Мир выживших (сборник)

— Но неужели, Дэн, все это никак не связано с тем, о чем я только что сказала? Шансы на спасение стали ничтожными. Радиоактивные утечки из «мирно» используемых термоядерных реакторов растут, смертельные ядохимикаты все еще загрязняют реки и ручьи, и это через полвека, число устойчивых к антибиотикам организмов увеличивается с пугающей быстротой год за годом, ужасные бедствия в Восточной Европе, Индии и Китае, и — пять миллиардов голодных ртов, ждущих еды.

— Радиация не достигла критического уровня, — сказал Блэкмор. — Мы все еще можем с этим жить.

— Как чудесно! Выходит, ситуация нормализовалась хотя бы в одном отношении. И если киты и дельфины избегают Северной Атлантики до самого Северного Полярного Круга, то человеку не о чем беспокоиться. У него есть крылья, и Париж так же прекрасен весной — если ты можешь не обращать внимания на полуголодных детей.

— Я мог бы перечислить еще дюжину вредных факторов, — сказал Блэкмор. — Но голод — все еще первостепенная проблема, и действительно большая. Если бы здесь мы добились успеха…

Он посмотрел прямо на Хелен.

— Есть еще кое-что, о чем, по-моему, тебе уже известно. В Массачусетсе люди собирались на Мысе почти месяц, жили в лачугах на пляжах и ставили ловушки на омаров. Все съедобные водоросли на скалах собрали, а травы, растущие на склонах, в это время года ядовиты. Но из-за них казалось, что еды очень много, все больше и больше людей ели их. Потом люди начали умирать.

Потрясенная Хелен Блэкмор вздрогнула от ужаса.

— Полагаю, не надо тебе говорить, — продолжал Блэкмор, — что может случиться, если все это распространиться по пляжам Коннектикута. Вся моя пшеница может сгореть в пламени.

— Но, Дэн, это чепуха! С чего кто-то захочет сжечь ее? В этом не будет смысла.

— Боюсь, что будет. Все, что понятно, имеет смысл, и не важно, насколько искажены причины. Почему этот человек пришел убить меня? Если, как ты только что сказала, я стал символом сохранения разумного изобилия еды, то случившееся может показаться жестоким издевательством. Тлеющее негодование такого рода часто ведет к разрушительному насилию — и никакой заботы о последствиях.

— Но он мог дойти до отчаяния из-за простой нужды…

Блэкмор покачал головой.

— Я так не думаю. Он мог убежать с несколькими стеблями, не рискуя так сильно. Должно быть, его ненависть усилилась. И мне в любом случае необходимо выяснить, выражает ли эта разрушительная ярость и ненависть позицию одного ненормального человека, или зараза начала распространяться. Есть несколько решительных мер, которые можно предпринять…

— Но что ты сможешь выяснить, если его схватят? — усомнилась Хелен Блэкмор. — Что ты будешь делать? Проведешь несколько тестов, чтобы определить, насколько он ненормален?

— Это может помочь, — ответил Блэкмор. — Это будет гораздо лучше, чем позволить ему убежать. Но насколько заразной может стать такая эмоциональная нестабильность, будут выяснять люди более искусные, чем я. Серьезные психологические исследования сегодня находятся в стадии становления, несмотря на возврат к инфантилизму в ситуации фоновых структурных групп, которые действуют согласно обстоятельствам.

— Техника сравнительных схем никогда меня сильно не впечатляла, Дэн. Дедушка так же относился к гипотезе Фрейда, еще до того, как ее опровергли.

Блэкмор никогда не видел, чтобы она стояла так неподвижно и чтобы в глазах ее отражалась такая боль. Она снова устремила взгляд на пшеничное поле, и ее голос, когда она продолжила, был спокойно проницательным. Это было, по крайней мере, обманчиво, так как он знал, какую борьбу Хелен ведет, чтобы оставаться внешне спокойной.

— Эта пшеница могла бы помочь нашим потомкам — через сто лет, — сказала она. — Но — у нас их не будет, Дэн. Зачем притворяться? Свет погаснет — это только вопрос времени.

— И я все еще отказываюсь в это верить, — ответил Блэкмор. — Мне надо тебе кое-что сказать. Ты, может, меня не поймешь. Это по поводу пшеницы и по поводу того, чего мне стоило ее вырастить.

Блэкмор раскинул руки, как будто этим широким жестом изображал, как обнимает весь вид за окном.

— Ты можешь быть во многом права, — сказал он. — Но я продолжаю верить, что надежда на выживание людей уменьшится, если что-то случится хоть с одним стеблем пшеницы. В экспериментальном тестовом проекте важен каждый стебелек. Все еще нужно провести тесты со зрелым материалом, и истинный размер моего успеха — или неудачи — будет определен в соответствии с ценой эксперимента.

— Но ты еще думал и о чем-то другом, не так ли, Дэн? О чем-то, чего, по-твоему, я могу не понять.

Блэкмор кивнул.

— Это не просто объяснить. Но — что ж, когда человек заплатил высокую цену за что-то, о чем он не может позволить себе думать, будто все, сделанное им, может оказаться бессмысленным. Возможно, это и так. Но это означало бы предать самого себя — позволить мимолетному чувству отчаяния ослепить тебя только потому, что все туманно, что события в будущем могут развиваться совершенно иначе и они могут кардинально изменить тенденции, явленные в настоящем. Никакой катастрофы нельзя избежать; в истории все работает не так.

На приятном лице Блэкмора время оставило свои следы, он выглядел преждевременно постаревшим, но иногда размышления придавали ему вид чувствительного и ученого философа, который опирался на вековую мудрость человечества, но также не гнушался обсуждением некоторых из тех приказов, из которых он черпал жизненный опыт.

— Ты никогда не узнаешь, какую цену я заплатил, — сказал он. — Только ненавистью к самому себе…

— Ненавистью к себе? Что ты имеешь в виду, Дэн?

— Что ж — тысячи лет символические обряды и церемонии ассоциировались с земледелием и сбором урожая. «Приношение снопов» был чем-то вроде символа торжества, чего-то, чем человек должен гордиться. Обряд берет начало в эпохе неолита. Но были времена, когда я возмущался всякий раз, когда мне приходилось приносить жертвы на этот алтарь. Я возмущался, что это стоило мне спокойствия духа и времени, которое я мог провести, занимаясь с тобой любовью.

— Пожалуйста, Дэн. Это необходимо?

— Думаю, да. Или ты не согласна?

— Ты же знаешь, что я не то имела в виду. Я говорю, что тебе необходимо притвориться, будто мы когда-то чему-то помешали… Дэн, почему ты представляешь все хуже, чем оно на самом деле есть? Я точно знаю, чего тебе это стоило в другом смысле.

Блэкмор ничего не сказал в ответ. Вместо этого он шагнул вперед, и обнял Хелен так быстро, что она не смогла бы возразить, даже если бы захотела. Он целовал ее волосы, губы, глаза, сначала легко, а затем так страстно и так требовательно обнял, что они оба застыли, перестав дышать; потом они с трудом, неохотно оторвались друг от друга.

Дэн видел, как сияют ее глаза, он понимал, что она снова бы притянула его в свои объятья, если бы он выбросил все прочие мысли из головы и просто подчинился бы ее желанию. Но он заставил себя встряхнуть головой и удовольствоваться простым созерцанием.

— Я представляю все слишком хорошо, — сказал он. — Он будет у дамбы через пятнадцать минут.

— Все в порядке, Дэн, — откликнулась Хелен. — Но будь осторожен.

Глава 2

Блэкмору потребовалось менее полутора минут, чтобы спуститься с террасы на первый этаж гостиной того, что когда-то было богато обставленной летней резиденцией, пройти в примыкавшую раздевалку, снять костюм и выйти на солнечный свет позади дома. Теперь он облачился в костюм настолько же эластичный, насколько и облегающий; Блэкмор в таком одеянии слегка напоминал водолаза.

Когда Дэн поднимался на борт астросамолета и склонялся над рычагами, он не переставал упрекать себя за то, что не позаботился посмотреть на часы на террасе.

Дэн находился уже в шестидесяти футах от дома, но преодолел это расстояние, промчавшись по взлетно-посадочной полосе, немного быстрее, чем за последние недели. Аварийные ситуации, которые требовали спешки, были заурядными, например, внезапное ухудшение погоды, когда штормовые облака собирались в вышине в погожий весенний день, что случалось не более восьми раз в месяц. Но подчас выдавались такие ситуации, когда приходилось напрягать каждый мускул, чтобы обогнать часы.

Через секунду астросамолет взмыл прямо в небо, где он мог парить, словно крошечная гудящая птичка, на высоте тысячи миль, пока пилот не нажмет на рычаги управления, заставив самолет стремительно помчаться вперед — подняться выше или просто остаться на той же высоте и направиться к береговой линии, над полями золотого зерна.

С воздуха поле выглядело в точности как волнуемая ветром поверхность открытого моря — так же, как с террасы, а возможно, немного лучше. Но было одно отличие. Теперь вдали виднелось настоящее море, позолоченное, но не такое золотое, как пшеница. Его синева попадала в поле зрения на участке, где возвышался маяк. Также там вздымались пенистые гребни волн, а там, где волны взбивались в пену, вспыхивали отблески фиолетового и более тусклого золотого цвета.

Блэкмор старался соблюдать предельную осторожность, когда он начал медленно кружить над пшеницей, стараясь, чтобы астросамолет не поднялся выше, так как четкая видимость была крайне важна. На высоте тысячи футов видимость была не слишком хороша, но на более низкой высоте преимущества точности стали бы недостатками.

Сначала следовало сделать широкий обзор, осмотреть всю обработанную землю, окинуть взглядом все ее участки, вплоть до дамбы. Дэн моментально решил: как только он заметит среди пшеницы необычную активность, он без проблем моментально снизится и зависнет прямо в нужной точке.

В футляре на его поясе висел мощный бинокль. Но яркий солнечный свет, сияющий сквозь легкую морскую дымку, мог исказить картинку, и Блэкмор предпочел положиться только на свое зрение и на легкую маневренность астро-самолета. Это было почти равнозначно выходу из тела, бесконечное парение всегда оставалось волнующим; казалось, что он сам летает, обретая ястребиную способность подниматься и опускаться за доли секунды.

Он заметил подозрительную активность поблизости от центра поля. Она нисколько не напоминало движение, возникавшее на других участках, так как стебли гнулись не от ветра; тогда двигались только их верхушки. А в этом случае казалось, что гигантская полевая мышь эпохи первых млекопитающих прокладывала себе путь сквозь пшеницу, натаптывая тропинку, которая смыкалась сразу за ней.

Блэкмор резко склонился над рычагами, и астросамолет начал снижаться так быстро, что он завис над подозрительным участком на высоте четырехсот футов еще до того, как снова выпрямился в кресле пилота.

На мгновение он так увлекся стабилизацией самолета на этом уровне, что почти выпустил из поля зрения первый и единственный признак присутствия убегающего мужчины.

Изможденная костлявая фигура попалась ему на глаза всего на секунду, посреди пустого клочка ржаво-красной земли, который самолет обнажил, когда стебли согнулись под действием воздушной волны. Мужчина повернулся на бегу, его правая рука взметнулась в защитном жесте, длинноствольное ружье блеснуло в руке.

Это было так неожиданно, что Блэкмору оставалось только смотреть вниз: он не верил своим глазам, не ослаблял давления на рычаги, и не думал о том, что так крепко держаться за них не стоит, это просто неразумно.

Зато к мужчине вернулась прежняя бодрость; он готовился к бою!

Блэкмор решил не останавливаться на этом. Сейчас не время восхищаться противником. Это было бы вообще неправильно, с учетом того, что означает такое сопротивление.

Очевидно, что-то задержало мужчину — возможно, он никак не мог преодолеть нейтронные поля. Он все еще был на полпути к дамбе.

Убегающий мужчина сейчас явно попал в ловушку, словно заключенный, а стебли пшеницы по краям поля превратились в прутья тюремной решетки. По крайней мерю, Блэкмор мог еще на десять минут отложить поимку беглеца. Ему в голову пришла новая мысль, и он решил немного увеличить масштаб своих планов.

Если он снова поднимется вверх и пролетит над дамбой и широкой полосой пляжа за ней, то сможет сэкономить время; вдобавок там было кое-что, что ему необходимо узнать. Пустынен ли пляж? Если нет, то у мужчины, который пытался его убить, могли быть сообщники, которые ждали там его возвращения. А если лодка бросила якорь у побережья…

Нет, это слишком вольное допущение. Если нейтронные поля задержали мужчину, ему следовало скрыться в другом направлении. А стал бы он так поступать, если бы собирался уйти по морю?

Возможно, сказал Блэкмор самому себе. Этого нельзя исключать. Поле имеет вытянутую форму, и мужчина не смог бы выбраться из пшеницы быстрее, двигаясь на север или юг, если бы на его пути не было щитов; напрашивалось вполне естественное решение: избежать длинного пути до дамбы, пройти по кругу и в конце концов вернуться к пляжу другим путем.

А вдруг его сообщники, если они существовали, ждали, пока убийца не присоединится к ним на другой, более отдаленной части побережья. Но Блэкмор не мог представить, как пойти на риск, спланировав убийство человека и положившись на далекий корабль, который помог бы убийце скрыться.

Блэкмор посмотрел вниз и увидел, к своему удивлению, что астро-самолет уже вновь начал подниматься; руки Дэна автоматически сжимали рычаги, откликаясь, возможно, на самое таинственное из всех человеческих побуждений — бессознательному внушению, согласно которому для преодоления препятствий нужно только усилить давление.

Астро-самолет почти достиг высоты, которую старался поддерживать Блэкмор, прежде чем увидел признак движения — и тут небольшой, серо-белый клуб дыма поднялся из пшеницы в восьмистах футах внизу.

Дым рассеялся на ветру так быстро, что Блэкмор не успел понять, что астро-самолет обстреливали, пока не появился второй клуб дыма; приборная панель наклонилась, аппарат затрясся.

В самолете произошло несколько небольших взрывов, они следовали друг за другом с двухсекундными интервалами. Потом появились языки пламени, и один из них взметнулся так близко от Блэкмора, что опалил левую сторону его лица, прежде чем с шипением перекинулся на рычаги, а потом утратил силу.

Огонь больше не появлялся, а когда взрывы прекратились, Блэкмору сначала было трудно поверить, что астро-самолет серьезно поврежден; полет продолжался еще целую минуту.

В течение этой минуты он не бездельничал. Он испытал все приборы, до которых мог дотянуться руками. Некоторые он толкал и тянул, другие отключал, вращал дюжину переключателей, включал связь и прислушивался к звукам — как узнаваемым, так и новым.

Эти новые звуки тревожили его больше всего. Его тревога усилилась, когда один из них стал очень резким и скрипучим, словно скрежет ржавых петель на массивной двери, которую трепал ураган.

Огромное множество приборов, включая те два, что были жизненно важны, отключились почти одновременно. По крайней мере, Блэкмор понял это, пытаясь быстро перепроверить работу механизмов.

Астро-самолет начал быстро терять высоту, но он спускался не вертикально, а по широкой горизонтальной кривой; аппарат мчался по направлению к дамбе.

С потерей высоты возрастала вероятность того, что самолет вылетит на открытое место, прежде чем разобьется, или развалится в воздухе после очередного взрыва, который, возможно, будет не таким, как те маленькие взрывы, которые Блэкмор пережил, отделавшись всего лишь ожогом на щеке. Теперь Дэн почти отчаялся.

Если он рухнет в воду — он уже не надеялся посадить самолет, маневрируя — то сможет выбраться и поплыть к берегу, если только самолет мгновенно не затонет. Если он упадет на пляж — что ж, даже тогда его шансы на выживание будут больше. Обширное пространство ровного песка обеспечит плацдарм для аварийной посадки и уменьшит удар при столкновении.

Но Дэн не мог заранее знать, чем все кончится, и его сомнения возросли и стали поистине нестерпимыми, когда он посмотрел вниз и увидел, что дамба находится прямо под ним. Самолет пролетел над ней на высоте менее двухсот футов.

Сама дамба, обеспечивавшая защиту от затопления, и пляж, простиравшийся за ней, вырисовывались в солнечном свете с поразительной ясностью.

Пляж был отнюдь не пустынен. Там находились двое мужчин и одна женщина и клинообразный предмет, по крайней мере, семидесяти футов в длину, который был очень похож на гигантского мертвого ската, выброшенного приливом, его розоватая плоть сморщилась на палящем солнце и покрылась серыми и черными крапинками.

Также на пляже лежали скомканные массы водорослей; на мгновение эта сцена напомнила Блэкмору разбитый аквариум, содержимое которого выплеснулось на террасу. Но почему, он сказать не мог; в отличие от рыб человеческие фигурки не дергались и не суетились; вдобавок он не думал, что клинообразный предмет — это на самом деле скат.

Но все равно было что-то странное в этом зрелище; как будто некая неожиданная катастрофа заставила пляж, окутанный аурой нереальности, подняться из морской пучины.

Потом, перед тем как астро-самолет опустился на песок, а солнечный свет стал таким ослепительным, что Дэн больше не мог ничего разглядеть — ему в голову пришел ответ.

Фигуры на пляже выглядели ненастоящими, потому что люди были почти обнажены; мужчины крепко сложены, а самый высокий, с темной бородой, глядя в небо, размахивал чем-то, похожим на трезубец. Да, он напоминал Нептуна; его тело, покрытое каплями соленой воды, сверкало в лучах солнца. Женщина рядом с ним поразительно напоминала Венеру, вышедшую из волн; ее темные волосы были распущены и спускались на плечи, ветер, играя, шевелил их. Ее стройное молодое тело также блестело в брызгах прибоя, который бушевал в нескольких ярдах позади нее. Другой мужчина…

Крушение оказалось еще хуже, чем он ожидал. Казалось, будто две стены обрушились в невообразимо огромном гроте, они столкнулись с грохотом, эхо которого разнеслось над морем. Дэн потерял сознание. Но не сразу, а довольно медленно; он успел почувствовать, что оказался немного в стороне от ужасного скрежета и гула; потом шум проник в его голову — и наступила темнота.

Глава 3

Кто-то — или что-то — тянул Блэкмора за руку и быстро шептал ему, повторяя одни и те же слова снова и снова:

— Ты не сильно ранен — просто оглушен. Открой глаза, парень. Посмотри на меня. С тобой все будет в порядке.

Голова его гудела; это звук появился, когда на него опустилась темнота; из-за непрестанного шума было трудно выполнить то, чего хотел человек. Если это человек, «кто-то» — а не просто предмет, «что-то». Неодушевленный предмет не может тянуть за руку и говорить низким, звучным голосом.

Лицо, которое он увидел, открыв глаза, было так близко к нему, что Дэн смог сосредоточиться на нем только после того, как снова закрыл глаза и вновь открыл их более медленно, мигая.

Это было лицо не темнобородого Нептуна. Нет, лицо казалось намного старше, его покрывали морщины, глаза были глубоко посажены, а лоб одновременно выглядел широким и необычайно высоким. Мужчина недавно побрился, и морщины резко вырисовывались на коже; Дэн почти тотчас узнал его — быстрее, чем осознал это. Он лишь мельком видел мужчину до катастрофы…

Нет, нет, он ошибался. Это было знакомое лицо, он видел его давным-давно. Но теперь оно выглядело как-то по-другому. На фотографиях губы были не так плотно сжаты, глаза были менее живыми, менее эмоциональными, в них отсутствовало напряжение, которое люди, считающие себя независимыми, стараются выразить во время публичных выступлений и интервью.

Теперь Филипп Фаран кивал тепло и успокоительно, как будто хотел, чтобы Блэкмор знал: теперь, когда он открыл глаза, ему понадобится некоторое время, чтобы решить, как он себя чувствует.

Блэкмор чувствовал себя очень хорошо. Не было смысла это скрывать: определенно, человека, который не мог радоваться, едва избежав смерти, нельзя назвать нормальным.

— Полагаю, ты знаешь, кто я, — сказал Фаран, смущенно пожав плечами. — Когда люди узнают сумасшедшего, обычно это замечаешь. Их изумление — нет, тревога — в десять раз больше, чем в том случае, если бы они просто встретились со старым другом, опирающимся на трость, хотя они всегда думали, что он всего лишь повзрослел.

Сколько лет? Блэкмор обнаружил, что спрашивает себя об этом. Сколько точно прошло с тех пор, как Фаран исчез?

— Восемь лет могут изменить человека сильнее, чем ты думаешь, — сказал Фаран, как будто прочитав мысли Блэкмора.

— Только если это не определенный образ, — услышал Блэкмор свой ответ. — Хотя в одном ты прав. Я начал считать тебя другом, когда под стол пешком ходил. Мне просто дважды не удалось встретиться с тобой, и я всегда завидовал людям, которые оказались удачливее.

— Боюсь, — ответил Фаран, — что враждебность, а не дружба, стала для большинства из них гораздо важнее. Но все равно спасибо.

Блэкмор чуть-чуть приподнялся и осмотрелся, чтобы убедиться, что он не находился внутри груды обломков. Нет, он был в другом месте. Он лежал, вытянувшись, на песке, чувствуя спиной твердую опору — возможно, валун. Прямо за Фараном, который стоял рядом с ним на коленях, находились молодой мужчина с темной бородой, которого Дэн ошибочно принял за Нептуна, вооруженного трезубцем, и девушка, которая (сейчас Блэкмор это видел) была слишком молода и стройна, чтобы оказаться даже Венерой Боттичелли, не говоря уже о Венере Рубенса. Они оба носили купальные костюмы, плотно облегающие тело — не удивительно, что с воздуха они казались полностью обнаженными.

Девушке не могло быть больше восемнадцати, и мужчина выглядел немногим старше, возможно, ему исполнилось двадцать. Тем не менее, его борода была длинной и раздвоенной и вместе с высокой фигурой и трезубцем придавала ему вид бога, несмотря на молодость его лица и на то, что Нептун принимал участие в строительстве Трои и был представлен в классической мифологии сидящим в колеснице, запряженной дельфинами; он должен быть почти таким же древним, как и его брат Юпитер. Юпитер и Нептун — Зевс и Посейдон греков. Греческие и римские сказки о богах не старели! Казалось невероятным, что такие мысли могли прийти к нему в голову в такой момент. У девушки были глаза цвета морской волны, и ее красота не вызывала сомнений. Это должно означать, что его так сильно встряхнуло во время крушения, что крупица бреда все еще искажала его мышление; Дэн не хотел, чтобы такое случилось.

Блэкмор закрыл глаза, не желая принимать то, что Фаран сказал о себе, хотя, возможно, это было близко к истине.

Он не думал, что может долго не открывать глаза; Фаран снова тревожно потянул его за руку, пока волны, которые заливали пляж, не обрушились на собравшихся людей.

Известный музыкант однажды пробормотал на смертном ложе: «Ах, Шуберт!» и умер; слава пришла нему в старости. Технологический гений Фарана, возможно, не достигал той же высоты, что и гений бессмертного композитора. Он не играл на клавишах человеческой души и не вызывал того экстаза, который мог вызвать возглас «Ах, Фаран!» даже у юноши, который мог умереть, не дожив до старости, но который не мог представить, что вообще умрет.

Но для Блэкмора не было большой разницы между музыкальной сферой и технологической изобретательностью, такой безупречной и прекрасной, что она превосходила то, чего достиг Евклид в области математики или Кеплер в своем исследовании небес с помощью математических формул.

Мгновение Блэкмор оставался очень спокойным; в темноте, которая застилала его зрение, он присоединялся к сонму глубоко признательных мужчин и женщин, намеревавшихся воздать Фарану то, что ему причиталось.

Он заслужил это уважение сотней разных способов. Каждое его изобретение обеспечило страховку от общечеловеческой склонности описывать прогресс как бессмысленный для общества, продолжающего повторять ошибки прошлого — общества, которое вскоре может прекратить свое существование.

Прогресс может не слишком отличаться от чьей-то решительной прогулки по коридору к сияющим воротам — человек идет, и ему отрывает голову до того, как он выходит на солнечный свет. Но Фаран упрямо отказывался верить, будто только из-за того, что экологический прогресс застопорился на опасно долгое время, нельзя найти какой-то другой путь предотвращения катастрофы.

Никто не сомневался, что Блэкмор мог сделать больше в этом отношении, так как все его силы были направлены на возобновление экологического прогресса — или на помощь в предстоящем возобновлении. Но это не означало, что Фаран не был здравомыслящим, скрупулезным, дисциплинированным мыслителем, имеющим право утверждать, что путешествие во времени теоретически возможно.