиями – марафет, белая фея, антрацит, кокс и др.[370] В одной из милицейских сводок о происшествиях за февраль 1918 г. зафиксирован трагикомический случай: в один из подрайонных комиссариатов Казанского района явился некий Арнаутов и потребовал, чтобы его арестовали и расстреляли. Столь необычное требование Арнаутов объяснил тем, что он не хочет больше жить из-за своего пристрастия к кокаину, для добывания которого он способен на преступление. После врачебного обследования Арнаутов был отправлен в больницу Николая Чудотворца[371]. Как и в случае со спиртным, среди потребителей кокаина порой оказывались не только низы общества, но и опора власти – служащие милиции, ЧК, моряки, а также киноактеры[372]. В январе 1919 г. на заседании петроградской комиссии по борьбе с проституцией среди основных причин ее развития называлось «чрезвычайное распространение в последнее время, особенно среди молодежи, в частности учащихся, кокаиномании». Члены комиссии требовали принять меры к пресечению торговли кокаином в кафе и прочих увеселительных заведениях, строго контролировать продажу сильнодействующих веществ в аптеках и т. д.[373] С 1919 г. за распространение наркотических веществ стали арестовывать и приговаривать к длительным срокам лишения свободы – на 10 лет и более. Принимаемые суровые меры, однако, не давали должного эффекта. После закрытия кафе и меблированных комнат в центральной части города подпольная торговля кокаином переместилась в чайные, общественные столовые, ночлежки уже по всему городу. Возникла целая сеть кокаиновых очагов в Невском, Спасском, Литейном, Московском районах, главным образом вблизи Николаевского и Царскосельского вокзалов. В народе эти очаги называли «чумными чайными»[374].

Второе место вслед за кокаином занимал морфий. Распространение морфинизма было вызвано условиями военного времени, когда морфий стал легкодоступен благодаря его широкому использованию в качестве обезболивающего средства в военной медицине. Употребление морфия было распространено в первую очередь среди самих врачей и медицинских работников, однако нередко он поступал из медицинских учреждений и на сторону. На одном из кораблей Балтийского флота существовал даже «клуб морфинистов»[375]. В последующий период морфинизм начал постепенно угасать, кокаинизм же, напротив, расцвел пышным цветом в условиях нэпа. Тогда кокаин стал поступать в огромных количествах из-за границы, его провозили в начинке папирос, в медальонах, часах, перстнях, фруктах и т. д. Гонения же на торговцев наркотиками после окончания Гражданской войны ослабели, до конца 1924 г. в Уголовном кодексе РСФСР даже не было четко сформулированной статьи о привлечение к ответственности за распространение наркотиков. Среди проживавших в городе китайцев, как уже упоминалось, было распространено курение опиума, который порой шел в продажу на сторону.

Под запретом оказалась при советской власти и «древнейшая из профессий» – проституция. Число публичных домов в Петрограде стремительно сокращалось уже с начала века, и к 1917 г. дома терпимости в обычном понимании этого слова – как закрытые заведения – исчезли[376]. После Февральской революции упразднили Врачебно-полицейский комитет, отменена регистрация проституток, в результате чего бывшие «легальные» – так называемые бланковые и билетные проститутки оказались в одинаковом положении с «нелегальными». В годы Гражданской войны число женщин, занимавшихся продажей своего тела, резко сократилось. Понижение уровня проституции в 1917–1920 гг. объясняется не столько воздействием репрессивных мер, сколько естественными причинами. Город обезлюдел, закрылось большинство кафе и ресторанов. Под влиянием голода и бытовых неурядиц понизилась сексуальная активность. Из 7840 арестованных и задержанных за июнь-сентябрь 1918 г. только четверо были арестованы за изнасилование, за декабрь того же года – один из 1209.[377] Тем не менее проституция не исчезла полностью. Тайные притоны возникали на частных квартирах, в гостиницах и ночлежных домах. При проведении облавы в уже упоминавшейся гостинице «Москва» в сентябре 1919 г. обнаружили, что «гостиница эта является в полном смысле этого слова притоном, где проделывают свою вакханалию женщины, продающие себя, и уголовные элементы»[378]. Определенный уровень спроса на интимные услуги поддерживался благодаря присутствию в городе значительного числа солдат и матросов. Определить точное количество «жриц любви» в городе не представлялось возможным, в 1920 г. называлось приблизительное число в 17 тысяч, действовало около 300 притонов[379]. За «любовь» расплачивались теперь не только деньгами, но и «натурой»: продовольствием, продовольственными карточками, ордером на жилплощадь, а иногда и освобождением арестованных родственников.

Методы борьбы с проституцией неоднократно были предметом рассмотрения на различных межведомственных совещаниях с участием представителей комиссариатов внутренних дел, здравоохранения и юстиции. Звучали предложения отказаться от законодательного запрещения проституции, которое все равно не приведет к успеху, и начать борьбу с осуществления строгой регламентации, делая упор на меры воспитательного характера[380]. Сторонники филантропической линии находились главным образом среди медиков, которые стремились взять борьбу с проституцией в свои руки. В 1918 г. при Комиссариате здравоохранения СКСО организовали Венерологический совет, несколько позже была образована межведомственная комиссия под председательством комиссара здравоохранения Е.П. Первухина[381]. На заседании Венерологического совета 27 ноября 1918 г. проанализировали различные факторы, способствовавшие появлению проституции (экономические, жилищные, психические и т. д.) и разработали рекомендации различным комиссариатам по осуществлению мер, которые должны были способствовать искоренению проституции. Так, Комиссариату социальной помощи рекомендовали оказывать помощь женщинам, выходящим из больниц, приютов, тюрем, организовать общежития для приезжих девушек, Комиссариату труда – создать особые должности инспектрис женского труда, следить за биржами труда, где нередко промышляли сводницы, Комиссариату юстиции – усилить меру наказания за сводничество, растление малолетних, заражение венерическими болезнями, Военному комиссариату – обратить внимание на посещение красноармейцами и матросами гостиниц и меблированных комнат и т. д.[382] Совет решительно возражал против установления особого надзора за продажными женщинами и какой-либо правовой дискриминации последних. Этой же линии придерживалась и возникшая в конце 1919 г. при Наркомате социального обеспечения Межведомственная комиссия по борьбе с проституцией[383].

В то же время при борьбе с проституцией практиковались и репрессивные меры. Звучали предложения обязать женщин «без определенных занятий» явиться в подотделы принудительного труда для получения работы по специальности или обучения профессии, уклонявшихся от явки предполагалось направлять в женские трудовые колонии[384]. С.Н. Равич доказывала эффективность использования принудительного труда для искоренения проституции[385]. На проституток устраивались облавы. В мае 1919 г. в Петрограде организовали первый в стране концлагерь принудительных работ для женщин, а в конце того же года на станции Разлив создали женскую трудовую колонию со строгим режимом для «злостных проституток»[386]. За первую половину 1921 г. за занятие проституцией задержали 114 женщин[387]. Ни «мягкие», ни «жесткие» меры не могли, однако, привести к полной ликвидации проституции. Более того, в период нэпа, когда было восстановлено денежное обращение, народился новый слой городской буржуазии, стали снова открываться рестораны и другие увеселительные заведения, а с другой стороны, уровень безработицы, в том числе среди женщин, оставался очень высоким, торговля «любовью» вновь активизировалась. В 1922 г. начальник петроградской милиции И.С. Серов отмечал: «Все более или менее оживленные улицы города в вечерние и ночные часы кишат… женщинами, откровенно торгующими своим телом и обращающими на себя внимание своим вызывающим поведением…»[388]

Несовместимыми с принципами построения нового общества считались также азартные игры. Еще 24 ноября 1917 г. ВРК постановил «закрыть все клубы и притоны, где производится игра в карты»[389]. Те же меры предприняли и в отношении игры в рулетку и лото. В июне 1918 г. Совет Комиссаров СКСО постановил прекратить производство на карточной фабрике[390]. Однако азартные игры, так же как и вышеупомянутые явления, невозможно было уничтожить репрессивными мерами. Власти закрывали одни клубы и притоны, но на их месте появлялись другие, действовавшие нелегально или под вывеской всевозможных «культурных» объединений, любители азартных игр перемещались на частные квартиры. За июнь-сентябрь 1918 г. за карточную игру задержали 188 человек[391]. За вторую половину 1919 г. милицией зафиксировано 304 случая игры в карты на деньги[392], т. е. ряды любителей карт отнюдь не поредели. Не брезговали картами и сами милиционеры: за последние четыре месяца 1919 г. 31 стража порядка наказали за это увлечение[393]. Против законодательного запрещения азартных игр выступал М.И. Калинин, возглавлявший до середины 1918 г. Комиссариат городского хозяйства. Отмечая, что репрессивные меры не дают положительных результатов, он предлагал легализовать игры в определенных пределах, а клубы и собрания, в которых они будут проводиться, обложить налогом в пользу города в размере 10–30 % от валового дохода, что могло бы дать городскому хозяйству более 6 миллионов рублей в год[394]. Г. Благонравов, исполнявший в то время (в апреле 1918 г.) обязанности Комиссара внутренних дел, отреагировал на выступление Калинина следующим образом: «Согласен с товарищем Калининым, что полицейскими мерами азартных игр не уничтожить, их не уничтожить также и теми мерами, которые предлагает товарищ Калинин. Дадут ли предлагаемые меры средства городу, не знаю. Я не был сторонником декрета о закрытии клубов, но полагаю, что раз он издан, необходимо с его отменой не спешить»[395]. В результате предложение М.И. Калинина так и не было реализовано.

Если против карт и рулетки новые власти начали борьбу сразу после октября 1917 г., игра на бильярде продолжала еще некоторое время легально существовать, в то время как в городских верхах шла дискуссия о целесообразности ее запрещения. 28 мая 1918 г. Петроградская городская управа, рассмотрев ходатайство Объединенной комиссии ресторанного промысла города Петрограда, постановила разрешить игру на бильярде в заведениях ресторанного промысла «при условии недопущения азартной игры»[396]. Последнее условие, однако, трудно было контролировать. Поэтому в Исполкоме Петросовета в конечном итоге победила точка зрения о необходимости полного запрещения бильярдной игры, что и было сделано к октябрю 1918 г.[397]

Органам внутренних дел, помимо прочего, вменялось в обязанность вести борьбу против спекуляции. Мероприятия, проводимые в этой сфере, не давали, однако, должного эффекта, поскольку борьба против спекуляции и хищения товаров, как правило, подменялась борьбой против частной торговли вообще. На рынках периодически устраивались облавы, во время которых реквизиции продуктов и задержания производились совершенно бессистемно и случайно. В Петросовет и другие органы поступали жалобы, в которых говорилось о реквизициях ненормированных продуктов на рынках, причем отбирали не только у торговцев, но и у купивших. При этом товары выхватывались силой и угрозой оружием. Особенно часто такое происходило на Клинском рынке. Такие меры не могли привести к искоренению частной торговли, так как слишком для многих она была источником существования. Поэтому, как писала З.Н. Гиппиус: «На нее большевикам поневоле приходилось смотреть сквозь пальцы и лишь периодически громить и хватать покупающих-продающих»[398].

В 1919 г. была сделана попытка упорядочить частную торговлю, ввести ее в определенные рамки. 29 августа Исполком Петросовета издал постановление об урегулировании уличной торговли. Постановлением запрещалась всякая торговля на улицах, площадях и во дворах города. Торговля продуктами питания и предметами домашнего обихода разрешалась только на девяти определенных рынках, при наличии соответствующего разрешения и уплате регистрационного сбора. Детям до 16 лет и лицам мужского пола в возрасте от 18 до 50 лет заниматься торговлей вообще запрещалось. Виновные в нарушении постановления подлежали задержанию и отправке на принудительные работы на срок до шести месяцев, а их товар конфисковывался[399]. За несовершеннолетних ответственность несли их родители. Комиссариат продовольствия вменял в обязанность милиционерам останавливать автомобили и повозки, перевозящие в пределах города зелень и овощи, и требовать предъявления документов, удостоверяющих, откуда и куда доставляются продукты. Лица, уличенные в провозе овощей без документов, подлежали «аресту и революционному суду как способствующие спекуляции»[400]. Была ужесточена ответственность для лиц, виновных в хищении продуктов питания или злоупотреблении ими: такие лица карались как за спекуляцию и приговаривались к тюремному заключению или к общественным работам на срок от трех месяцев до трех лет[401]. На железнодорожных вокзалах и станциях ужесточили контроль заградительные отряды.

В середине 1920 г. городские власти решили окончательно отказаться от «либерального» подхода и полностью запретить частную торговлю, закрыть все рынки и частные магазины.

Это решение было проведено в жизнь 30–31 июля. Было опечатано 2556 частных магазинов и ларьков, в каждом районе организовывались государственные магазины по распределению предметов первой необходимости, которые торговали по твердым ценам. Рынки ликвидировались, а конфискованные на них продукты распространялись между детскими столовыми[402]. Закрытие рынков не привело, да и не могло привести к исчезновению спекуляции. Безрезультатность этой радикальной меры была вполне предсказуема, так как делалась попытка ликвидировать следствие, не затрагивая причину. Спекуляция лишь приняла другие формы. На улицах, около закрытых рынков, продолжали торговать. В начале сентября 1920 г. комендантом Петрограда была устроена облава в разных частях города: у Детскосельского вокзала, у Клинского рынка и на углу Невского и Литейного проспектов. При проведении этого рейда было задержано 342 торговца, причем 239 из них были в красноармейской форме[403]. Бесполезность и вредность проводимой политики хорошо понимали некоторые члены Петроградского Совета. На заседании Совета 20 августа выступающий Файнштейн подверг резкой критике решение о закрытии рынков: «Нам объясняют, почему были закрыты рынки – там происходила торговля краденым. Совершенно верно. Так что же, от того, что закроют рынки, кражи прекратятся? Разве от того, что закрылись магазины, прекратилась спекуляция? Спекуляция теперь находится около рынков. Если спекуляция будет прекращена на улицах, она будет в домах. Спекулянты и советские буржуи фактически не пострадали при закрытии рынков, а пострадала беднота»[404]. Оратор отверг как несостоятельный аргумент о том, что закрытия рынков требовали рабочие: он, по его словам, слышал от рабочих противоположное. Ликвидация частной торговли, не устранив проблему, в то же время породила другую. На рынках жители города имели возможность приобрести что-то из продуктов или промышленных товаров или обменять на продовольствие свои вещи и изделия. Теперь такая возможность исчезла. Государственные магазины на некоторое время наполнились товарами, конфискованными в частном секторе, но вскоре в них воцарилась привычная пустота. Лишь в следующем году, с началом осуществления нэпа, запрет с частной торговли в Петрограде был снят.

Жизнеспособность спекуляции обеспечивалась самой ситуацией, сложившейся в сфере распределения. Весной 1918 г. в Петрограде ввели карточную систему распределения основных продуктов. Всеобщий дефицит и отсутствие надлежащего контроля создавали для должностных лиц, причастных к сфере распределения, широкие возможности для личного обогащения и осуществления различного рода незаконных операций, которые они часто осуществляли. И спекуляцию в значительной степени подпитывали сами органы распределения. В одном из номеров «Красной газеты» за май 1919 г. отмечалось, что свободным товаром, находящимся в частных руках, спекулировать перестали – он израсходовался, зато стали спекулировать товаром, выкраденным из советских учреждений. Был приведен пример, как сахар, предназначенный для выдачи рабочим-строителям железной дороги Петроград-Орел, путем различных махинаций оказался на свободном рынке, рабочие же остались ни с чем[405]. Положение, сложившееся в сфере распределения, ярко охарактеризовано в одном из постановлений, принятых Петроградским Советом летом 1918 г.: «В настоящее время происходит хищническое и самовольное получение грузов, систематически грузы выпускаются по разрешениям уже ликвидированных воинских частей и других несуществующих организаций, сплошь и рядом грузы, вывозимые по разрешениям Советской власти, не поступают непосредственно на место потребления, а направляются на противоположные (так в тексте. – В. М.) пункты для образования искусственных запасов в целях спекуляции… Даже фабзавкомы и другие организации иногда стоят не на высоте положения, занимаются обманом, передачей, перепродажей между собой… всякого рода материалов, преследуя при этом свои часто эгоистические интересы и игнорируя общие задачи, производят самовольные реквизиции и конфискации, вторгаются в компетенцию других учреждений…»[406]

Ревизиями, проводимыми органами РКИ, вскрылись крупные злоупотребления в нескольких районных коллегиях Комиссариата продовольствия. В январе 1919 г. в результате ревизии в коллегии Компрода Петроградского района были обнаружены «полная безотчетность… и целый ряд злоупотреблений и даже преступных действий со стороны должностных лиц Компрода»[407]. В частности, уполномоченный Петроградского Компрода Грачев и заведующий отделением лавок и складов Крикман были изобличены в хищении продуктов, реквизированных в магазине братьев Елисеевых, путем подлога в акте реквизиции[408]. При ревизии отдела транспорта коллегии выяснилось, что при наличии 15 годных автомобилей и 9 лошадей отдел пользовался еще 81 подводой частных извозчиков; недовоз и растрата при таком способе перевозки выразились за август 1918 г. в сумме 48 575 рублей[409]. В итоге проверки отделение по ревизии райкомпродов постановило привлечь к ответственности уполномоченного районной коллегии Компрода Грачева, главного бухгалтера Федоровского и нескольких членов коллегии «по обвинению в бездействии власти и в преступном нерадении по службе»[410]. Грачев и его сподвижники еще не раз оказывались замешанными в скандальных делах. Имя Грачева фигурировало в мае 1919 г. в связи с махинациями в рецептурном отделе Петроградского Компрода, когда выяснилось, что служащие рецептурного отдела выписывали рецепты на получение продуктов на свое имя под предлогом, что сами больны, и получали продукты и выдавали их своим знакомым чаще и в больших количествах, чем настоящим больным. Как сказано в донесении коллегии контроля Петроградских районных компродов, «…служащим Компрода выдавали из запасов, предназначенных для больных, продукты… по заведомо фиктивным рецептам, каковой порядок выдачи введен самим уполномоченным Грачевым… Действительно больные граждане района, помимо сокращения нормы выдач, обставлены еще такими условиями, что для получения продукта по рецепту должны простоять в очереди целую ночь за номером, дающим право на вход в Компрод. Между тем для своих знакомых… такие формальности не соблюдаются»[411]. Через несколько дней, 31 мая, коллегия контроля приняла постановление, изобличающее Грачева, членов коллегии Петроградского Компрода Н.Ф. Виллевальдта и А.В. Неймана, заведующих отделами А.К. Жиха, 3.К. Гарбуза и М.Ф. Бойцова (в постановлении они фигурируют как «бывшие», то есть к тому времени они уже были отстранены от исполнения своих обязанностей) в «превышении власти и незаконной раздаче продуктов сверх нормы в ущерб интересам населения». Дело вышеперечисленных лиц было решено передать в юридический отдел Петроградского отделения Государственного контроля[412]. К сожалению, документы не дают возможности проследить, получили ли наконец Грачев и его присные по заслугам за свои художества.

Значительные злоупотребления были обнаружены в результате ревизии ряда других компродов летом и осенью 1919 г. Членам коллегии Компрода Пороховского района ставилось в вину, что ими делались незаконные распоряжения о выдаче продуктов учреждениям и частным лицам без карточек, учет имущества полностью отсутствовал, в лавках и столовых были обнаружены неточные весы и гири; в учреждении широко привился непотизм: 11 лиц пристроили на службу своих ближайших родственников[413]. Против уполномоченного коллегии П. Ефимова и нескольких членов коллегии было возбуждено уголовное дело[414]. В марте 1920 г. вскрылись злоупотребления в Нарвско-Петергофской коллегии. В ведомости на получение продовольственных карточек, составленные домовыми комитетами бедноты и различными учреждениями, вписывались мертвые души, причем количество приписанных несуществующих едоков доходило до 20 %. Продукты, полученные для этих фиктивных карточек, оставлялись на складах. Всего таким способом было утаено 70 фунтов сахарного песка, 65 тысяч штук папирос, 55 пудов рыбы, 100 пудов керосина, 30 пудов сельдей[415]. Остается лишь догадываться, сколько подобных махинаций осталось нераскрыто.

Схожими махинациями занимались и служащие других учреждений, имевших отношение к распределению продуктов или промышленных товаров, разница была лишь в масштабах. Вот несколько примеров. При ревизии второго карточного бюро Первого Городского района инспектор РКИ Ф. Лескевич изъял у 24 служащих бюро 44 продкарточки, выписанные ими незаконно на мертвые души для собственного пользования[416]. При обследовании пятого хлебозавода Петрогубкоммуны (пр. Стачек, 53) было установлено, что, как записано в акте обследования, «почти ежедневно, помимо ордера на выдачу из экспедиции в хлеборезку хлеба на порцион, согласно табелю и норме, выписывался из экспедиции и отпускался ею хлеб по запискам членов заводской администрации в количестве, сильно превышающем норму порциона»[417]. В заключении, подписанном заведующим консультационным столом РКИ А.А. Аменицким, было зафиксировано подобное нарушение, имевшее место на продовольственном складе «Черниговские холодильники» (Московский район). Несколько служащих, как указывалось в документе, «… с целью обратить в свою пользу восемь пудов какао, указывали неверные цифры получаемых отвесов на весах и дали неверную цифру, полученную при окончании взвешивания какао, уменьшив ее на восемь пудов, чем совершили проступок, именуемый мошенничеством… Упомянутые лица все восемь пудов разделили между собой и другими служащими, имеющими то или другое отношение к приемке, выпуску и распределению какао»[418]. Дело о растрате на складе передали на рассмотрение народного суда. Органам РКИ приходилось бороться с хищениями не только в других учреждениях, но и в собственных рядах. В частности, в октябре 1921 г. привлекли к ответственности заведующего канцелярией РКИ П.С. Федулина: он и некий Винцкевич, «составив список лиц, значительно больший по количеству рабочих и служащих, имеющих право на получение предметов домашнего обихода и головных уборов, получили продзнаков на 68 штук больше, по которым и пытались получить не принадлежащие им предметы»[419]. Федулин и Винцкевич были арестованы, их дело было передано в Революционный трибунал.

Упомянутые выше явления были лишь одним из видов должностных преступлений, которые вовсе не канули в прошлое вместе со старым режимом и прежним чиновничеством. Многие представители новой руководящей элиты достаточно быстро научились использовать изменившиеся условия с выгодой для себя, применяя при этом далеко не самые законные методы. На одном из заседаний Петроградского Совета в августе 1919 г. Ф.И. Медведь, представитель ЧК, сообщал, что из всех дел, находившихся на тот момент в производстве в ЧК, не менее 40 % составляют должностные преступления. Квалифицируя должностные преступления, Медведь разделил их на пять категорий: подделка и фабрикация документов, продовольственные и денежные хищения, денежные растраты, должностные преступления на железных дорогах, взяточничество и вымогательство[420]. Что касается последних, то эти застарелые болезни российской бюрократии при новом режиме также приобрели новые черты. Взятки стали брать не только за предоставление каких-то льгот, но также за освобождение от повинностей и наказаний. Так, были раскрыты злоупотребления в комиссии по трудовой повинности Первого Городского района: работник комиссии Вомпас вместе с другим членом районной администрации Таммером за взятки освобождали лиц, подлежавших высылке на принудительные работы в Вологду. Когда это дело раскрылось, Вомпаса и Таммера арестовали, однако на следующий же день Вомпаса освободили за недостаточностью улик, к тому же за него ходатайствовал перед следователем ЧК Исполком районного Совета[421].

Справедливости ради надо, впрочем, заметить, что далеко не всегда партийный билет или принадлежность к властным структурам спасали от наказания. Случалось, коммунистов и чекистов, совершивших должностные преступления, постигала самая суровая кара, вплоть до расстрела, не спасали никакие прошлые заслуги перед партией и революцией. Одним из самых громких было дело члена коллегии петроградской ЧК Д.Я. Юдина, приговоренного к расстрелу в августе 1919 г. Он, как сказано в материалах дела, связался с шантажисткой Свободиной и за взятки освобождал задержанных спекулянтов. Вместе с Юдиным были расстреляны Свободина и ее сожитель Дрейцер[422]. В одном из сентябрьских номеров «Петроградской правды» за тот же год сообщалось о разоблачении махинаций военного руководителя Петроградского губернского военного комиссариата, кандидата в члены РКП(б) А.Н. Альмедингена. Этот деятель выдавал за своей подписью бумаги на выдачу по подложным документам якобы для Красной Армии грузов, которые в действительности поступали в распоряжение частных торговцев В.М. Крачковского и З.А. Таташвили. Последними, в частности, через Альмедингена было получено 8000 папирос, 18 ящиков пива с завода «Бавария» и другие товары. Альмедингена, Крачковского и Таташвили приговорили к расстрелу[423]. В ноябре 1919 г. на страницах печати описывалось еще одно дело, в котором был замешан следователь ЧК член РКП(б) Биллер. Он вошел в сговор с двумя спекулянтами, Брянским и Громштейном. Последние продали некоему Бакшту под видом галантерейных товаров две корзины рухляди, за которые получили 60 тысяч рублей, после чего Биллер явился к Бакшту и арестовал его. Брянский и Громштейн тем временем связались с родственниками арестованного, стали требовать деньги за его освобождение и вытянули 260 тысяч рублей. По постановлению ЧК троицу злоумышленников расстреляли. Был наказан, видимо, в назидание, и Бакшт – его приговорили к общественным работам без срока[424]. Бывали случаи, когда должностные преступления переплетались с чистой уголовщиной. Так было в деле, описанном в январе 1920 г. на страницах «Петроградской правды», в котором оказались замешаны сотрудники ЧК Н.М. Осинский и П.М. Грундельсон и некий Н.А. Смирнов, охарактеризованный как «потомственный дворянин, примазавшийся к коммунистам». Осинский, занимавшийся какими-то темными делами, решил избавиться от свидетелей – двух женщин, знавших о его преступлениях. Он подговорил Грундельсона убить их, что последний и сделал совместно со Смирновым. Все трое были расстреляны, а вместе с ними коммунист И.Н. Томашевич, который к убийству не был причастен, но «принимал деятельное участие во всех преступных делах Осинского»[425].

Помимо явных преступлений, в среде городской элиты совершалось немало более мелких проступков и провинностей. Одним из наиболее распространенных явлений такого рода было неправомерное использование автомобильного транспорта. Ввиду резкого сокращения парка автомашин и недостатка бензина, были разрешены только выезды по служебным делам, поездки по личным делам запрещались. Представители руководящих структур сплошь и рядом игнорировали этот запрет, используя автомобили в личных целях, в частности, для поездок в театры. Президиум Совета народного хозяйства Северной области был даже вынужден в марте 1919 г. сделать предупреждение учреждениям, владеющим автомобилями, что тем, кто использует машины не по назначению, топливо выдаваться не будет[426]. Однако проверить, в каких целях используется та или иная машина, бывало достаточно трудно, так как ехавшие в них должностные лица зачастую отказывались предъявлять свои мандаты милицейским патрулям. Особым высокомерием отличались сотрудники ЧК. Осенью 1919 г. руководство Петроградской городской милиции вынуждено было обратиться к председателю Петроградской ЧК И.П. Бакаеву с письмом следующего содержания: «В управление Петроградской… милиции поступило заявление постовых милиционеров о том, что в ночное время члены ЧК, проезжая в автомобилях по городу Петрограду, не считают нужным останавливать машину и предъявлять документы для проверки последних, ограничиваясь лишь заявлением: „Мы комиссары из ЧК“, причем нередко имело место некорректное с постовыми милиционерами обращение. Так как приказ о контроле за автомобилями и о проверке документов у седоков является обязательным для всех без исключения, управление Гормилиции просит сделать зависящее от Вас… распоряжение, чтобы сотрудники ЧК строго придерживались указанных правил, тем более что они являются представителями Советской власти и, следовательно, должны беспрекословно подчиняться общим декретам и постановлениям, а не игнорировать последние»[427]. Имели место случаи злоупотребления не только автомобильным, но также и гужевым транспортом. В одном из номеров «Красной газеты» рассказывалось о свадьбе некоего Барышева, заведующего пекарней, который в «лучших» традициях устроил катание на лошадях. Автор заметки насчитал шесть или семь пролеток и экипажей, запряженных тройками лошадей[428]. И это в условиях катастрофического положения с гужевым транспортом, когда, казалось, каждая здоровая лошадь была на учете и недоставало лошадей и повозок для вывоза мусора и нечистот и для других неотложных работ.

Для членов РКП (б), тем более для лиц, занимавших не последнее место в партийной или советской иерархии, серьезным проступком считалось участие в религиозных обрядах. Хотя советская власть провозгласила свободу совести, на членов большевистской партии это не распространялось: атеизм вменялся им в обязанность. Однако некоторые партийцы по-прежнему не гнушались таинствами церкви. В «Петроградской правде» в статье «Большевистская свадьба» рассказывалось о венчании в церкви на Охте коммуниста Павловича. На церемонии присутствовали товарищи жениха – также члены коммунистической партии.

Этот случай обсуждался на заседании партийной ячейки, где было решено «поставить на вид свадебникам… недопустимость для членов партии подобного рода отступления от партийной программы»[429]. Наказание, как можно видеть, достаточно мягкое. Несколькими годами позже простым порицанием дело бы не ограничилось: тогда Павловичу пришлось бы положить на стол свой партбилет. В другом номере той же газеты рассказывалось о «коммунистических крестинах». Член комитета при Компроде крестил своего сына. На крестинах присутствовали «общественные верхи, близкие к Совету и комитету», а кумом был член компартии. После церемонии «на почетном месте за столом восседал отец Гавриил с дьяконом одесную»[430]. Опять же для чуть более позднего периода такое было бы немыслимо. Но в первые годы после революции не все партийные и советские деятели успели отрешиться от старых привычек.

Хотя должностные преступления в первые послереволюционные годы были серьезной проблемой, следует отметить, что ситуация в этой сфере тогда не казалась такой безнадежной, как она выглядит в наши дни. Несмотря на большое количество, преступления и проступки по должности имели все же частный характер и не сложились в систему. Коррупция тогда не стала повальным и всеобъемлющим явлением, не существовало еще того, что в наши дни называют мафией или организованной преступностью, то есть врастания криминалитета во властные структуры. Поэтому борьба с должностной преступностью могла иметь (и порой действительно имела) реальный успех.

Жилищный вопрос

Обзор повседневной жизни и быта жителей Петрограда в первые послереволюционные годы не был бы полным без рассмотрения такого важного вопроса, как жилищный, который стал в этот период объектом радикальных преобразований. Деятельность большевистского руководства в этой области должна была продемонстрировать наглядный образец классового подхода. Политика переселений и уплотнений впервые была декретирована в Петрограде и именно здесь раньше, чем в других городах России, начала проводиться в жизнь. Как и в случае с введением классового пайка, в жилищной политике Петроград послужил примером для всей страны.

Безусловно, решение жилищного вопроса должно было стоять на повестке дня революционных преобразований. В дореволюционном Петрограде жилищные условия значительной части населения были совершенно неудовлетворительными. Это касается прежде всего жителей рабочих окраин города, простиравшихся к северу и востоку от Большой Невки и Невы (Новая Деревня, Выборгская сторона, Охта) и к югу от Обводного канала (Невская, Московская, Нарвская части, Петергофский участок). Там находились основные крупные предприятия, вокруг которых были расположены рабочие слободы. В этих районах зачастую не было нормальной системы водо– и электроснабжения, хороших дорог. При том, что в начале века в Петербурге на одну комнату в среднем приходилось 2,1 жителя, примерно в 50 тысячах квартир проживало до четырех человек в одной комнате, встречались даже случаи, когда в одной комнате обитало 20 человек[431]. Накануне и во время Первой мировой войны жилищные условия в городе ухудшились в связи с притоком беженцев из оккупированных немцами и прифронтовых районов и рабочей силы на военные заводы. Средний рабочий занимал так называемый угол – пространство около 2–2,5 квадратных метров в комнате, нередко в подвальном или чердачном помещении. Углы были отделены друг от друга занавесками или тонкими стенками. Многие жили в еще худших условиях, местом их обитания была койка, которую к тому же в ряде случаев делили два человека («коечные жильцы»)[432]. Подобные помещения в большинстве случаев были сырыми, плохо освещались и проветривались, что отрицательно влияло на состояние здоровья проживавших в них. Уровень смертности среди населения Выборгской стороны был в четыре раза выше, чем в центральных районах города[433]. Многие рабочие обитали в бараках, представлявших собой большие одноэтажные строения с обширными спальными комнатами на много человек, с кухнями общего пользования. В более благоприятных условиях находились квалифицированные рабочие, получавшие сравнительно высокие заработки: они имели возможность платить за целую комнату или даже квартиру. Однако далеко не всем удавалось найти жилье вблизи своего предприятия. Некоторым приходилось селиться в отдаленных частях города или в пригородах и долго добираться до места своей работы. Например, часть рабочих Путиловского завода проживала в деревнях к югу от города[434]. Наконец, в городе было много бездомных, которым приходилось рассчитывать на помощь благотворительных организаций и местом обитания которых были ночлежки и заброшенные дома.

После Февральской революции 1917 г. какой-либо планомерной политики в жилищном вопросе не проводилось. В первые революционные дни отряды рабочих и солдат явочным порядком захватили некоторые здания: гостиницу «Астория», дома и квартиры видных сановников царского режима, например дом графа Фредерикса (Почтамтская ул., 23), министра императорского двора. Графиня М. Клейнмихель смогла вернуться в свой дом (Сергиевская ул., 33) через несколько дней после того, как он был разграблен солдатами, и занять две его комнаты – в остальной части дома поселились революционно настроенные студенты[435]. Хорошо известна история с захватом дачи Дурново на Полюстровской набережной. После Февральской революции здесь самовольно разместились несколько революционных организаций, в частности правление профсоюзов Выборгского района, Совет Петроградской рабочей милиции, Петроградская федерация анархистов-коммунистов, организация эсеров-максималистов. Попытки министра юстиции Временного правительства П.Н. Переверзева выселить их успеха не имели. В ночь на 19 июня (2 июля) правительственные войска захватили дачу Дурново и арестовали всех, кто в ней в этот момент находился. Это вызвало возмущение рабочих и солдат и стало звеном в цепи событий, которые привели к июльскому кризису[436].

Таким образом, начало большевистской политике в жилищном вопросе было положено «творческой энергией революционных масс». Одновременно вопрос разрабатывался и на теоретическом уровне. В.И. Ленин в статье «Письма издалека», говоря о задачах пролетарской милиции, указывал, что она должна, наряду с решением других задач, обеспечить переселение трудящихся в особняки господствующих классов, «чтобы дворцы и богатые квартиры, оставленные царем и аристократией, не стояли зря, а дали приют бескровным и неимущим…»[437] Позднее он возвращался к этому вопросу в таких своих сочинениях, как «Государство и революция» и «Удержат ли большевики государственную власть». В последней статье Ленин писал, что пролетарское государство обязательно будет заниматься выселением буржуазии из ее квартир и вселением семей рабочих[438]. После установления власти Советов Ленин разработал непосредственные основы жилищной политики партии и правительства в «Тезисах закона о конфискации домов с сдаваемыми внаем квартирами» и «Проекте декрета об отмене права частной собственности на городские недвижимости».

Уже 30 октября (12 ноября) 1917 г. только что созданный Комиссариат внутренних дел принял два постановления: «О жилищном моратории», согласно которому семьи военнослужащих и бедноты с доходом не более 400 рублей в месяц освобождались от квартирной платы на время войны и в течение трех месяцев после ее окончания, и «О правах городского самоуправления в деле регулирования жилищного вопроса», которое давало право городским самоуправлениям распоряжаться всеми пустующими помещениями, годными для жилья, устанавливать нормы жилищной площади и вселять нуждающихся в занимаемые гражданами помещения, создавать домовые комитеты, жилищные инспекции и жилищные суды[439]. 19 декабря того же года декрет СНК разрешил Петроградской городской думе устанавливать единовременный дополнительный к государственному подоходному налогу денежный сбор в размере 10 % оценочной стоимости имущества. В случае его неуплаты Петроградскому самоуправлению давалось право конфискации[440].

С конца 1917 г. жилищный вопрос начал решаться и на районном уровне. 27 декабря районная управа Выборгской стороны решила создать квартирное регистрационное бюро в целях справедливого распределения жилого фонда. Все домовладельцы и домовые комитеты были обязаны в трехдневный срок заявить о свободных жилых помещениях[441]. Схожие постановления принимались в других районах. Например, Совет Второго Городского района обязал домовые комитеты предоставить сведения о пустующих помещениях, жилых и нежилых, о квартирах, занятых лицами, фактически в них не проживающими, о больших квартирах, занятых непропорционально малыми семьями[442]. На собрании членов Василеостровского районного Совета 11 января 1918 г. говорилось о том, что, в то время как рабочие ютятся в жалких и сырых каморках, буржуазия занимает громадные особняки. Было внесено предложение ввести уравнительное пользование жилой площадью[443].

В первые дни и месяцы после победы революции рабочие самовольно захватили для своих организаций ряд казенных помещений и дворянских особняков. Чтобы упорядочить распределение помещений для общественных нужд, Петроградский Совет 10 января 1918 г. образовал комитет по принудительному занятию помещений[444]. Этот комитет, однако, не занимался вопросами переселения рабочих семей в квартиры буржуазии. Впервые вопрос об этом обсуждался на заседании Петросовета 19 января 1918 г., когда речь шла о национализации домов. Совет принял предложение городского головы М.И. Калинина не проводить немедленной национализации жилых домов и рекомендовать Городской управе принять меры по более строгому взысканию оценочного сбора и подоходного налога с домовладельцев. В случае неуплаты жилые строения подлежали конфискации. Одновременно было принято решение подготовить специальный декрет о переселении рабочих[445].

Жилищные проблемы обсуждались и на страницах печати. В «Красной газете» появилась рубрика «Борьба за жилище». В одной из статей под этой рубрикой автор призывал: «Не надо ждать, что светлая, сухая квартира упадет с неба. Стоят пустые барские квартиры, хозяева которых уехали. Организуйтесь, переселяйте туда лишенных света и воздуха»[446]. В «Известиях» обращалось внимание на высокие доходы, получаемые домовладельцами со сдаваемых внаем квартир. Например, хозяин уплачивал за пятикомнатную квартиру с паровым отоплением 120 рублей, а сдавал каждую комнату за 100 рублей и имел, таким образом, солидную прибыль. В той же статье говорилось о проекте, разработанном «группой рабочих и студентов», претворение которого в жизнь должно было способствовать справедливому решению жилищной проблемы. Согласно положениям этого проекта, сумма, уплачиваемая квартиросъемщиками домовладельцу, не должна была превышать плату за квартиру; члены семьи хозяина не могли занимать больше одной комнаты каждый[447].

Эти и другие рекомендации были приняты во внимание при подготовке декрета по жилищному вопросу. 1 марта 1918 г. Петроградский Совет заслушал специальный доклад В. Володарского «О вселении рабочих и их семей в квартиры буржуазии» и принял декрет, согласно которому жилищные права буржуазии существенно ограничивались. Устанавливалась норма – по одной комнате на одного взрослого человека или на двух детей. При проживании в одной квартире шести и более взрослых человек допускалась сверх нормы одна общая столовая. Вся остальная площадь подлежала реквизиции. Домовладельцы и домовые комитеты обязаны были сообщать в местный Совет о наличии у них освободившихся комнат. За невыполнение декрета и утайку жилой площади виновные подвергались выселению из квартиры с конфискацией всего имущества. Районные Советы брали на учет освободившиеся помещения и проводили работу по переселению. Вселяться должны были в первую очередь семьи находившихся на фронте красноармейцев, многодетных и безработных рабочих, от квартирной платы они освобождались. В декрете подчеркивалось, что заниматься должны были в первую очередь «пустующие квартиры, дома и особняки лиц господствующих классов, затем их квартиры и, наконец, квартиры интеллигенции, размер которых превышает установленную норму»[448]. В случае временного отъезда жильца занимаемое им помещение продолжало числиться за ним в течение трех месяцев. Не должны были заниматься для вселения помещения общественных организаций, больницы, учебные заведения, библиотеки и редакции газет[449].

Первое переселение в соответствии с положениями этого декрета было произведено в середине марта на Выборгской стороне: около 50 рабочих семей, по выбору фабзавкомов, было расселено в новых квартирах. Василеостровский районный Совет, по предложению заводского комитета Балтийского завода, передал в распоряжение завода два жилых дома (На Большом проспекте и Косой линии)[450]. В широком масштабе проводил национализацию домов Новодеревенский районный Совет. Уже к апрелю 1918 г. в его распоряжение перешло до 200 домов и особняков. Доходы от национализированного жилого фонда Совет использовал для ремонта домов в Старой и Новой Деревне, для работ по благоустройству рабочих кварталов[451]. В мае-июне с целью учета жилого фонда проводилась перепись жилых строений, в результате которой выявили 8259 свободных квартир[452] (общее число квартир в Петрограде в июне 1918 г., по подсчетам З.Г. Френкеля, составляло 294 952; по тем же подсчетам, на одну жилую квартиру в это время приходилось около пяти человек)[453]. Летом и осенью 1918 г. Петросовет решил передать под заселение рабочим семьям ряд центральных гостиниц. 5 августа гостиница «Северная» была отдана рабочим Николаевской железной дороги. Через два дня другая гостиница (Невский пр., 99) была передана рабочим и служащим конного двора почтамта. В октябре гостиница «Европейская» поступила в распоряжение Комиссариата социального обеспечения для организации первой социалистической трудовой коммуны[454]. К августу 1918 г. за неуплату домовладельцами сбора с недвижимых имуществ и подоходного налога в Петрограде конфисковали 2669 домов[455].

Больших масштабов политика переселений, однако, не достигла. Рабочие въезжали в новые квартиры гораздо медленнее, чем предполагалось. В отечественной историографии, в частности в работах М.Н. Потехина и С.Х. Гофмана, в «Очерках истории Ленинграда», эта ситуация традиционно объясняется саботажем со стороны домовых комитетов, которые, будучи избранными еще до Октябрьской революции и оставаясь буржуазными и мелкобуржуазными по составу, искажали сведения о свободной площади, выдавали ложные справки богатым квартиросъемщикам и даже пытались запугать переселенцев. Подобные факты, безусловно, имели место, однако дело было не только в этом. Тем более что летом 1918 г. на основании декрета СНК от 11 июня были образованы новые домовые комитеты бедноты, состоявшие из рабочих, прислуги и низших служащих, однако разговоры о малом успехе политики переселений продолжались и во второй половине 1918 г., и в 1919 г. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов факты обструкции со стороны владельцев больших квартир, которые шли на различные ухищрения, чтобы не допустить уплотнения своей жилплощади: укрывали свободную площадь, приписывали фиктивных жильцов, откупались взятками, всеми правдами и неправдами стремились заполучить охранные удостоверения, освобождавшие квартиру от подселений. Это была важная, но отнюдь не единственная причина указанного выше положения. Основная причина заключалась в том, что многие рабочие сами не проявляли большого желания менять место жительства. За год советской власти жилищный вопрос в Петрограде утратил прежнюю остроту. Население города, как уже упоминалось, значительно сократилось. Прежней тесноты и скученности, характерных для дореволюционных лет, уже не было. В середине 1918 г., по подсчетам С.Г. Струмилина, на 100 квартир приходилось в среднем 530 человек вместо прежних 880. Жилищные условия большинства жителей Петрограда, таким образом, изменились к лучшему. Почти исчезли коечные жильцы, угловые жильцы составляли теперь лишь 5 % населения, комнатные – 22 %, 73 % населения города проживало в квартирах. При этом квартирная плата в небольших квартирах оставалась относительно небольшой, так как ее рост заметно отставал от других цен. В 1918 г. она составляла в среднем 4 % от заработной платы (до революции – до 20 %)[456]. В этих условиях многие рабочие были вполне удовлетворены своим положением и не хотели переезжать в квартиры буржуазии, так как и без того не испытывали тесноты. Автор заметки по жилищному вопросу в «Красной газете» Н. Рет указывал на такую характерную особенность переселенческой проблемы, как изобилие свободных больших квартир при крайнем недостатке малых. С одной стороны, это было хорошо: в большие квартиры можно было вселить больше людей. Но, с другой стороны, это создавало новые трудности: слишком просторные квартиры трудно отапливать – требовалось много дров, которые непросто было добыть. Оставленные прежними хозяевами дома и особняки часто находились в неудовлетворительном состоянии и требовали большого ремонта[457]. Немалые средства требовались для самого переезда на новую квартиру: перевозка домашнего скарба стоила не меньше среднемесячной заработной платы рабочего. Кроме того, новые квартиры, которые предлагались рабочим для заселения, нередко находились далеко от места их работы: подлежавшие уплотнению квартиры «буржуазных элементов» располагались в основном в центре города, где не было промышленных предприятий. По количеству отданных под заселение домов среди районов города первое место занимал совершенно не промышленный Литейный[458]. Заводы же располагались ближе к окраинам, и добираться до них из центра было крайне затруднительно: трамваи ходили плохо, нередко не ходили совсем, а услуги частных извозчиков стоили очень дорого.

Осенью 1918 г. жилищный вопрос неоднократно обсуждался на заседаниях Петроградского Совета. На заседании 21 сентября с большим докладом по этой теме выступил С. Пилявский. Говоря о необходимости ускорить выполнение декрета от 1 марта, докладчик выдвинул ряд положений, которые должны были этому способствовать: установить строгую очередь среди рабочих семей, подлежащих переселению, выяснить, кто проживает в самых плохих квартирах, и переселять их в первую очередь; снабдить переселенцев перевозочными средствами; занимать в первую очередь те дома, которые находятся в более удовлетворительном состоянии и проживание в которых «не грозит зимой какими-либо сюрпризами». Доклад был полон инвектив по адресу «классовых врагов»: «Рабочий должен понять, что, победив царизм, вырвав власть из рук буржуазии, он должен лишить угнетателей тех привилегий, за которые они еще крепко держатся. Рабочие должны выкинуть буржуазию из ее теплых и уютных квартир и переселить туда лишенные воздуха и света свои семьи. Фабриканты, купцы, меньшевики, правые эсеры и прочие белогвардейцы должны быть лишены удобных и просторных квартир…»[459]

На основании этого доклада Совет принял соответствующее постановление. Был образован межрайонный жилищный Совет и его исполнительный орган – Центральная исполнительная комиссия по жилищным делам[460]. Жилищному Совету и Центральной комиссии подчинялись все учреждения города, ведавшие жилищным вопросом. В октябре 1918 г. жилищный Совет и Центральная комиссия приняли ряд решений по квартирному вопросу, в частности о конфискации всех квартир с мебелью и имуществом, владельцы которых отсутствуют в городе более двух месяцев (16 октября), о предоставлении бесплатных квартир семьям красноармейцев и матросов (28 октября)[461]. 17 октября Исполком Петросовета известил Центральную комиссию о том, что на заседании Исполкома днем ранее было признано необходимым, чтобы при переселении рабочих в большие дома туда в первую очередь вселялись коммунисты[462]. В постановлении Исполкома, принятом на заседании 2 ноября, указывалось, что переселять рабочих следует в первую очередь в крупные квартиры буржуазии и по мере возможности щадить трудовую интеллигенцию. В том же постановлении говорилось о недопустимости каких-либо особых привилегий советским служащим и чиновникам[463]. 14 декабря Центральная комиссия, обратив внимание на факты вывоза из Петрограда мебели, которая «водворяется в дома деревенской буржуазии (кулаков)», приняла постановление «прекратить впредь до особого распоряжения выдачу разрешений на вывоз мебели из Петрограда гражданам»[464]. Также в декабре Президиум Петросовета принял решение, согласно которому переезд семей рабочих на новую квартиру обеспечивался бесплатным транспортом или пособием в размере 150–200 рублей, рабочим предоставлялся бесплатный проезд в трамвае к месту работы. Переселенцам предоставлялись и другие льготы. В частности, они снабжались за счет буржуазии мебелью, которую могли в рассрочку приобрести в собственность[465]. Согласно постановлению Центральной комиссии от 22 декабря 1918 г., семьям красноармейцев и матросов предоставлялось бесплатное освещение и отопление квартир. Это же постановление устанавливало льготы по оплате коммунальных услуг для малоимущих семей: семьи, имеющие доход в 750 рублей, платили за услуги 25 % их стоимости; получавшие 800 рублей – 30 % и так далее, с прибавлением 5 % за каждые 50 рублей. При доходе в 1000 рублей платили 50 % стоимости услуг, получавшие больше 1000 рублей вносили плату за отопление и освещение на общих основаниях.[466]

Одновременно жилищный вопрос активно обсуждался на страницах прессы. Рабочих усиленно агитировали за переселение в дома буржуазии. Автор заметки «Вон из подвалов» в «Петроградской правде» писал: «Многие рабочие продолжают смотреть на вселение в буржуазные квартиры как на что-то незаконное. С этим явлением косности и отсталости надо бороться. Нужно указать рабочим, что жилище играет первостепенную роль в жизни каждого культурного человека»[467]. На страницах той же газеты некто В. Володин отмечал, что в деле организации переселений до сих пор наблюдались бессистемность и кустарничество: рабочие вселялись от случая к случаю. Чтобы устранить психологические препятствия к переселению, автор предлагал проводить вселение не в одиночку, а массами и вселяться целыми фабриками и заводами: «Рабочие выбирают какой-либо хороший дом, выселяют оттуда всех жильцов и вселяются сами»[468]. Автор еще одной газетной заметки обращал внимание на то обстоятельство, что не уделяется должного внимания агитации среди переселенцев в пользу более бережного обращения с имуществом в их новых квартирах. Отмечалось, что на квартиру с мебелью, которую отводили через жилищный отдел, нередко смотрели как на чужое добро, и «часто тот же матрос, у которого на корабле ни пылинки… ломает и портит в отведенной квартире мебель»[469]. Немало говорилось о необходимости борьбы с таким явлением, как выдача охранных свидетельств на квартиры, что практиковалось различными учреждениями. 14 ноября 1918 г. Президиум Петроградского Совета указал Народному комиссариату просвещения на недопустимость выдачи охранных свидетельств, что производилось Наркомпросом систематически, и предложил отобрать такие удостоверения у лиц, которым они были выданы[470]. В заметке «Квартиры-невидимки» на страницах «Красной газеты» говорилось, что наличие укрываемых квартир «ни себе, ни другим» вредно отзывается на вопросе об уплотнении, так как эти квартиры не отапливаются и портят отопление и водоснабжение всего дома. Квартиры-невидимки, заключал автор, будут «расколдованы»[471]. Вопрос о бронировании квартир обсуждался на заседании Петроградского Совета в августе 1919 г. Комиссар городского хозяйства Л.М. Михайлов отмечал в своем докладе, что бронирование квартир тормозит осуществление мероприятий по переселению рабочих. Всего по городу насчитывалось свыше 15 тысяч бронированных квартир. Для снятия охранных свидетельств с квартир Совет образовал специальную комиссию во главе с ответственным организатором Лесного райкома РКП(б) Н.И. Кокко[472].

Таким образом, с конца 1918 г. начался новый этап жилищной политики. При этом необходимость удовлетворения жилищных потребностей наименее обеспеченных жителей города если и не отошла на второй план, то, во всяком случае, была уже не единственной целью проводимой политики. Правда, в городе оставалось еще немало семей, которые нуждались в улучшении своих жилищных условий. Однако, как видно из данных, приведенных С.Г. Струмилиным, общая картина значительно улучшилась. На протяжении 1919 и первой половины 1920 г. убыль населения продолжалась быстрыми темпами. Впрочем, одновременно шел процесс сокращения жилого фонда: многие деревянные дома были разобраны на дрова (несколько тысяч), на это нередко уходили и деревянные части каменных домов. В августе 1920 г. общее количество квартир в Петрограде составляло, согласно данным З.Г. Френкеля, около 247 тысяч, сократившись, таким образом, за два года – с середины 1918 г. – на 45 тысяч.[473] Однако опустение города шло быстрее. Если в середине 1918 г. на одну жилую квартиру приходилось в среднем по городу 5 человек (в 1917 г. – 10), в 1920 г. это соотношение определялось как 3,5 человека на квартиру. Из вышеназванного числа квартир занято было около 200 тысяч[474]. Таким образом, все жилищные проблемы можно было решить посредством вселения нуждавшихся в жилье семей в пустующие дома и квартиры. Но на практике здесь имелись значительные сложности, так как далеко не все из пустующих помещений были пригодны для жилья. В 1919 г. всего 23 % домов находились в Петрограде в полностью исправном состоянии, причем в центральных районах процент исправных домов был особенно низким: например, в Смольнинском районе их было 18 %, в Первом Городском – 5,4 %, во Втором Городском – 2,5 %[475]. В окраинных районах и в пригородах, где преобладали остававшиеся в руках прежних владельцев небольшие дома, процент исправных домов был выше (в Нарвско-Петергофском районе – 34 %, Петроградском – 33 %, Выборгском и Невском – по 29 %, Пороховском – 47 %). В Петрограде 20 % домов были совершенно непригодны для проживания, 13 % нуждались в капитальном ремонте, примерно половине был нужен мелкий ремонт[476]. Около 90 тысяч квартир, то есть треть всех квартир города, не имели электрического освещения[477].

Нельзя сказать, что городскими властями ничего не делалось для ремонта домов. Согласно отчету комиссара городского хозяйства Михайлова, за период 1918 г. и первой половины 1919 г. отремонтировали 500 жилых домов, насчитывавших 85 тысяч комнат (цифра весьма внушительная, если, конечно, эти данные не завышены), еще столько же предполагалось отремонтировать до конца 1919 г.[478] Петросовет выделил Центральной жилищной комиссии миллион рублей для электрификации квартир беднейшего населения[479]. Таким образом, резервы для решения жилищной проблемы имелись, и прибегать к принудительным уплотнениям и выселениям не было большой необходимости. Однако идеологов нового строя не устраивало то, что квартиры «буржуазных элементов» остались бы в этом случае в неприкосновенности. В высказываниях партийных и государственных деятелей неоднократно звучала мысль о превращении жилищной политики в орудие классовой борьбы, в средство давления на буржуазию. Реквизиции и уплотнение буржуазных квартир, с одной стороны, избавляли от затрат и хлопот по ремонту пустующих домов, а с другой – давали возможность преподать еще один хороший урок «классовым врагам».

Переселенческая политика не могла не привести к эксцессам и злоупотреблениям, так как деятельность больших и малых начальников контролировалась слабо, а от их воли зависело слишком много. Предложение вышеупомянутого В. Володина выселять из того или иного дома всех(!) жильцов не осталось пустым звуком: такое действительно случалось, причем не столько при переселении рабочих, сколько при занятии домов различными государственными и общественными организациями. При этом не обращалось внимания на социальный состав выселяемых, и, наряду с представителями «враждебных классов», которым, согласно замыслам творцов жилищной политики, как раз и следовало преподать урок, пострадавшими оказывались и «братья по классу» – рабочие и низшие служащие. В Петросовет поступало немало жалоб на подобные действия. К примеру, председатель Московского районного Совета Собакин, облюбовав дом № 1 по Смоленской улице под помещение Совета, дал жильцам дома один день на сборы к выселению. В доме, общее население которого составляло около 600 человек, проживало немало семей красноармейцев, почтовые и трамвайные служащие, рабочие и служащие различных предприятий и учреждений. При этом, отмечалось в жалобе, в районе имелось немало домов, целиком или частично пустующих[480]. С аналогичной жалобой обратились в Петросовет жильцы дома № 11–13 по Большой Спасской улице на Петроградской стороне, который по распоряжению районной тройки Чрезвычайной комиссии по улучшению быта красноармейцев подлежал передаче советской гимнастическо-фехтовальной школе. Подчеркивалось, что население дома состояло исключительно из пролетарского элемента и трудовой интеллигенции, живущих только своим трудом, многие работали в государственных учреждениях. Как и в предыдущей жалобе, жильцы дома просили обратить внимание на полную заселенность дома, «между тем как на Петроградской стороне и даже поблизости имеются дома со значительным количеством пустующих квартир и с более имущим составом населения».[481] Автор одной из жалоб на имя Г.Е. Зиновьева, некто Дубровин, писал, что он, находясь в Красной Армии со дня ее возникновения, в 1918 г. вместе с управлением пограничных войск эвакуировался в Москву, оставив за собой в Петрограде квартиру с мебелью и другой обстановкой. Когда в конце 1919 г. его перевели обратно в Петроград, квартира оказалась занятой и вещи перешли в пользование новых жильцов. Дубровин даже не претендовал на свою квартиру, понимая, видимо, что это не имеет смысла, а только просил оказать содействие к возврату вещей[482]. Случаи, когда хозяева квартир в результате длительного отсутствия лишались и самих квартир, и своего имущества, были не единичными. П.А. Сорокин, придя в собственную квартиру на Надеждинской улице, обнаружил, что ее заняла некая еврейская семья. «За исключением нескольких книг и рукописей, все мое имущество исчезло. Несколько книг лежало возле печки, показывая, куда все девалось»[483].

«Отличились» на поприще жилищной политики и уже упоминавшиеся функционеры коллегии Компрода Петроградского района во главе с Грачевым. В октябре 1918 г., заручившись согласием районной жилищной комиссии, они заняли под помещение коллегии 10 квартир в доме № 26–28 по Каменноостровскому проспекту, выселили жильцов и приняли в свое распоряжение весь инвентарь и обстановку. Как отмечалось в рапорте контролера РКИ, реквизиция была произведена не только без надлежащего разрешения, но и вопреки явным протестам центральных властей. «Реквизированное имущество представляло из себя… богатую и роскошную обстановку, что для надобностей делового казенного учреждения не подходило, а… многое из него… являлось совершенно излишним (пианино, картины, люстры, ковры и т. п.)», при этом опись имущества составлялась умышленно неполно[484]. Случалось, что должностные лица пользовались своими правами, для того чтобы свести с кем-то личные счеты. Известен, к примеру, случай с больницей для душевнобольных, находившейся в одном старинном здании на Охте. Председатель местного Совета, который одновременно был военным комиссаром района, решил реквизировать именно это здание для устройства в нем казармы для мобилизованных красноармейцев и отдал распоряжение очистить его в течение четырех дней. Хотя, как затем выяснилось при расследовании, в той местности располагалось немало других зданий, подходящих для этой цели. Как оказалось, председатель Совета находился в лично враждебных отношениях с управляющим больницы[485]. Лишь в последний момент, когда уже были посланы милиционеры, чтобы очистить больницу, этот бесчеловечный приказ отменили.

Не обошлось без злоупотреблений и при проведении широко разрекламированной кампании по организации домов отдыха для трудящихся на Каменном острове. Решение о создании там домов коллективного отдыха принято Исполкомом Петроградского Совета 5 мая 1920 г. Для этого отводилось 32 бывших особняка и дачи. В основном эти здания пустовали, однако часть из них использовалась под школы-интернаты и общежития для детей с умственными отклонениями, некоторые другие занимали старые ученые, учителя. Ничего не было сделано для того, чтобы обеспечить выселяемых жильем в другом месте, и люди оказались просто выброшенными на улицу[486]. 20 мая 1920 г. с большой помпой состоялось официальное открытие домов отдыха. За лето 1920 г. около 4000 рабочих провели в них свой отпуск[487]. Однако через несколько лет дома отдыха перестали быть доступными для простых рабочих, превратившись в санатории для партийной, советской и профсоюзной элиты.

Часть реквизированных домов, начиная с 1919 г., передавалась культурным организациям и учреждениям. В частности, 19 декабря 1919 г. в доме № 15 по Невскому проспекту, бывшем доме семьи Елисеевых, по инициативе А.М. Горького открыли Дом Искусств. Дом вскоре стал литературным центром города, в нем проживали многие известные писатели, поэты, деятели искусства, среди них О.Э. Мандельштам, Н.С. Гумилев, В.Ф. Ходасевич, Н.С. Тихонов, О.Д. Форш, М.С. Шагинян, здесь часто бывали А.А. Блок, Е.И. Замятин, Ю.П. Анненков, М.В. Добужинский, К.С. Петров-Водкин, здесь же была образована литературная группа «Серапионовы братья»[488]. Бывший дворец Великого князя Владимира Александровича на Дворцовой набережной (дом № 26) передали Дому Ученых. Некоторые дворцы – Шереметевский и Шуваловский на Фонтанке, Юсуповский на Мойке – превратились в музеи дворянского быта, благодаря чему их богатейшие интерьеры были в значительной степени сохранены и спасены от порчи и разорения.

Переселенческая кампания в основном завершилась к началу 1920-х гг. Не существует сколько-нибудь достоверных данных об общем количестве домов города, переданных под заселение рабочим или различным учреждениям. Так или иначе, речь должна идти о значительной цифре. К концу зимы 1918/19 г. только домов с центральным отоплением было заселено по городу 136 (в них насчитывалось 10 тысяч квартир)[489]. Также нет точных данных об общем количестве переселившихся в новые квартиры семей. По расчетам М.Н. Потехина, всего переселилось около 65 тысяч рабочих семей[490]. В работах других авторов можно встретить другие цифры, расходящиеся с вышеприведенными[491].

Дать однозначную оценку жилищной политике советской власти сложно. С одной стороны, бытовые условия значительной части населения города стали намного лучше. Многие семьи выехали из подвальных и чердачных помещений, исчезли, как уже отмечалось, коечные и угловые жильцы. Однако этот процесс сопровождался многочисленными эксцессами, в которых не было никакой необходимости и которых при разумной организации переселенческой политики можно было бы избежать. Сделать это городским властям помешала психология классовой вражды и нетерпимости, когда стремление «проучить буржуев» превалировало над реальной заботой о благе трудящихся. Сыграло свою роль и желание большевиков устроить жизнь людей в соответствии с идеалами коммунистического общежития, образовать из жилищ некое подобие фаланстеров Роберта Оуэна. Сведение разных семей в одной квартире, таким образом, из средства улучшения условий жизни превращалось в самоцель. Именно к тем временам надо отнести возникновение пресловутых коммуналок, которых и поныне еще много осталось в городе.

В новых условиях тайна личной жизни сделалась совершенно невозможной. Жизнь людей находилась под неусыпным контролем со стороны домовых комитетов бедноты. Этот контроль зачастую облегчался благодаря самим жильцам, которые придирчиво следили друг за другом и не упускали случая донести на своих соседей. Вот типичный образец подобного «творчества»: некто Рябчикова написала заявление на свою квартирную хозяйку Лясси, которая, по словам Рябчиковой, «поносит Советскую власть и ждет ее падения. Она живет в квартире из восьми комнат и продает свою обстановку по спекулятивным ценам; к ней часто ходят другие буржуи, говорят по-французски». Донос заканчивался фразой: «Думаю, что следовало бы расследовать ее положение и поступки»[492]. В ЧК поступали заявления о собиравшихся на квартирах подозрительных компаниях. В одном из них говорилось об устраивавшихся в доме № 5 по Волынскому переулку кутежах, «в которых принимают участие разные темные личности; даются обеды и ужины, за которые платят бешеные суммы – 40-100 тысяч рублей».[493]

Цель многих подобных доносов очевидна: добиться ареста или по меньшей мере выселения своего соседа и затем занять его жилплощадь. Конечно, отнюдь не все авторы доносов вдохновлялись именно этими мотивами. Некоторые стремились просто досадить или отомстить своим личным недругам. Были и такие, кто доносил совершенно бескорыстно, руководствуясь «классовым самосознанием» и «революционной бдительностью». Но нельзя отрицать и корыстность устремлений многих доносителей. Со стороны властей доносительство не осуждалось, а напротив, всемерно поощрялось и стимулировалось. Вот, например, какое предписание получили домовые комитеты бедноты Василеостровского района от своего районного Совета: «Ввиду объявления на осадном положении города Петрограда (1 мая 1919 г. – В. М.) гражданское отделение Василеостровского Совета предписывает вам предоставить список лиц, проживающих в доме, подозрительных в контрреволюционном направлении, явных провокаторов, буржуа, лиц, эксплуатирующих чужой труд, финских подданных, дезертиров, спекулянтов, лиц, не имеющих или не предъявляющих документов, удостоверяющих личность, уклоняющихся от несения охраны в доме и вообще всех лиц, враждебно относящихся к Советской власти»[494]. Обтекаемость последней формулировки оставляла широкий простор для импровизации: к «лицам, враждебно относящимся к Советской власти», мог быть отнесен кто угодно, по выбору председателя домового комитета или по доносу соседа.

Подводя краткий итог, можно констатировать, что жилищная политика новых властей радикально изменила привычный уклад жизни петроградцев, причем не только в физическом, но и в психологическом плане. Прежняя социальная структура города была демонтирована, и в то же время возникли новые формы сосуществования. При этом население города оказалось разделенным на две неравные группы: на тех, кто выиграл от этой политики, и тех, чьи интересы оказались ущемленными (это деление не всегда совпадало с классовым).

Санитарное состояние. Эпидемии и борьба с ними

Социально-политические и экономические потрясения в любом обществе, наряду с расстройством привычного уклада жизни, голодом, ростом преступности, часто сопровождаются более широким, по сравнению с периодами стабильности, распространением различных заболеваний. Именно так и происходило в годы Гражданской войны во многих российских городах, в том числе в Петрограде. Эпидемии, среди которых преобладали различные формы тифа, были настоящим бедствием для горожан. Они поражали значительную часть населения города и уносили немало человеческих жизней. Убыль населения, резкий рост смертности среди жителей города были в значительной степени связаны именно с этим.

Рост заболеваемости в Петрограде после 1917 г. был вполне закономерным. Это вытекало из общего неблагоприятного санитарного состояния города. Водопровод в большинстве домов не действовал. Зимой в неотапливаемых зданиях грязь на лестницах и лестничных площадках целыми слоями примерзала к полу. Улицы города, включая даже центральные магистрали, были чрезвычайно загрязнены. Работа по их очистке затруднялась вследствие недостатка финансирования и нехватки транспортных средств. Комиссар городского хозяйства Л.М. Михайлов в конце апреля 1919 г. в своих обращениях к В.И. Ленину, М.И. Калинину и Г.Е. Зиновьеву сообщал о неудовлетворительном санитарном состоянии Петрограда и просил отдать распоряжение Народному банку удовлетворить денежными знаками городское хозяйство в первую очередь, наряду с военным ведомством. «Я мечтаю к 1 мая хотя бы очистить улицы от навозных куч, но боюсь, что даже эта скромная задача останется неосуществленной, так как окрестные крестьяне, которым мы задолжали <…> отказываются выйти на работу», – писал Михайлов[495].

Проблема загрязненности города и вопрос о его очистке обсуждались на заседании Исполкома Петроградского Совета 19 апреля 1921 г. Один из выступавших, В. Мурашов, нарисовал совершенно безрадостную картину. По его словам, чтобы справиться с вывозом нечистот, требовалось 1200 лошадей, в наличии же имелось 591. Нельзя было рассчитывать и на значительное число трамвайных платформ, так как на них перевозилось топливо. Существовало еще одно средство – вывоз нечистот на баржах. Однако положение с водным транспортом также оставалось тяжелым: имелось всего шесть барж для вывоза мусора, но и те были неисправны. Пароходов не давали и не обещали дать в течение всего лета. Выступавший также обратил внимание на резкое уменьшение количества дворников, которых раньше в городе насчитывалось несколько десятков тысяч, а теперь не набрать было и нескольких сотен. «Сейчас Невский и Литейный более или менее очищены от куч мусора <…> но общее состояние довольно плачевное», – заключал Мурашов[496]. Другой выступавший, А. Комаров, обратил внимание на остававшиеся в Александровском саду защитные железные круги для орудий, которые были там поставлены во время наступления на Петроград армии генерала Н.Н. Юденича. Теперь орудия были убраны, а эти круги остались, и их превратили в уборные, распространявшие зловоние в самом центре города. Оратор говорил о необходимости немедленно убрать их[497].

После революции прекратили поливку улиц, которая ранее регулярно проводилась для борьбы с пылью. Не принималось никаких мер для борьбы с дымом в районах, где располагались промышленные предприятия. Высоты фабричных труб не регулировалась, и, например, многочисленные трубы Путиловского завода вдоль Петергофского тракта были так низки, что при малейшем порыве ветра дым и газы заполняли прилегающие улицы, на которых погибли все древесные насаждения[498].

Эти обстоятельства не могли не способствовать развитию в городе эпидемических и прочих заболеваний. Свою роль сыграла продовольственная ситуация. При постоянном недоедании, нехватке витаминов, калорий и других питательных веществ сопротивляемость организма, как известно, существенно снижается, и люди гораздо сильнее подвержены заболеваемости, чем в обычных условиях. Наблюдались случаи, когда люди вырезали куски мяса из трупов павших лошадей и затем употребляли их в пищу. Подобный случай описал в своем дневнике К.И. Чуковский: «Возле нашего переулка – палая лошадь. Кто-то вырезал у нее из крупа фунтов на десять – надеюсь, не на продажу, а для себя»[499]. Схожую картину наблюдала и З.Н. Гиппиус: «На Никольской улице вчера оказалась редкость: павшая лошадь. Люди бросились к ней. Один из публики… устроил очередь. И последним достались уже кишки»[500]. Между тем употребление в пищу мяса павших лошадей было чревато самыми опасными последствиями, особенно если учесть, что среди лошадей свирепствовали сап и другие эпизоотии. Рассадниками всевозможных болезней были рынки и другие места, где производилась торговля продовольственными товарами с рук: здесь царила антисанитария, какой-либо контроль над качеством продуктов обычно отсутствовал.

Борьба против угрозы эпидемий затруднялась вследствие катастрофического положения системы здравоохранения. Ощущалась острая нехватка медикаментов, перевязочных средств, спирта, инструментария. Больницы в холодное время года нередко не отапливались, и хирургам приходилось работать в холодных операционных. По свидетельству хирурга И.И. Грекова, операции на брюшной полости производились при такой низкой температуре, что «пар шел из живота, как из самовара»[501]. Больница им. С.П. Боткина, согласно воспоминаниям ее сотрудницы М.М. Фигуриной, выглядела следующим образом: «Больничный городок выглядел убого: у бараков провисли крыши, со стен обвалилась штукатурка, веранды подгнили и подкосились. Водопровод бездействовал. Состояние электропроводов было таково, что оно могло в любую минуту привести к пожарам, которые действительно возникали по нескольку раз. Температура в палатах стояла в зимнее время ниже нуля, нередко замерзали лекарства. Больные лежали в верхней одежде, в валенках, укрывались тулупами. Из-за отсутствия халатов, а главным образом из-за холода, персонал работал в пальто и платках. Единственно доступным был суп из воблы и пшена. В связи с порчей водопровода и закрытием уборных больные отправляли свои естественные надобности на территории около бараков. Такое исключительно тяжелое положение продолжалось до 1921 года»[502].

Герберт Уэллс при посещении Петрограда обратил внимание на трудности с медицинскими средствами: «Также невозможно достать лекарства и другие аптекарские товары. При простуде и головной боли принять нечего… Поэтому небольшие недомогания легко переходят в серьезную болезнь. Почти все, с кем мы встречались, казались удрученными и не вполне здоровыми»[503]. Сын писателя побывал в Обуховской больнице и рассказал, «что она находится в самом бедственном состоянии: нехватка медикаментов и предметов ухода ужасающая, половина коек пустует из-за того, что большее количество больных обслужить невозможно. Не может быть и речи об усиленном, подкрепляющем питании… Доктор Федоров сказал мне, что операции производятся всего раз в неделю, когда удается к ним подготовиться. В остальные дни это немыслимо, и больные вынуждены ждать»[504].

Ощущалась нехватка самих врачей и медицинского персонала. Часть медицинских работников саботировала новую власть. Саботажники концентрировались вокруг Центрального врачебно-санитарного совета и правления общества врачей в память Н.И. Пирогова. На заседании правления Пироговского общества 2 ноября 1917 г. приняли резолюцию, призывающую врачей противостоять всем мероприятиям советской власти[505]. Многие врачи не поддерживали резолюцию, однако раскол среди медиков наносил немалый ущерб работе системы здравоохранения. Общее количество врачей за годы Первой мировой и Гражданской войн уменьшилось более чем вдвое. Если в 1914 г. в городе насчитывалось более двух тысяч докторов, преимущественно мужчин, в 1921 г. их оставалось 920, не менее половины которых составляли женщины[506]. Если также иметь в виду трудности с водой, хронический дефицит мыла, нехватку дезинфекционных средств и тот факт, что из-за отсутствия топлива не функционировали бани и прачечные и что в холодных квартирах люди неделями не меняли одежду и толком не умывались, можно сделать вывод, что вспышки эпидемий в Петрограде были неизбежны.

В феврале 1918 г. в городе разразилась первая крупная эпидемия сыпного тифа. Быстро разрастаясь, эпидемия достигла своего пика в марте – первой половине апреля. В марте было зарегистрировано 896 заболеваний (в феврале – 413)[507]. Больше всего пострадала от эпидемии южная часть города, особенно Александро-Невский район, где было зарегистрировано в общей сложности 1317 заболевших[508]. К концу весны эпидемия пошла на убыль, в последних числах мая наблюдались лишь единичные случаи заболевания сыпным и брюшным тифом. Зарегистрированы были также отдельные случаи заболевания натуральной оспой, но массового характера эта опасная болезнь не приняла (к примеру, за период 8-19 мая было отмечено 15 заболеваний, за 24 мая – три, за 26 мая – один).[509] На 1 мая 1918 г. в 13 городских больницах и 12 отделениях числились в общей сложности 15 581 человек, из них 2315 больных заразными болезнями и 12 157 остальных[510].

Постепенно деятельность основанного 24 марта 1918 г. Комиссариата здравоохранения Союза Коммун Северной области[511] начала давать некоторые результаты. Работа медицинских учреждений была несколько упорядочена. После проведения в апреле муниципализации аптек стало улучшаться аптечное дело. Был организован центральный аптечный склад, многие аптеки были намечены к ремонту, внутри аптек устанавливались постоянные дежурства[512]. Началась постепенная национализация больниц (этот процесс был завершен через два года).

Принятых мер, однако, оказалось недостаточно для предотвращения новых эпидемий. Серьезным недостатком в деятельности медицинских органов было отсутствие эффективной работы по профилактике заболеваний. Это и явилось одной из причин зарождения и быстрого распространения в Петрограде эпидемии холеры, которая поразила город в июле 1918 г. Источником эпидемии послужила загрязненная вода реки Невы: она оказалась зараженной холерными вибрионами. Первый случай холерного заболевания был обнаружен 4 июля. Эпидемия распространялась с большой скоростью. 5 и 6 июля было зарегистрировано 174 случая, 7 июля – 220, 8 июля – уже 450. Умерли от холеры в эти первые пять дней 14 человек. Сильнее всего эпидемия свирепствовала в Песках, Нарвском районе и в районе Невского и Литейного проспектов. Не было пока заболеваний в Лесном районе, где питьевая вода была лучше всего очищена и годна к употреблению[513]. В последующий период от холеры больше всего пострадали Васильевский остров (особенно Гавань), Александро-Невский район и Новая Деревня[514].

Городские власти были серьезно обеспокоены катастрофически быстрым распространением холеры и начали принимать неотложные меры по борьбе с эпидемией. Противоэпидемическая комиссия Комиссариата здравоохранения СКСО приступила к организации специальных пунктов для производства противохолерных прививок. Петроградский Совет принял решение ассигновать на борьбу с холерой 12 миллионов рублей и образовать Центральную рабочую комиссию по борьбе с холерой[515]. На учет взяли все склады медикаментов и дезинфекционных средств, аптеки перевели на круглосуточный режим работы, все фармацевты подлежали постановке на учет. Поскольку антисанитария уличной торговли в немалой степени способствовала распространению эпидемии, торговлю с рук продовольственными товарами в ряде районов запретили. Разрабатывался план распространения среди населения виноградного вина. Для этого распечатали склад гостиницы «Москва», из которого были извлечены 6000 бутылок[516].