Франсуаза Саган

Когда в октябре 1985 года в Боготе[262] у Франсуазы случился отек легких, она сопровождала ее во время срочного возвращения на борту специально зафрахтованного «Элизэ» самолета. Пегги Рош — настоящий ангел-хранитель Франсуазы, она останется рядом с ней в военном госпитале в Валь-де-Грас, куда Франсуазу приедет навестить президент Франсуа Миттеран[263], вернувшийся из Колумбии, где она была его гостьей во время официальной встречи. Он отдаст ей два визита. В первый раз, когда Франсуаза еще под наркозом во время процедуры очистки легких. Второй раз президент встретился с ней, когда она еще была вынуждена пользоваться специальным дыхательным оборудованием.

— Обычно вас не очень хорошо понимают, но сегодня вы явно преувеличиваете, — шутит Франсуа Миттеран.

— У меня были интересные комы, эта — нет, — говорит Франсуаза, расстроенная тем, что так неудачно закончилась поездка президента в Латинскую Америку.

В номере отеля «Текендама» ее обнаружила в бессознательном состоянии горничная. Она лежала в обмороке около трех часов, и это могло привести к печальным последствиям. Крайне обеспокоенный Франсуа Миттеран приложил все усилия, чтобы спасти писательницу. Конечно, прежде всего ей удалось выкарабкаться благодаря профессионализму медиков военного госпиталя Боготы. Еще один случай, когда удача ее не покинула…

Во Франции сообщение о несчастном случае приобрело едва ли не большую значимость, чем двухдневное пребывание президента в Колумбии. Комментаторы от оппозиции, однако, воспользовались этим событием, чтобы обвинить Миттерана в слишком больших расходах для налогоплательщиков. «В каком-то смысле это несчастье — благо, — пишет Ги Ба-рэ, — несчастье с Франсуазой Саган нам напоминает, что в каждом путешествии президенту сопутствует когорта лично приглашенных… Нас не должно вводить в заблуждение выражение “личные приглашенные”. От личного здесь только приглашение — счет оплачен из общественных средств…»

Это несчастье с Франсуазой Саган спровоцировало бурную реакцию в прессе, что лишний раз доказало степень ее популярности: сообщение, что она в коме, отозвалось горячей поддержкой огромного количества людей. На протяжении многих дней к ней на улицу Шерш Миди присылали букеты цветов, телеграммы, письма, люди звонили со всех концов света. Ее многочисленные друзья и почитатели приходили справиться о ее здоровье.

Часто им отвечал ее сын, Денис Вестхоф. В семье хорошо знали, насколько она вынослива, несмотря на хрупкость: ей удастся восстановиться — для домашних в этом не было никаких сомнений. Жак Куарэ, который отправлялся каждый день в Валь-де-Грас, замечает не без лукавства, что его сестра обязана жизнью военным: «С точки зрения того, что она думает о военных, это забавно!» Выйдя из госпиталя, Франсуаза собрала близких друзей, чтобы отпраздновать выздоровление. С чудесным избавлением на этот раз ее поздравляли Элен Рошас, Беттина, Джульетта Греко и ее сестра Шарлотта Айо, Мари-Элен де Ротшильд, Франсуаза Верни, литературный директор «Галлимар», кутюрье Жак Делайе, Жак Шазо, Фредерик Боттон, барон де Рэдэ, журналист Филипп Грумбаш и его жена Николь Висниак, Бертран Пуаро-Дельпеш.

В этом было что-то невероятное: она, еще очень слабая, спускалась к ним по лестнице на высоких каблуках. «Мы ждали в страхе, что она упадет», — говорит Жан-Поль Фор. Спектакль, на котором он присутствовал, показался ему странным, почти сюрреалистическим. «Ты была великолепна!» — восклицают те, кто видел интервью с ней на «Антен 2». Элен Рошас приглашает ее в офис, где ее ждет сюрприз: она появилась в сопровождении двух поваров, с провизией для приготовления изысканного и обильного ужина.

Атмосфера праздника, которая царила в квартире, чуть не была нарушена из-за конфликта двух приглашенных, злоупотребивших алкоголем. Франсуазу эта перепалка очень развеселила. «Я дам тебе в рожу», — прорычала жертва словесной агрессии. «Дорогая моя, только не стесняйся», — отвечает насмешливо Франсуаза. На самом деле, она вовсе не пребывала в плену иллюзий, оказавшись вновь в кругу светских знакомых. Другое дело в Кажарке, вдали от парижского шума, куда она отправится отдыхать с Пегги Рош в сопровождении своей служанки Пепиты и двух фокстерьеров, Лулу и Банко. Там все было связано для нее с воспоминаниями о детских каникулах, о семье, о юности, о лете, у нее было успокаивавшее ее фантастическое ощущение, что счастье совсем рядом. Какая светлая радость охватывала ее тогда. Она делится с нами этим ощущением в статье для «Юманите»[264]:

«В шесть часов я сажусь на каменные ступеньки перед домом; я смотрю на проходящих людей, они заговаривают со мной, собаки пробегают мимо и иногда ложатся подле меня, я смотрю, как спускаются сумерки, я удивляюсь — я почти шокирована, если вижу машину с неместным номером. На другой стороне улицы стоит старый колодец, где мы, малышки, набираем воду в кувшины утром и вечером. Насос, разумеется, скрипит, и церковные часы часто путаются и звонят три или четыре раза в один и тот же час, но никому до этого нет дела. Зажигаются уличные фонари, отмечая желтым ореолом каждые сто метров; соскальзывают, очнувшись, в полумрак летучие мыши; двое прохожих торопятся к ужину; меня начинает знобить, я чувствую голод. Я поднимаюсь, стук двери нарушает тишину улицы. Завтра будет такой же день».

Кажарк, люди из Ло, Косса — это для Франсуазы Саган символ свободы. Этот городок, населенный умными и порядочными людьми, лишен духа пересудов, порой так характерного для провинции. «В Кажарке, — замечает Франсуаза, — можно увидеть молодую девушку на восьмом месяце, о которой не ходит ни одной сплетни. За нее радуются. Такое, вероятно, невозможно в Бордо на площади Кинконс».

Когда Клод Груэ — «мадам Клод», основательница знаменитой сети заведений с девушками по вызову, стала часто приезжать в эти места, никто за ее спиной и словом не обмолвился. Она была приятельницей Жака Куарэ, который здесь родился, и этого было достаточно, чтобы ее появление в Коссе было воспринято, как удар молнии. Брат Франсуазы привез в Ло веселую компанию гуляк из Сен-Жермен-де-Пре, Сиднея Чаплина, сына Шарлотты, актеров Ноэля Говарда и Мориса Ронэ, писателя Антуана Блондэна, Жана-Клода Мерля и его жену Иветту.

Последняя, кстати, решила обосноваться в Кажарке, открыла антикварную лавку на Тур де Виль, там, где раньше жил Эдуард Лобард, рядом с домом Франсуазы. Романистка сняла на год дом неподалеку, где раньше располагался магазин готового платья под вывеской «А ля конфьянс», переделанный теперь в жилое помещение. Ее присутствие ощущается будто по волшебству, едва переступаешь порог ее дома. Где бы она ни была, в Париже, в своих нормандских владениях, здесь, в Кажарке, ее окружает все та же спокойная атмосфера, буржуазный сдержанный интерьер, где выцветшие краски картин наводят на мысли о вселенском одиночестве.

Среди ее необычных находок есть одна, которую она особенно любит. Это полунаивная живопись, что-то голландское, где изображен ужин с очень странными сотрапезниками. У них совершенно безумные глаза, Саган поэтому считает, что они ужасно напились. Она даже придумала прикрепить к раме медную табличку с такой гравировкой: «Ужин у Ван Зин Зин, картина, которую приписывают Алоизиусу Ван Зин Зину»[265]. Этот очаровательный розыгрыш дал Франсуазе повод поразмышлять о посетителях, которых непомерный снобизм заставлял проникновенно восклицать: «О, у вас есть Ван Зин Зин!»

«Забавно, правда?» — спрашивает Франсуаза, которая могла рассказать не один подобный анекдот. Например, историю о господине, тоже не совсем трезвом, которого она случайно встретила и от которого никак не могла избавиться.

«Рано утром я повезла его смотреть статуи Майоля в саду Тюильри. Он влюбился в одну из них и разбил о нее бутылку шампанского с криком: “Ты этого достойна”.

Сумасшедшие — это святые, — прибавляет Франсуаза, — в сравнении с теми, кто относится к себе серьезно. Во всем слишком хорошо организованном есть что-то удушающее, в жизни не надо бояться делать бессмысленные вещи».

Любовь — игра

«Я люблю славу лишь в одиночестве». Этой формулой Франсуаза Саган решительно отказывается носить бремя своей известности как униформу. Когда Гонкуровская академия в 1973 году предложила сделать ей костюм, который собирались заказать у Друана[266], на площади Гайон, она отказалась, даже несмотря на то, что у него был сделан костюм Колетт. Также она не станет второй, после Маргариты Юрсенар[267], женщиной — членом Французской академии: «Зеленый мне совсем не идет, он придает мне просто немыслимый вид. Кроме того, я совершенно неспособна вовремя прийти на встречу, потому я рискую опоздать с предоставлением какого-нибудь словаря!»

Настаивать бесполезно: автор «Здравствуй, грусть!» не жалует ассамблеи, будь то десять писателей Гонкуровского объединения или сорок бессмертных в «Куполе»[268]. Когда в мае 1985 года она получила 35-ю Премию принца Монако Петра, присужденную жюри, состоявшим из членов двух академий, Франсуаза откровенно высказалась по этому вопросу. Это был подходящий случай, поскольку премия снискала репутацию противостоящей Французской академии. Историк Алан Деко[269] советовал ей выставить свою кандидатуру, равно как и Морис Шуман[270], что удивило некоторых его собратьев, слышавших на выступлениях во время прений приводимые им аргументы против выбора Франсуазы Саган.

Более тридцати лет спустя после вручения Премии критиков, получая очередные знаки отличия из рук принца Монако Райнера во дворце Гримальди в присутствии принцессы Каролины, принца Альберта и принцессы Стефании, романистка, разумеется, испытывала удовольствие, но сохраняла прежний непринужденно-безразличный вид. Проанализировав ситуацию, то, что было сказано и о чем предпочли умолчать, она не обманулась относительно истинной значимости события. Журналистам Гозианне Савиньо и Франсуа Ботту, которые задали ей вопрос по поводу длительности феномена Саган, она ответила следующим образом[271]:

«Пресса, люди — вот что создало этот феномен. Я просто писатель, чьи книги читают. В этом ничего феноменального нет. Это то, что можно восторженно назвать судьбой, если любишь романтику; или карьерой, если говорить практично и цинично; несчастьем, если не любить мои книги; чем-то замечательным, если их любить; творческой реализацией, если говорить с точки зрения успеха…»

Ален Роб-Грийе[272], который получил лавры Премии критики вслед за Франсуазой за свой второй роман «Ревность», констатирует, что она остается одним из самых знаменитых писателей, самых переводимых, самых читаемых во всем мире. «Но, — прибавляет он, — она не снискала ни интересной, ни широкой критики за границей». Заметив, что критика некогда высказалась в пользу Саган и что это были те самые девять против пяти, проголосовавшие за присуждение премии, глава и теоретик нового романа признает, что у них было нечто общее: «У меня было то, что объединяло меня с Саган — интерес к Сартру. И я, и она — мы были узнаваемы в идеях, которые он высказывал».

В интервью «Экспресс»[273] Ален Роб-Грийе устанавливал параллель между двумя произведениями: «Ее и мои персонажи очень похожи; она, как и я, создает обычных героев, типы, и видит их, будто через мидинетку. Скучно то, что она рассматривает их с точки зрения глубокой психологии. Она их принимает всерьез, верит в них. Если бы не это, было бы очень занимательно — картинки из действительности сквозь мидинетку!»

Ален Роб-Грийе сожалеет, что Франсуаза не уделила своим романам больше внимания с точки зрения работы над текстом. «Она стала, — говорит он, — жертвой своего таланта. Она писала с легкостью и, часто нуждаясь в деньгах, халтурила. Это очень жаль, потому что “Здравствуй, грусть!” обещала более значимые для литературы произведения». Но Эммануэль Берль, который в своем «Дневнике писателя» опубликовал «Размышления о мадемуазель Саган»[274], придерживается несколько другого мнения. Отметив, как многие, ее большее внимание к психологии, нежели чем к литературе, он пишет: «Мадемуазель Саган считает себя, возможно, экзистенциалисткой, мне кажется, это не так, откуда и проистекает ее “свобода”. С точки зрения техники ее успех обязан, я думаю, ее умению быть краткой, в чем я отдаю ей должное — последнее время французские романы поражают болезненной громоздкостью, описывая истории двадцатилетней давности страницах на четырехстах. С точки зрения социологии, этот успех свидетельствует о смирении перед смертью, которое “наполняет глотки”, сожженные алкоголем. Персонажи мадемуазель Саган — это тени, ее истории происходят сегодня. Но тоска, которой она дышит, которой восторгается, которую воспевает, — это действительно то, что она сама испытывает. И я думаю, это никакого отношения не имеет ни к классу общества, ни к юношескому возрасту, это касается континента, культуры, общества, где идея братства близка к распаду, общества, чьих идолов теперь олицетворяет тотальная автоматизация…»

«Быть может, она считает, что дошла до предела постижения человеческого опыта? — спрашивает отец Андре Бланше[275], а потом добавляет: — Ей остается, вероятно, узнать лишь несколько мелочей, совсем незначительных. Например, что человечество не ограничивается Латинским кварталом, что не всякая любовь — не более чем ловушка для простаков, что отвращение к себе противостоит горечи самоанализа, что над страданием человек не властен, в отличие от радости, наконец, недостаточно — какая инфантильность! — никогда не называть Бога, чтобы пребывать в уверенности, что более не слышишь его…» Приведем также высказывание Бернара де Файуа по поводу «Смутной улыбки»: «Что пишет Франсуаза Саган: мемуары или роман? Автор говорит, что роман. Читатель это воспринимает как мемуары. Ее первый успех объясняется, по моему мнению, тем, что она рассказала, как убила любовницу своего отца. На этот раз она рассказывает, как обманула своего любовника с его дядей. О чем еще говорить? Каждый год двести тысяч читателей во Франции и еще больше за границей спросят себя, открывая последнюю книжку Саган: “Интересно, с кем спала Франсуаза в этом году?”…»

Уже далеко не забавен тот факт, что молодую романистку считали испорченной. Она выскажется о современных отношениях между полами, отвечая Жан Жаку Поверу, который спросил, как она относится к появившейся моде снимать в кино любовный акт без стеснения, во всех подробностях. «Кажется ли вам, что эта волна так называемого эротизма изменила людей?» — спросил у нее издатель «Истории О», который был первым, кто осмелился опубликовать Сада под настоящим именем.

«Это не изменило их природу, но изменило их поведение, — говорит она. — Они чувствуют необходимость быть “сексуальными”, как, например, худыми, загорелыми — то есть счастливыми. Это ужасно и комично.

Когда после ужина пары одна за другой уходят, я знаю, что он будет изображать мужчину (разумеется, если может, бедняга, потому что жизнь в Париже тяжелая), а она — женщину, испускать какие-нибудь крики. Они будут играть в удовольствие, в обладание, в доминирование, в отстранение, они будут играть в женщину-цель и мужчину-тирана или еще бог знает во что… Или, наконец, просто заснут. И я всегда себя спрашиваю, кто из них будет изображать человеческое существо. Я спрашиваю себя, будут ли они разговаривать, возникнет ли между ними что-то, что можно назвать языком тел.

В этом у меня большие сомнения. Эта смесь эксгибиционизма и теорий Фрейда, до глупости упрощенных, плохо воспринятых, создает своего рода принудительную необходимость заниматься любовью или афишировать связь, даже если в действительности это не приносит удовольствия. Я уверена, что люди себе в этом лгут. Если у кого-то нет любовника или любовницы, то человек считает себя либо фригидной женщиной, либо несчастным парнем».

Слова, которые шепчут в темноте, жесты, свидетельствующие о взаимном удовольствии, эти любовные игры, которые для нее являются неким таинством, — говоря обо всем этом она никогда не остается равнодушной. Но в ее романах сексуальность — это мера романтической страсти. Как в «Неясном профиле»[276], когда она пишет:

«И тысячи фанфар желания запели, тысячей тамтамов забила кровь в наших жилах, и тысячи скрипок наслаждения заиграли для нас вальс».

Тайна любви-страсти. Это желание обладать, обнимать, бросаться всем существом в чувство — это источник великого счастья и страдания.

«Чаще всего любовь — это война, — говорит Франсуаза Саган. — Борьба, где каждый пытается завладеть другим. Отсюда ревность, собственничество, ощущение зависимости, даже в отношениях, которые кажутся самыми великодушными. Как любая борьба, она порождает жертвы. Всегда есть кто-то, кто любит больше, чем другой, тот, кто страдает, и кто-то, кто страдает от того, что заставляет кого-то страдать. К счастью, отношения можно изменить так, что все могут поменяться местами. Есть такая нежность, которая заставляет принять другого, в которой есть доверие и утонченность.

Иметь с кем-то человеческие отношения — это быть с ним равным, проявлять доверие вне любовных отношений — это то, что мы называем дружбой. Любовь без дружбы ужасна».

Такова, какой она ее описала в «Боли души»[277]: «Любовные игры есть любовные игры, какие бы они ни были: робкие, детские, сексуальные, ласковые, садистские, эротические или просто нашептанные на ухо. Главное — понять друг друга, и прежде всего понять себя…»

Когда люди создают пару, нужно, чтобы каждый пристально всмотрелся в себя. Это разумно с точки зрения простой гигиены. Это требует некоторого мужества. У Франсуазы Саган хватило моральных сил покинуть Ги Шеллера, когда она поняла, что этот внушающий доверие невероятно притягательный сорокалетний мужчина может ее погубить.

«Когда начинаешь скучать, когда тебя буквально грызет тоска, нужно уходить, — поделилась она с Клодиной Вернье-Паллие[278]. — Я обхожусь без некоторых вещей, чтобы избежать самого кошмарного — этих обедов, на которых не о чем говорить. Так часто бывало, когда я первый раз была замужем, это просто жуть. Когда не хочешь больше никому рассказывать, что ты делала в течение дня… Да, я думаю, когда хочешь поделиться с кем-то своими впечатлениями за прошедший день, когда вся твоя жизнь становится тем, что рассказываешь кому-то, чтобы развлечь, рассмешить его, это и есть любовь…»

Для Франсуазы Саган любовник — это хороший муж, который забывает о себе, а хороший муж — это любовник, который знает себя. Но идеал — это хороший муж и одновременно любовник. По меньшей мере хороший друг, оптимист, способный вести дела… Ги Шеллер похож на Люка, дядю-путешественника из «Смутной улыбки»:

«Я была приятно удивлена. Я подумала: “Очень даже ничего этот дядя-путешественник: у него были серые глаза, лицо усталое, пожалуй, грустное. Он был по-своему красив”».

Ги Шеллер, сын директора экспедиционной службы французской прессы, был заметной фигурой в издательском мире. До того как ему удалось занять в «Анри Филипаччи» пост руководителя отдела карманных книг, он служил в «Ашетт» в отделе эксклюзивных выпусков и являлся членом совета управления. Его часто можно было встретить в кабинетах издателей и редакторов газет: у Гастона Галли мара,

Пьера Лазарева — людей, к которым он относился с восторженным восхищением.

Именно в кабинете генерального директора «Франс-су-ар» Ги Шеллер впервые встретил Франсуазу Саган. «Я увидел, — говорит он, — воробушка в кресле». В Париже этот элегантный деловой человек не остался незамеченным. Он появлялся с хорошенькими женщинами на светских вечерах. Молва связывала его имя со знаменитой моделью Беттиной, которая предпочла великолепный роман с принцем Али Каном. Он хорошо образован, обожает читать, что не слишком часто встречается даже в издательских кругах. Это также галантный кавалер, настоящий джентльмен.

Он любит охотиться в Восточной Африке. Ему присущ юмор, он владеет иронией со светской утонченностью. Он женился и развелся в ранней молодости. Этот человек покорил Франсуазу. Вскоре после веселого обеда у Гастона Гал-лимара, где они оба присутствовали, произошел их первый тет-а-тет. Встреча состоялась в «Сен-Леже-ан-Ивелин» на опушке леса Рамбуйе. «Это был очень сентиментальный обед», — вспоминает Ги Шеллер, которого тронула чистота и живой ум этой необыкновенной молодой женщины. Несколько дней спустя Франсуаза Саган, очень серьезная в своем пальто цвета морской волны с золотыми пуговицами, отправилась в Соединенные Штаты.

О любви

— Саган, вставай!

Софи Литвак, жена Толи, ворвалась как смерч. В шале Де Клостер, на станции Гризон в Швейцарии, Франсуаза, растянувшись на кровати со своей старой собакой Юкки, слушала по электропроигрывателю Брамса. Своим интимным звучанием, порождающим доверие и склонность к размышлению, симфония прекрасно соответствует состоянию ее души в этот момент.

До брака с Ги Шеллером она часто говорила: «Любовь не длится больше чем два, три года. Со временем она меркнет, теряет смысл и наконец пропадает…» Их семейная жизнь продлилась всего несколько месяцев.

«В марте 1959 года, через год после нашей свадьбы, мы решили расстаться, — рассказывает Ги Шеллер. — Она мне сказала: “Хватит, я ухожу”. Мы съехали с квартиры на улице Юниверсите, где раньше жил Жан Моро, и поселились отдельно, я — там, где жил студентом, на Альбер-Премье, она устроилась на улице Бургонь в квартире на первом этаже, напоминавшей антикварную лавку».

Еще до развода пресса говорила о нем, как о свершившемся факте. Кармен Тессие в хронике «Говорят, что…»[279] на первой странице «Франс-суар» первая сообщила о том, что Франсуаза Саган и Ги Шеллер вскоре расстанутся. Причина — они поняли, что не созданы для брака. Этот разрыв, который она инициировала сама, несмотря на страдания, Франсуаза должна была пережить под взглядами публики, превозносящей ее первую пьесу «Замок в Швеции». На вечерней генеральной репетиции в театре «Ателье» присутствовали Ануй[280], Кокто, Сартр, Мориак. Франсуа Мориак ей сказал своим хриплым голосом: «Это хорошо, весело, более того: это важно».

«Это философия любви и жизни, которая радует человека со вкусом… и раздражает людей определенного возраста, это реальность человека, не то чтобы утратившего иллюзии, но никогда их не имевшего», — говорит Жан-Поль Готье в критической статье, помещенной в «Фигаро». Франсуаза Саган вспоминает о счастливом времени начала своей карьеры драматурга:

«В тот год я открыла для себя прелесть театрального успеха — в какой-то момент — аплодисменты, в какой-то — тишину, очаровательную публику — лучшую на свете, коль скоро моя пьеса ей нравилась. И я с наслаждением слушала, как вокруг меня говорили: “Она еще и пьесы умеет писать!”»[281]

Ужин у «Максима», последовавший сразу после презентации, прошел очень весело, но Франсуаза вынуждена была скрывать свои страдания. В Клостере, среди друзей она обрела душевное равновесие, и ее рана заживилась, как по волшебству. Ги Шеллер иногда звонит ей: «Какая погода?» «Ты где? Тебе лучше теперь?» Говорит о пьесе: «Знаешь, все идет отлично».

Но это не был голос любви, длившейся пять лет, или человека, бывшего мужем восемнадцать месяцев, который был любим, быть может, любим до сих пор. «Это, — замечает Мишель Клерк, — голос издателя Ги Шеллера, сорокалетнего обаятельного мужчины, который никогда не выходил и никогда не выйдет за пределы своего золотого круга — лошади, успех, путешествия. Она — пленница своей грусти: автомат-проигрыватель и душевная смута. Он рассказывал ей об утренней верховой прогулке в Мэзон-Лафит, о скучном светском ужине, на котором присутствовал накануне. Она слушала его беспощадные речи обо всем, кроме самого главного»[282].

Как большинство людей, общавшихся с Франсуазой Саган, он тоже отметит, что она была «самой умной девушкой, какую ему приходилось видеть». Теперь, вспоминая их совместную жизнь, Г и Шеллер говорит в первую очередь о великодушии и терпимости и лишь потом добавляет, что никто не мог бы подловить ее на глупости. Его прошлое вспышками отражается в памяти, и он видит лики нежности, счастья, необыкновенной чистоты. Например, он никогда не забудет, как они ехали на машине из Кассэна в Сен-Тропе: «Это было в конце июля, часов в семь вечера. Я вел, Франсуаза читала мне рукопись “Любите ли вы Брамса..”. Потом поставила кассету Билли Холидэй. Это был божественный вечер».

Их августовское свадебное путешествие в Сен-Тропе показало очевидность предстоящих супружеских проблем. Они сняли виллу «Этуаль», где обнаружили, что образ жизни того и другого совершенно несовместим. Как таким разным людям организовать совместное существование?

«Мадам еще не приходила?» — спрашивает Ги у служанки[283] Иоланды, вернувшись с улицы Юниверсите после тяжелого рабочего дня. Франсуаза опять опаздывает, и хозяйка дома проявляет неуместное беспокойство, когда Шеллеры приходят не вовремя. Быть пунктуальной в отношении невыносимых официальных обедов — это слишком для молодой романистки, которая только и ждет момента, чтобы встретиться с друзьями в «Режине».

«Это люди без времени», — говорит она. Сначала Ги Шеллер сопровождал ее в «Джимми’с Монпарнас», но танцевать, болтать и пить до зари оказалось ему не по силам. Ночные клубы и их завсегдатаи, Бернар Франк, Антуан Блондэн, Жак Шазо, их пьяные разговоры — все это его раздражало. Он не принадлежал к этой среде и предпочитал встать пораньше и прокатиться верхом перед работой в «Ашетт».

В девять тридцать он у себя в кабинете на улице Галлиер. Это просторная комната, напоминающая скорее респектабельный буржуазный салон с библиотекой и мебелью красного дерева. В полдень его ждет черный «шамбор» с шофером, чтобы доставить в «Дени» в семнадцатом округе, один из самых дорогих ресторанов Парижа, где он всегда решает деловые вопросы. После полудня этого респектабельного бизнесмена можно вновь найти на улице Галлиер. Он окружает себя красивыми женщинами, породистыми лошадьми, спортивными машинами и предметами искусства, но самое большое удовольствие ему доставляют путешествия: на Таити, где живет его брат Жак, через Тихий океан, в Америку, на Дальний Восток, в Кению…

Франсуаза пакует чемоданы, чтобы сопровождать его в странствиях. Из всех воспоминаний об этих поездках на край света ей особенно запомнился случай, произошедший в Кашмире. Это было в 1968 году, она писала тогда «Немного солнца в холодной воде», историю о Жиле Лантье, парижском журналисте, страдающем депрессией и сбежавшем к сестре в «лимузине».

Этот роман, первая ее книга, вышедшая в издательстве «Фламмарион», был начат в усадьбе на юге Ирландии, в Глен Бэе, и продолжен в Сринагаре, где Франсуаза жила в обставленной в викторианском духе резиденции на озерах. Из окна ее комнаты открывался вид на руины замка. Ее совершенно не смущала необычность обстановки, поскольку она описывала придуманные сюжеты, в данном случае буржуазное общество Лиможа и вспышку любовного чувства к выздоравливающему журналисту, охватившего одну из его прекрасных представительниц. Ее вдохновение никак не было связано с окружавшей ее атмосферой.

«Обстановка в том месте, где я работаю, никак не отражается на том, что я пишу, — объясняет Франсуаза Саган. — В камине может спокойно потрескивать огонь, когда я думаю о том, что происходит на пляже, я слышу только одно — шум моря».

Ее подруга и прежняя секретарша Изабель Хельд вспоминает: «Она думает необыкновенно быстро. Когда персонаж вдруг начинает в ней жить, нужно немедленно удовлетворить все потребности Франсуазы, она требует полной отдачи».

«Я начала печатать ее рукописи на машинке, — рассказывает она. — Ее почерк очень трудно разобрать, мне было очень неудобно. Потом она пустилась в импровизацию, поначалу боясь неудачи. Я тоже жутко боялась и сидела тихо-тихо, забившись в кресло, неподвижная, как статуя. Прочтя написанное, Франсуаза принималась ходить по комнате, много курила и пила. Потом опять громко начинала диктовать. Я записывала стенографически до двадцати страниц в час.

Какое счастье припасть к истоку ее творчества! Мое самое сильное впечатление — момент окончания “Смятой постели”. Она продиктовала мне последнюю фразу, и я спросила, действительно ли она закончила. “Боюсь, что да”, — ответила она. Со слезами на глазах я ушла к себе и разрыдалась».

В отсутствие секретаря Франсуаза Саган печатала свои книги на машинке тремя пальцами каждой руки.

«Когда я работала над “Душой, покрытой синяками”, — рассказывает она, — я поранила локоть — нелепый несчастный случай, из-за лошади. Я могла двигать только тремя пальцами, это был предел нервного напряжения. Кто-то мне посоветовал: “Почему не попробовать диктовать?”[284] Раньше это было невозможно: мне казалось, что нельзя обнажаться до такой степени. А что делать, если нет другого выхода? Сначала я испытывала моральные терзания, боясь замяться перед кем-то, кто пришел меня слушать. Пила виски. Из вежливости, чтобы расслабиться»[285].

Изабель Хельд познакомилась с Франсуазой Саган в парижской квартире Жюля Дассэна и Мелины Мерюори, на улице Сэн. Она помогала режиссеру, который писал мемуары. Изабель печатала рукопись. Это продолжалось несколько недель. Иногда она наведывалась к Франсуазе, которая обосновалась в Нелли в доме с лифтом. Постепенно молодая женщина, которая работает секретаршей на киностудии, стала ее помощницей при создании романа «Душа, покрытая синяками».

«Потом я отправилась на съемки и уже позднее получила о ней известия, — говорит Изабель Хельд. — Она хотела, чтобы я работала с ней и Софи Литвак над переводом пьесы Теннесси Уильямса, которым она занялась по просьбе Бар-сака». С этого момента в жизни Саган Изабель займет исключительное место. Уважение и дружба писательницы позволят ей войти в тот узкий круг, в котором главенствующее положение занимали порой Жак Шазо и Фредерик Боттон.

Жак Шазо, бывший танцовщик «Опера-Комик», весьма остроумный вдохновитель претенциозных сценок о Мари-Шанталь, производивших фурор в середине 1955-х годов[286], был представлен Франсуазе как раз в этот период. Они много шутили и развлекались, и общее веселье сделало их неразлучными. «Для меня, — говорит он, — это идеальная женщина, потому что она объединяет в себе, с моей точки зрения, все достоинства. Она одновременно умна, мила, в ней есть хрупкость, простота, внутренняя легкость. И, разумеется, талант. Ее талант огромен».

В январе 1984 года в интервью «Ф Магазин» он впервые открыто говорит о своем отношении к Франсуазе[287]. «Это было чувство редкого свойства, настоящая любовь. У меня были параллельно связи с мужчинами. Между нами не было ревности, собственничества. Мы просто действительно были вместе. Внутренняя общность, нежность, любовь без сомнений, без бурь страстей. Я думаю, это было то, что теперь называют любовью-дружбой».

Жак Шазо признается далее, что думал о женитьбе на Франсуазе. «Мы оба об этом думали, — уточняет он. — К несчастью, в разные моменты. Однажды вечером я ужинал с Франсуазой, она вдруг погрустнела и сказала, что хотела бы выйти за меня замуж. Я в этот момент был влюблен в очень красивого юношу: “Хорошо, кошечка, но позднее”, — ответил я ей. Несколько месяцев спустя я уже не был влюблен, и мы опять ужинали вместе. Тогда уже я сказал Франсуазе: “Ты знаешь, я подумал, давай поженимся”. — “А, да нет, — сказала она мне. — Сегодня вечером у меня хорошее настроение”.

Мне часто казалось впоследствии, что я, быть может, прошел мимо чего-то очень важного, что могло бы изменить мою жизнь. Я, конечно, оставил бы отношения с мужчинами: я не позволил бы, чтобы моя жена выглядела смешно».

Второе замужество

«Я — женщина, любившая мужчину. Это так просто: не из-за чего тут меняться в лице». Франсуаза часто повторяла эту последнюю фразу своего второго романа. Как Доминика, героиня «Смутной улыбки», она говорит перед тем, как перевернуть страницу: «Ну и что, в конце концов?» Неизбежная грусть, мучительная тайна любви… Иногда готовая вспыхнуть вновь и исполненная понимания своей предельности и тем более кратковременности сожалений. Ей можно было бы приписать фразу философа Алена: «В каждое мгновение нам предлагается новая жизнь. Это единственное, что мы можем взять». Меньше чем через полтора года после развода, 10 января 1962 года, Франсуаза Саган вышла замуж за Боба Вестхофа в Барневиль-ля-Бертран (Кальвадос).

Сто семьдесят четыре жителя деревушки почти ничего не видели. Церемония прошла при закрытых дверях благодаря стараниям Жака Куарэ: несколькими днями ранее он встретился с прокурором Лизьё и получил разрешение не публиковать официальное сообщение о бракосочетании. Причина: «поддержание общественного порядка в департаменте». С теми же предосторожностями молодой маркиз Де Ласпесбан, мэр небольшой нормандской местности, был предупрежден о том, что его знаменитая соседка из Экомовиля готовится к бракосочетанию. Молодожены приехали к нему в замок с визитом в воскресенье вечером. Церемония была назначена на утро следующего дня.

На этот раз действительно присутствовали только близкие. Ни репортеров, ни суеты. Приехали родители Франсуазы, ее брат, сестра Сюзанна и ее муж Жак Дефорэй, близкие друзья Жак Шазо и Вероника Кампьон, ее пятеро племянников и племянниц и двое друзей Жака Куарэ, Альберт Дебарж, помощник генерального директора фармацевтической лаборатории, и журнальная красотка Кристиан. Жених — американец, ему тридцать один год, он напоминает Алана, своего соотечественника из романа «Волшебные облака»[288], появившегося в прошлом году: «Он и вправду походил на молодого героя вестерна. Светлые глаза, обветренная кожа, прямой взгляд. Простодушие, пусть даже напускное…»

Кто же такой Боб, незнакомец с внешностью киногероя? С этим скромным молодым человеком, излучающим спокойствие и счастье, она познакомилась на свадьбе своей подруги Паолы Сэн Жюст и графа Шарля де Рохан-Шабо в июле 1961 года. В апреле 1958 года в Париже четырьмя годами ранее положенного он уволился в запас из военно-воздушных сил США и отправился пытать счастье в Голливуд. Снялся в мелодраме без особенного успеха. Потом заключил контракт в качестве модели для демонстрации рубашек «Арроу».

Во Францию он приехал как турист с намерением заняться скульптурой и керамикой, не бросая, однако, более прибыльную работу моделью. Он снял маленькое ателье на Монмартре и погрузился в мир парижских развлечений. Его встреча с Франсуазой Саган была подарком судьбы, поскольку ему свойственно жить «как Саган».

Этот дар весьма ценил Бернар Франк: «У каждого из нас есть свои праздники и будни. Каждый день несет тоску, потому они и похожи, и мы их путаем. Жаль, что мы теряем память и не можем больше различить жизненных вех. Чтобы стать для нас исключительными, праздничные дни неизбежно наступают все реже и реже. У них есть и другой недостаток, они будто облачены в смокинг. Когда мы живем, как Саган — а сама Саган вовсе не живет в стороне от проблем и несчастий, я бы даже сказал, что у нее есть тенденция их провоцировать! — это различие между праздниками и буднями стирается. Огромная скрытая часть нашего существования вдруг проявляется, и мы перестаем нуждаться в смокинге…»[289]

Почему Франсуаза Саган решила так быстро попытаться вновь обрести семейный очаг после первой неудачи? Возможно, из-за Ги Шеллера, который 19 января 1962 года заключил свой третий брак с очаровательной двадцатилетней Флоранс Сцеллье, от которой у него родится дочка Сара. На самом деле романистка оказалась во власти обстоятельств — она была беременна, и мадам Куарэ была бы расстроена, если бы дочь оказалась в этой ситуации не замужем. Поскольку Боб, которого она нежно любила, был в восторге от известия о будущем ребенке, ей показалось более удобным придать их отношениям официальный статус.

Денис Вестхоф родится 26 июня 1962 года в американском госпитале в Нелли. «Пари-Матч» посвятит этому событию обложку. Франсуаза выразила свои эмоции по поводу материнства красивой фразой: «Я теперь как дерево, у которого выросла еще одна ветвь». И внезапно для себя она оказалась перед лицом человека, который будет вправе ее судить. «Это глаза, которые на вас смотрят именно так, как вы хотели бы, чтобы на вас смотрели», — говорит она. — Это дает ощущение ответственности, но при этом становишься еще более свободной, чем раньше».

Материнство заставило несколько изменить образ жизни. «Раньше, — объясняет она, — я могла пойти куда угодно: в меблированные комнаты, в отель, к друзьям. Когда появился Денис, я стала чаще завтракать, обедать и ужинать дома». Она разрешилась от бремени глубокой ночью. Это самое неприятное для Франсуазы воспоминание:

«Я никогда не понимала, как женщины соглашаются на присутствие мужа, когда их мучает боль. Показаться в таком виде, раскоряченной, в крови, какой ужас! Это отсутствие стыда с обеих сторон. Я не выношу вид страданий, когда ничем не могу помочь. Если бы Боб присутствовал при всем этом, я бы с ним рассталась на следующий же день».

«Я был у ее родителей, на бульваре Малешерб, в четыре часа утра позвонили и сообщили, что у меня родился мальчик, — говорит Боб Вестхоф. — Это было неожиданно, потому что в больнице никто не думал, что роды будут этой ночью. Франсуаза тяжело перенесла беременность. Ей несколько раз угрожал выкидыш. Это чуть не случилось однажды в Сен-Тропе, где мы снимали дом».

Ее срочно доставили в клинику в Ницце, там она пробыла две недели и самолетом вернулась в Париж в сопровождении врача, который был против такого риска. В Орли журналисты увидели Франсуазу, которая, закутавшись в пальто, спускалась с борта «Каравэль». Ее сфотографировали на носилках скорой помощи перед тем, как она была отправлена на обследование в американскую больницу. Последние недели возле нее были мать и Паола Сен-Жюст, которые ухаживали за ней вплоть до родов.

Паола, внучка Стерна, из семьи банкиров, связанной с домом Ротшильда, отец которой был выходцем из сардской знати, буквально излучала радость жизни. У этой обладавшей невероятным шармом женщины, любовницы Али Кана, написавшей роман под названием «Рябь на воде»[290], были все возможности жить себе в удовольствие. Однако эта молодая, красивая и удивительно великодушная женщина очень рано умерла от рака.

Франсуаза, которая познакомилась с ней в Монте-Карло в январе 1958 года во время постановки комедии-балета «Неслучившаяся встреча»[291], была рядом с ней в ее последние дни. На вилле в Сен-Тропе Паола, страшно исхудавшая от болезни, беспомощно улыбалась окружающей идиллии, которую ей так недолго оставалось лицезреть. Молодая женщина, цепляясь за жизнь, пыталась заново пережить счастливые моменты.

Присутствие Франсуазы возвращало ее в недавнее чудесное прошлое. В 1961 году, например, выдалось замечательное лето, начавшееся короткой поездкой в Рим с Альберто Моравиа[292] и продолжившееся отдыхом на Капри.

«Я была с Паолой, Флоранс Мальро и братом, — говорит романистка. — Моя встреча с Франко Манцинелли-Скотти, итальянским графом, воплощением “любовника-латинянина”, который расстался с актрисой Эльзой Мартинелли, разлучила меня с ними. Я поехала со своим новым поклонником на Сицилию на съемки фильма Франческо Рози про знаменитого бандита Сальваторе Джулиано. Франко было поручено пресс-сопровождение проекта».

По возвращении в Италию сияющая и счастливая Франсуаза Саган присутствует на свадьбе Паолы и влюбляется в соблазнительного красавца Боба Вестхофа. Она приглашает его в Экомовиль, где проводят медовый месяц Паола и Шарль де Рохан-Шабо. Можно сказать, это было чертовски романтичное лето! Следующее можно назвать скорее божественно прекрасным: Франсуаза попросила подругу быть крестной матерью своего сына, крестным отцом был Жак Шазо.

В день крещения семья Куарэ не увидела отца и мать Боба — протестантов с немецкими корнями, живших в пригороде Миннеаполиса (Миннесота) и никогда не бывавших в Европе. Узнав о женитьбе сына из газет, они были в восторге, но никуда не поехали. Боб был призван в армию в возрасте девятнадцати лет и провел много времени в Японии и на Филиппинах, потом работал какое-то время с французскими солдатами в Индокитае и никогда не давал о себе знать.

«Надеюсь, у них будет много детей, — удовлетворенно произнесла мадам Вестхоф. — Я воспитала девятерых, и у меня уже много внуков». Франсуаза Саган не последовала этому доброму совету. Да и на воспитание ребенка у нее были свои собственные взгляды:

«Необходимо, чтобы у ребенка было свое жизненное пространство: своя комната, свои игрушки, своя школа, люди, с которыми он живет, друзья, с которыми он играет. Есть элементарные вещи, которым его необходимо научить: быть вежливым, честным, нежадным, терпимым.

До трех-четырех лет, пока у него еще не было друзей, я соглашалась, чтобы его фотографировали. А как только он пошел в школу, я всегда была против. Он носит имя Денис Вестхоф, что позволяет в какой-то мере укрыться от всеобщего любопытства. Так однажды его маленький приятель спросил его: “Это правда, что ты сын Франсуазы Саган?” — “Да”. — “Ну, знаешь, а мой отец — Наполеон!”»

Франсуаза и Боб живут на бульваре Инвалидов в двухэтажной квартире, которая слишком мала для ребенка.

«Я купила ее по совету Паолы, — говорит Франсуаза Саган. — Только она была обустроена, как я забеременела. Я была вынуждена ее продать, и мы сняли квартиру на улице Эмиль Акколас. Потом я постоянно переезжала. Я вообще люблю менять обстановку, видеть каждый раз другие облака».

Ребенок хорошо чувствует себя на бульваре Малешерб в своей большой колыбели в белоснежном вышитом белье. Кузина Жака Деффорей станет няней Дениса, пока он не пойдет в детский сад. Эту оригинальную женщину зовут Зази, она воспитала детей знаменитого хирурга, профессора Кошуа, и пользуется абсолютным доверием месье и мадам Вестхоф.

Через год после их свадьбы они решили развестись, но не расстались.