Где ночует зимний ветер

— Да, папа мой был рабочим, и ты, пожалуйста, не обижай рабочий класс. Ведь он — основа всех основ. Идем домой, я спать хочу! Забыл, мама работает у меня на «Прядилке».

Скоро мы оказались перед нашим домом. В полутемной подворотне гулял холодный ветер, переметая бумажки. Я взглянула на Алика. Он давно молчал, о чем-то сосредоточенно думал. Мне показалось, что он начал слушаться меня. Поверила, что сумела его уговорить и он решил идти со мной работать на завод. Ведь вместе поклялись: «Всегда вместе, на всю жизнь». Мечты унесли меня далеко-далеко, и я расфантазировалась. Представила, как мы с Аликом после работы собираемся в вечерний институт, куда поступили по совету Васи Кукушкина, в знаменитый станкоинструментальный.

Мы молча вошли в подъезд. Начали отсчитывать ступеньки.

— О чем задумался? — прервала я долгое молчание и протянула руку к звонку.

— Анфиса, подожди. Я не сказал тебе самого главного. — Алик потащил меня вниз по лестнице. — Все поймешь. Я тебя не отпущу, слышишь. — Он крепко обнял, пытался поцеловать.

Я вырвалась. Поправила сбившуюся пуховую шапочку.

— Хочешь, я пойду на завод? Ты меня любишь, это самое главное. Хочешь, я сейчас закричу: «Я люблю Фисану! Я люблю Анфису!». Разбужу всех жильцов!

Я ладошкой зажала рот Алику. Он на самом деле мог всполошить соседей. Моя рука скользнула по лицу и очутилась на шее Алика. Я прижалась к нему. Алик крепко поцеловал. Он распахнул мое пальто. Никогда он не был таким горячим. Его руки то крепко сжимали, как тиски, то заботливо гладили. На воротничке кофточки затрещала пуговичка, и его рука скользнула по груди.

— Ты с ума сошел? — испуганно сказала я и оттолкнула Алика.

Внизу хлопнула парадная дверь. Алик пытался меня удержать, но я вырвалась и убежала домой…

А поезд между тем набирал скорость. Все громче стучали колеса на стыках. За моей спиной рассаживались пассажиры, гремели верхними полками, чемоданами. Я смотрела на бегущие за окном вагона городские огни. Вглядывалась в темноту, стараясь заметить, где кончается город, проходит его граница. Судьбе угодно было провести и через мою жизнь такую же черту. По одну сторону останется Москва со всеми радостями, невзгодами и моими страданиями, а по другую — неизвестность. Новая жизнь для меня должна начаться на Севере, на сто десятом километре. Я спешу к этому километру, лечу туда, как ночная бабочка летит на яркий свет. Может быть, придется обжечь крылья или сгореть совсем, но я об этом не знаю и все равно лечу.

— Постель будете брать?

Я торопливо вытерла слезу, обернулась.

На меня выжидающе смотрела худенькая проводница в черном форменном кителе с железными пуговицами.

— Не знаю… подумаю.

— Девушка, устраивайтесь, ваша полка нижняя, — сказал высокий, широкоплечий человек. Черные кустистые брови полезли вверх, собирая гармошкой морщины на лбу. Открытый взгляд и мягкий голос говорили о его доброте. — Я не ошибся, ваша полка нижняя.

Наклонился, чтобы поднять чемодан, правая его нога неестественно задралась.

«Инвалид!» — подумала я, проникаясь к мужчине невольным состраданием. Вспомнила папу, его ранения. Торопливо посмотрела на соседа. Ему, наверное, лет пятьдесят. Но седые волосы и глубокие морщины на лице делали его старше.

— Занимайте мою полку.

— Спасибо, если так, — мужчина поставил в угол палку. На руке синел наколотый якорь. Попросил с улыбкой проводницу:

— Принесите две постели. Мне… и студентке.

— Мне?.. Не надо… Спасибо, — я почувствовала, что краснею.

— Разговорчики отставить. — Пассажир строго прикрикнул на меня. Лохматые брови приподнялись и стали похожи на вопросительные знаки. — Вместе будем ехать, время коротать!

Напротив меня сидели две женщины, как клинья, вбитые между стоящими на нижней полке чемоданами и сумками. На головах — одинаковые пуховые платки.

Женщины с любопытством поглядывали на меня и молчали. Я, в свою очередь, украдкой рассматривала их.

Молодая красивая блондинка с пухлыми детскими губами первая развязала платок. Ее примеру последовала соседка, пожилая женщина с седыми волосами. Потом, как по команде, женщины вынули круглые гребни и начали расчесывать длинные волосы.

— Далеко едешь? — спросила меня пожилая и замолчала, зажав губами шпильки. Ее маленькие колючие глазки ощупывали мой лыжный костюм. С таким же любопытством проверили мои ботинки, а потом добрались до туго набитого рюкзака.

— До сто десятого километра.

— Значит, едешь до Камня, — сказала молодая женщина. Она успела раньше пожилой справиться со своими волосами.

— До какого Камня? У меня билет до сто десятого километра. — Непонятное название испугало меня.

— Доедешь до места, — успокоила молодая женщина и достала из кармана пальто круглое зеркальце. Посмотрелась в него и открыто улыбнулась мне. На полных щеках обозначились глубокие ямочки. — Ненцы и ханты Полярный Урал Камнем зовут. И мы привыкли: «Камень, Камень». Поживешь — узнаешь. А сто десятый — около Рай-Иза, Будет солнечный день — сама увидишь гору!

— А вы куда едете? — полюбопытствовала я, ожидая, что женщины расскажут мне много интересного.

— До конца.

— Это далеко?

— Дальше Лабытнанги поезд не пойдет, — объяснила блондинка. — А твоя станция раньше.

— Я первый с вами попрощаюсь, — сказал молчавший до этого мужчина. — Мне до Печоры. — Поставил на полку большой чемодан, щелкнул замком и открыл крышку. — Вот подарков накупил. Из Москвы гостинцы везу. Семья у меня большая. — Он открыто улыбнулся и подмигнул мне: — Моя Анастасия Демидовна постаралась. Чуть-чуть мы с ней до штатного расписания летной эскадрильи не дотянули: четыре сына и три дочери!

Пожилая женщина с любопытством посмотрела на чемодан.

— А Лабытнанги город? — спросила я.

— Город, — охотно ответила блондинка. — Мы в Салехард едем. От Лабытнанги нам еще автобусом добираться придется. Сейчас еще ничего, весна только на хвост зиме села, морозы не сдадут. По льду автобусы бегают. А пойдет шуга — беда, самолетами перевозят через Обь.

Мужчина хлопнул крышкой чемодана. Достал из авоськи бумажные свертки. В каждом еда: хлеб, нарезанные ломтики жирной ветчины, ноздреватый сыр с красной коркой, колбаса, жареные пирожки и печенье.

Но ему показалось этого мало, и он поставил на стол еще бутылку вина.

— Ну, соседушки, подсаживайтесь, — любезно предложил он женщинам. — Студентка, а ты не стесняйся. Закусим чем бог послал, а потом будем чаи гонять. — Он захлопал озабоченно руками по карманам. — А нож-то я забыл. Вот Маша-растеряша! Шляпа первый сорт! Студентка, попроси у проводницы штопор. Стаканы я заказал, а вот о ноже и не вспомнил. Бутылку надо открыть.

— У меня есть нож! — Я начала отвязывать от шнурка свой охотничий нож.

— Настоящий «спутник пассажира», — мужчина улыбнулся. — Пора нам познакомиться. Дорога дальняя. Поругаться не успеем, а подружиться должны. Меня зовут Иваном Сидоровичем. Фамилия простая — Иванов. Запомнить легко. По последней переписи населения у нас в стране три миллиона восемьсот пятьдесят четыре тысячи Ивановых. Целая армия!

Женщины назвали себя. Молодая блондинка оказалась Тамарой, пожилую звали Елизаветой Прокофьевной.

— Анфиса, — представилась я. — Схожу за стаканами.

— Правильно, студентка, надо проявлять инициативу, — кивнул головой Иван Сидорович. — Уважь нас. Через пять минут будет станция, доедем и выпьем. — Он показал рукой в темное окно. — Во время войны был здесь наш аэродром. Когда проезжаю мимо, выпиваю за боевых друзей, за погибшие ребят. Нельзя их забывать. Мы отсюда летали бомбить дальние тылы врага. Давно было, а память цепко держит. Первый раз мы полетели расплачиваться с фашистами в августе 1941 года.

За окнами мелькнули электрические огни, вытягиваясь в цепочку.

— Станция. Пора выпить. За летчиков-гвардейцев нашего ордена Ленина бомбардировочного полка, за нашу победу! За всех погибших в боях с фашистами!

Мы чокнулись. Елизавета Прокофьевна одним глотком выпила вино. По ее морщинистым щекам побежали слезы. Но она не вытирала их, словно и не замечала.

— Егор мой был снайпером! — тихо, одними губами сказала она. — Не пришел домой с фронта, не постучался в дверь. Два парня отца так и не видели. Одну Нюру только и потаскал на руках. Малая она была, когда он ушел в армию. Сейчас иногда вечерами все собираемся, письма его читаем. Треугольничками листки свернутые приходили. Цветочки по уголкам рисовал. Не любил он особенно писать. Всю жизнь он охотился и сам попросился в снайперы. Никак не добьюсь, где похоронили. Знаю, под Сталинградом воевал. Один раз даже в газете пропечатали, газетку прислал. Стоит с винтовкой в белом халате. В таком халате он и за лисицами ходил. В солнечный день лисицы всегда мышкуют. Сядет Егор, бывало, за сугробом с винтовкой и попискивает мышонком. Удачлив был. Редко, когда пустой приходил. Один раз черно-бурую лисицу приволок. Сказал «Держи, мать, подарок. Воротник из лесу сам прибежал. Бостон купишь — вот тебе и будет пальто». Черно-бурую лисицу Егора я подарила потом Нюре. Девку обряжать надо, а мне ни к чему форсить, замуж я не собиралась.

— Много солдат осталось лежать на полях, — задумчиво сказал Иван Сидорович и беспокойно вздохнул. — Меня слегка зацепило. Не дошел до Берлина. В Германию летать летал, а вот дойти до Берлина так и не пришлось!

— Мой папа тоже воевал, — тихо произнесла я.

— Живой батька? — участливо спросил Иван Сидорович.

— Пришел домой. Рассказывал — разведчиком был. На Курской дуге воевал. Долго болел… умер от ран. — Глаза мои подернулись слезами. — Много «гостинцев» ему война выдала, папа так говорил… Четыре раза ранило и два раза контузило.

— Больше уж некуда, — тяжело вздохнул Иван Сидорович и нервно застучал пальцами по столу. Торопливо наполнил второй раз пустые стаканы. — Трудно в войну приходилось танкистам, а пехотинцам больше всего доставалось, я так скажу. Нелегко было воевать артиллеристам. А вот снайперами становились самые храбрые и лихие ребята, как правило, охотники и хорошие стрелки. И нам, авиаторам, изрядно попадало, — он на минуту задумался. — Помню, как мы первый раз вылетели бомбить врага. Самолеты ТБ-3 — тихоходы. Теперь их уже и не помнят. Привыкли на реактивных летать. А в ту пору считали, что скорость у них приличная. Взлетели ночью всей эскадрильей. Я летал штурманом. Сижу в кабине, картами обложился. Идем с набором высоты. Медленно скребемся вверх: две тысячи… четыре, пять. Стрелка показала семь тысяч. Смотрю, мой летчик, Саша Огнев, стал трясти головой. И вдруг он сообщает:

— Нет подачи кислорода.

— Надо возвращаться.

— А задание?

Перевел Саша машину на снижение.

Я понял командира. Он решил идти на цель на малой высоте. Это опасно: зенитки фашистов могли сбить. Могли встретить нас и истребители-ночники. Не думали мы тогда о смерти.

Вошли в облака. Не видно ни одной звездочки над головой. Вся надежда на приборы. А вдруг цель закрыта облаками? Пройдем город и не заметим. Разные мысли лезли в голову, теперь и не вспомнишь. Прошел час полета, второй на исходе, а облакам все нет конца. Третий час летим. Саша смотрит на приборы. Боится, чтобы я не сбился с маршрута.

Вдруг внизу показался освещенный огнями огромный город.

«Цель!» — громко закричал я по переговорному устройству.

Наша эскадрилья еще не подошла. Пока все спокойно. Нам первым бомбить надо.

Сбросили первую бомбу. Захлопали зенитки. Погасли огни, город затаился. Но внизу запылали пожары.

Так мы доказали хромоногому Геббельсу, похоронившему нас в своих газетах, что советская авиация не уничтожена.

Иван Сидорович одним залпом допил остаток вина в стакане и с минуту помолчал.

— Во время третьего вылета в тыл врага зенитный снаряд попал в наш самолет. Острый осколок ударил меня по ноге. Я упал с сиденья.

Саша мне ремнем планшета сильно перетянул ногу. Поднялся я, припал глазом к трубке прицела. Отбомбились и легли на обратный курс. Плохо мне стало. Перестал чувствовать ногу.

«Иван, терпи, Иван, терпи!» — подбадривал меня летчик. Посадил он хорошо самолет. Меня прямо в госпиталь. Ногу отрезали…

— Моего отца в Берлине убили, — сказала все время молчавшая Тамара. Я слышала всхлипывания, но не догадалась, что плакала она. — Мама мне рассказывала. Убили, когда канал наши войска форсировали.

— В Берлине канал Тельтов, — пояснил Иван Сидорович. — Мы его тоже готовились бомбить. По планшетам город изучали. Недалеко от канала заводы Телефункена. А вправо отвернешь — Тиргартен. Зоопарк, по-нашему. А за ним главная Унтер-ден-Линден-штрассе.

Я с трудом отводила глаза от Ивана Сидоровича. Ловила себя на том, что он был похож на моего папу. Такой же простой, с тихим голосом. О своих боевых вылетах он рассказывал, как о работе трудной, но обязательной. Так, наверное, говорили все тогда. Война была одинаково трудной для танкистов, пехотинцев, артиллеристов, снайпера Егора, мужа Елизаветы Прокофьевны, моего папы и отца Тамары, Дяди Степы.

«А я… наше поколение способно ли на такие подвиги?» — думала я, устраиваясь на верхней полке. Беспокойные мысли наваливались на меня и мешали заснуть. Думала об оставленной Москве, маме, Дяде Степе. А я ведь, разиня, так мало узнала об этом добром и отзывчивом человеке. На каком она воевала фронте, была ли ранена.

Глава 2

МЫ СТАРШЕ РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ

…Интересно узнать, какая специальность у Тамары. Может быть, она артистка? Красивая очень. Артистки все красивые. Но я решила не приставать с расспросами, а дождаться, когда Тамара сама захочет рассказать о себе. Ждать пришлось недолго. Тамара вздохнула, развязала платок и сказала:

— Смотрю, потянуло людей на Север. У нас в Тазовском газ нашли… В Уренгое открыли месторождение, в Ныде сейчас бурят… Говорят, что поведут газ в Москву и Ленинград.

Каждый день прилетают самолетами новые специалисты. Раньше я наших всех знала в лицо, а теперь придешь в магазин — надо знакомиться… Пекарня стала две выпечки делать… Хлеба не хватает.

— Газопровод мимо нас пройдет, — подтвердил Иван Сидорович, сразу оживляясь. — Просеку уже пробили, тайгу высветлили. Пятьдесят пять лет мне скоро стукнет, а я, как мальчишка, не перестаю удивляться нашим планам, их грандиозности. Вроде Маяковский сказал: «Люблю я планов громадье!». — Почесал озабоченно голову. — Тревожно в мире. То и дело читаешь в газетах о государственных переворотах, фашистских сборищах. Идут войны. Убивают людей в разных частях света. Мы, фронтовики, против войн. Горе не прошло. Стоит вглядеться в глаза вдов, в их морщины и седые волосы. Мы отстроили города, сожженные деревни, но память постоянно напоминает о пережитом, о днях войны. Сейчас мы начали жить хорошо, в домах полный достаток. Это радует. Пришла пора и нашему Северу обновляться. Есть у нас уголь, нефть, газ, пушнина, лес… Отдыхал я в прошлом году на берегу Черного моря под пальмами. Прямо фантастика: от теплого моря до Ледовитого океана наши границы.

— Самая северная точка — мыс Челюскина, — сказала я, показывая свои знания но географии. — А южная — Кушка!

— Точно, мыс Челюскина и Кушка, — кивнул головой Иван Сидорович. — У нас одиннадцать часовых поясов. Начнешь облетать по границе — устанешь переводить часы. Это наша страна. Союз Советских Социалистических Республик! Любить Родину надо.

— Правильно, надо любить! — с жаром подхватила Елизавета Прокофьевна. — Березки или песчаная коса на Оби — это кусочек Родины. Мои ребята приросли к Салехарду, никуда не хотят уезжать. А разобраться, есть много красивых мест, не в пример нашей тундре. Крым. Море и солнце. Да я никуда не поеду. Живем хорошо. Видно, для каждого человека свое солнце светит. Для одного оно в Крыму, а для меня в Салехарде. Живу с ребятами. У меня их трое. Настя работает товароведом на пушной базе, Петя плавает на «Омике», а Кирилл преподает физкультуру в интернате.

— Про солнце вы хорошо сказали, — вставила Тамара. — Родилась я в Тюмени. А к Тазовскому привыкла. Сама чувствую. Интересно посмотреть, когда газопровод протянут. Мы с Елизаветой Прокофьевной вместе отдыхали по профсоюзной путевке, а сейчас возвращаемся домой к своему солнцу.

— А я москвичка. Родилась в Москве, ее люблю, — тихо сказала я и подумала: «А вот пришлось ее покинуть».

— Ты на практику? Или деньгу зашибать? — спросила Тамара, чуть удивленно глядя на меня. Прядка волос упала ей на лоб. Она быстро подбила ее пальцами.

— В экспедицию… Не знаю, как понравится, — я развела руками. — Или сколько меня смогут вытерпеть.

— Ну, не говори глупости, — оборвала меня Тамара. — Север затянет. Это вроде болезни. Стоит заразиться, и пропала.

— Кем едешь работать? — спросила озабоченно Елизавета Прокофьевна, и ее глаза второй раз придирчиво осмотрели меня всю с ног до головы.

— Не знаю. Нет у меня специальности.

— Десятилетку закончила? — поинтересовалась Тамара.

Я промолчала. Не хотела травить себя недавними обидами и воспоминаниями.

— Найдут тебе работу интересную. Без работы не оставят, — участливо сказала Елизавета Прокофьевна. — А забудут — сама проси. Девка ты, видно, шустрая!

— Точно, — поддержал Иван Сидорович и кивнул мне головой. — Елизавета Прокофьевна правду говорит. Сама проси работу. Заметят, что ты старательная, учить будут. Старательного человека всегда приветят, лодырей не любят. А не устроишься — приезжай к нам на Печору. Меня спросишь. Вокзальная, дом двадцать. Помогу устроиться на работу. И жильем обеспечу. Я инспектор по кадрам. Адрес мой запомни. Чего в жизни не случается. Трудно будет с деньгами — одолжу. Жена у меня душевная. Меня дома не будет — она примет тебя.

— Спасибо! — смущенно кивала головой. — Думаю, все уладится. У меня письмо рекомендательное есть.

Вошла проводница. Она приветливо смотрела на всех, развернула большую черную папку с маленькими карманчиками для билетов.

— Прошу билеты.

Наши билеты тут же перекочевали в маленькие карманчики, отмеченные цифрами.

— А ты, студентка, — сказала мне проводница, — не должна за постель платить. Я вам верну деньги, — она повернулась к Ивану Сидоровичу. — Постель оплачена при покупке билета.