Помоги проекту - поделись книгой:
На самолёте я летела в первый раз. При этом наш «У-2» обстреливали. И он то ко льду, то к небу. То вниз, то вверх. Такой ужас. Я думала, что живая не долечу. Когда прибыли, то выяснилось, что с некоторыми там кое-что произошло. Самолёт мог взять только трёх человек. Один сидит за спиной лётчика, и двое лежат в крыльях. Представляете их ощущения?
Таким образом, я попала в 924-й эвакогоспиталь. Начальником его был Хохлов Дмитрий Константинович. Госпиталь всё время принадлежал Второй ударной армии. Куда шла армия, туда и госпиталь. Раненые к нам поступали из медсанбатов. Обработанные. Уже с повязками и в гипсах.
Сколько человек работало в госпитале, я уже не помню, да и не знала, никогда не задумывалась. Помню, было четверо хирургов, был зубной врач, ещё женщина - инструктор по физкультуре... Размещались в палатках. Помню, всегда была отдельная палатка для обожжённых. Была и для безнадёжных, в которой они находились до скончания своих дней.
Работы было по уши. Раненых полно. Эвакуация только самолётами. А сколько можно отправить на «У-2», три человека. Так что эвакуация только тяжелобольных. Мы там работали до тех пор, пока не упадёшь. А там всё время: «сестра, утку, и попить, и закурить». И так до тех пор, пока сил у тебя уже нет, и только потом заменяют.
Когда началась операция по снятию блокады и наш фронт пошёл на запад, мы тоже снялись и пошли. Вначале в Красное Село, потом в Ропшу. Из Ропши в Кингисепп.
Карпенко Нинель Ивановна
22 июня мы с подругой были на даче у её тётки. Отдыхали, а потом смотрим, чего-то залетали самолёты. Думаем: «Господи, чего это они сегодня разлетались?» Вдруг прибегает соседка и говорит: «Девчонки, война началась». Мы говорим: «Какая война? Да не может быть». Она говорит: «Да, война объявлена нам. Собирайтесь, отправляйтесь в город». Мы приехали в город, кругом народ собрался у репродукторов. Молотов произносил речь. Мы, конечно, рты разинули. Всё это было и страшно, и интересно. В понедельник мы пошли в училище, где нам и сказали, что мы на каникулы не распускаемся, а продолжаем учёбу.
Мы, конечно, были немного напуганы, но ещё не могли понять, что это такое, ну что там, нам было всего по шестнадцать лет. Потом вы должны понять, что в то время шестнадцатилетний был ещё ребёнком. Сейчас шестнадцатилетний - уже взрослый человек, а мы рассуждали ещё как дети. Вначале для нас всё это было как игра. Начались налёты. Мы стали носиться на крышу, гасить эти зажигалки. Когда загорелись Бадаевские склады, мы забрались на крышу и смотрели на это зарево. Помню, что они очень долго горели, очень долго. Наш район тоже бомбили. Здесь же, вдоль набережной Невы, стояли сплошные заводы. Первой бомбили фабрику «Возрождение», потом завод шампанских вин, потом завод Сталина, «Красный Выборжец», Свердлова. Но все они продолжали работать. Я сама видела, как на завод Сталина заходили искалеченные танки, а выходили починенные уже вместе с экипажами. Всё это нам было интересно и страшно.
В октябре я стала работать сутками. Бомбёжки продолжались. Бывало, идёшь на работу, дом стоит. Через сутки возвращаешься, дома нет - одна зияющая дыра. Наш район часто подвергался артиллерийским обстрелам, особенно Финляндский вокзал, откуда велась эвакуация жителей к Ладожскому озеру. Тревог было больше, чем отбоев. Не успеют сыграть отбой, как снова тревога. Но я тихонечко, как-то по подворотням, но всё же добиралась до работы. Правда, наш заведующий отделением, Николай Григорьевич Сосняков, меня всегда ругал. Но мы уже как-то привыкали к обстрелам. Когда эта «Берта» начинает стрелять, идёшь, слышишь, ага, свистит над головой. Ну, слава богу, значит, пролетит дальше, можно идти.
Кроме бомб, с немецких самолётов разбрасывали листовки. Их собирали и сжигали. Что в них писалось, я не знаю. Ни одной из них я не подобрала и не читала. Мысль о сдаче города даже в голову не приходила. Наоборот, мы всё время надеялись и ждали, что нас освободят.
Больница Карла Маркса стояла на берегу Невки. Сейчас там, по-моему, располагается какая-то техническая поликлиника. Наша больница была гражданской. Я получала рабочую карточку. Работала сутками. Приходила утром к девяти часам, а на следующий день в девять часов сдавала смену. В основном работала сутки через двое, а иногда сутки через сутки, как получалось, если очень много раненых. Потому что от бомбёжек люди поступали прямо с улиц: это были и взрослые, и дети, и военные. На Неве и Невке стояли корабли Балтийского флота. Немцы старались бомбить флот. Если они бомбили флот, то и нам попадало. Так что больница стояла без стёкол. Окна забивали фанерой. Палаты освещались коптилками. Вначале для отопления стояли «буржуйки», такие в виде бочки. Потом установили небольшие кирпичные печи с выводной трубой в окошко.
Палаты у нас были всякие. Были и на шесть, и на шестнадцать человек. Одна палата была на двадцать человек. Наше хирургическое отделение было, по-моему, на 80 или 90 человек. Палаты были мужские и женские. Военные и гражданские лежали вперемешку. Военные к нам поступали или с улицы, или с кораблей. Когда лежали с кораблей, то было неплохо всем раненым, потому что с кораблей приносили еду и подкармливали, конечно, не только своего, но и всех. Детского отделения как такового не было: если привозили с улицы детей, то они лежали вместе со взрослыми. Я до сих пор помню шестилетнего Славика. Мы его звали Слива. Ему оторвало ногу. После проделанной операции он ещё долго жил у нас в больнице. Потом уже его отправили на Большую землю.
Машин «скорой помощи» я что-то не помню. Раненых доставляли на разном подвернувшемся транспорте.
Как вы знаете, блокада замкнулась 8 сентября. Голод начался только в октябре - ноябре, потому что люди ещё жили старыми запасами. Самыми голодными были декабрь и январь. Не было ничего, кроме кусочка хлеба: маленького-премаленького, мокренького, зелёненького. Нам запасов было делать не из чего. Мать работала кондуктором, а в последнее время лежала в постели и на работу уже не ходила, ходила только я. И у нас, кроме хлеба, не было ничего.
Раненые в больнице голодали так же, как и остальные жители. Им выдавали пайку хлеба, которую им старались разделить, чтобы они получали по кусочку утром и вечером. Ну, какой-то давали суп, а какой - тяжело сказать какой.
Нельзя сказать, чтобы блокада сильно сказалась на снабжении медикаментами. Во всяком случае, перевязочного материала нам хватало.
Я работала операционной сестрой. Ассистировала хирургам при проведении операций. Были и полосные операции, и черепные операции, были и ампутации - было буквально всё. Потому что приходишь на дежурство, по коридору уже лежат доставленные раненые. Где-то попало в дом, или люди шли по улице, или ехали в трамвае, пока те ещё ходили. Потому что в декабре прекратили ходить и троллейбусы, и трамваи, и автобусы. Всё встало, люди ходили только пешком. Те, которые работали на заводах, старались с заводов не уходить, потому что у людей просто не хватало сил.
Смертность среди раненых была большая. Приходишь другой раз на дежурство, смотришь, по коридору 3-4 человека лежат. Подойдёшь, поднимешь простыню, посмотришь кто, потому что надо знать. Среди персонала я не помню, чтобы кто-нибудь умер.
Все умершие в больнице регистрировались, но люди, жившие в соседних домах и не имевшие сил довезти своих умерших до кладбища, оставляли саночки с трупами у ворот больницы. Эти умершие оставались незарегистрированными, так как были неизвестными. Потом приходила машина (простите за выражение, но так это и было): трупы грузили, как дрова. И вот эти полуторки увозили умерших на кладбища. В основном вывозили на Большеохтинское, на Пискарёвку.
Выздоровевших раненых, у кого были здесь родственники, тех выписывали домой, а остальных, составив списки, отправляли на Большую землю.
Запомнился такой случай. В моё дежурство ночью у раненого моряка открылось кровотечение. Когда я к нему подошла, мне ничего не оставалось, как только зажать подмышечную вену. Сперва я наложила ладонь, а сверху кулак. Санитарка вызвала врача. И вот два с половиной часа, пока шла операция, я удерживала, чтобы не было кровотечения. Много было таких случаев. И кровь приходилось давать, когда её не хватало.
Я была бойкой и, как говорится, не из робкого десятка, быстрая на ногу и в работе. Мне всегда было больных очень жаль, всегда старалась пошутить. Они тоже в ответ пошутят. Вот так пошутим - и им легче. Может, это и бахвальство, но больные меня любили. Помню, оперировали молоденького мальчика. У него было большое ранение в брюшную полость, была задета печень. Прооперировали удачно и отправили на койку. А в ночь у него разошлись швы. И его вынуждены были оперировать вторично. Но хирург ему сказал: «Хочешь жить, могу делать, но только без наркоза». Потому что он просто не выдержал бы наркоза. И он сказал: «Давайте мне Нелю. Тогда я выдержу». Ему что-то дали зажать в зубы, чтобы он не кричал. А я встала у него в головах, протянула руки. Он взялся своими руками за мои, и вот таким образом его прооперировали. И он остался жив.
Всю зиму я продолжала ходить домой, потому что у меня дома лежала мама. Я утром ей согревала чайник с водой, приносила её пайку хлеба, укутывала и уходила на сутки работать. В марте 1942 года мама умерла. Одна я её похоронить была не в состоянии. У меня была ещё тётка. Она сама была еле живая, но помогла мне завернуть маму в простыню и довезти на саночках до траншеи на кладбище. А обратно я её саму еле-еле волокла.
Как я говорила, мы жили возле бани. При ней во дворе, как раз где мы жили, был санпропускник. Раньше туда пригоняли для обработки новобранцев, там ещё кого-то. И вот у моей подруги умер отец. Его на ночь положили в этот санпропускник, в холодное место, для того чтобы приготовить к похоронам. И вот мы с ней встречаемся. Я шла с работы, а она на работу. Она в больших слезах шла. Я спрашиваю: «Сима, что случилось?» Она говорит: «А папу съели». Я спрашиваю: «Как съели? Папа же умер». А вот пока он в санпропускнике лежал. Там вырезали все мягкие места. Так что людоедство, конечно, было. А убивали, не убивали для этого - не знаю. Ходил слух, что убивали детей, что находили целые бочки солёных детских пяток. Вот это я слышала.
Город был завален снегом, который, конечно, никто не убирал. Ходили по узеньким тропиночкам. Одеты люди были во всё, что было возможно. На ноги натягивали такие... Сделанные из рукавов пальто и сверху калоши. Ходили все закутанные. Лица чёрные. Только глаза смотрят.
В начале весны началась уборка города. На уборку мы должны были выделить, помимо основной работы, в определённые дни определённые часы. У нас была даже специальная карточка, в которой записывалось, сколько часов мы отдали для уборки города. Лом, лопата, фанерный щит, на котором таскали лёд. Работали на тех улицах, рядом с которыми стояла больница. Весь город был убран и тогда же был пущен трамвай.
Ещё мы ходили на заготовку дров: больницу же надо было отапливать. Для этого разбирали деревянные дома, стоявшие за «Русским дизелем». Вот лопата, лом, топор. Все: и хирурги, и сёстры, и санитарки - все ходили ломать дома и заготавливать дрова для отопления отделения. Каждое отделение заготавливало для себя дрова. А ещё мы ходили на Поклонную гору заготавливать торфяные кирпичики. Туда, правда, мы ездили уже на трамвае. Была определённая норма. Если во время работы увидишь самолёт, то и ложись прямо в торфяную жижу. Они видели, что тут копошатся, работают, вот и бомбили.
Когда появилась свежая травка, началась и новая жизнь. Мы стали собирать всю траву. И крапиву, лебеду, подорожник. Любая трава шла в пищу. Вот возьмёшь эту травку, порубишь тяпочкой, сделаешь лепёшку, положишь на «буржуйку» и ждёшь, когда она пропечётся. Потом с удовольствием ешь.
Ну а потом город превратился в огород. Стали сажать, что можно и где можно. Сажали капусту и корнеплоды. Все старались пустить в дело, потому что знали, что ждёт голодная зима. Огороды были и частные, и от организаций. Никакой охраны не было. Может быть, кто-то и воровал, но я что-то в войну воровства не видела.
Радио в Ленинграде почти не говорило. В основном оно включалось, когда передавались сводки с фронтов. Каждый раз, когда радио включалось, все бросались к нему. Слушаешь во все уши: какой город освободили, как продвигаются войска. После девяти часов вечера радио отключалось и никогда ничего не говорило. И вот, кажется, 19 января 1943 года я уже собиралась ложиться спать, в одиннадцать часов слышу, что радио, кажется, заговорило. Я подошла поближе, смотрю, да, говорят: «Слушайте извещение». Слушаем. И вдруг начали говорить, что прорвали блокаду. Ух! Мы тут выскочили. У нас была коммунальная квартира, четыре комнаты. И мы все выскочили, закричали, заплакали. Все такие были радостные: блокаду прорвали! После прорыва стало ещё легче. Начали выдавать и крупу, и мясо, и сахар, и соль, которая очень ценилась. Если в первую зиму мы сожгли всю мебель, то во вторую с дровами было легче. Даже на работе выдавали в виде поощрения. Я тоже получила два брёвнышка, которые привезла домой на санках. Других премий и поощрений не было. Только письменные благодарности, заносившиеся в трудовую книжку.
В течение всего времени, пока я работала в больнице, мне платили очень маленькую зарплату - 210 рублей. При этом ещё были займы в фонд обороны. Эти займы были со слезами на глазах, потому что и так получали мизер, а надо было ещё подписываться. Но подписывались, не отказывались. Хоть и сопротивлялись немного, но надо помогать фронту. Правда, на деньги мало что можно было купить: билеты в кино и театр, почтовую открытку. С рук можно было купить продукты, но, например, буханка хлеба стоила 100 рублей.
Летом 1943 года мы одними из первых получали медали «За оборону Ленинграда». В большом зале исполкома на проспекте Карла Маркса было большое стечение народа. Каждого вызывали по фамилии. Вручали медаль, жали руку. Вдруг я слышу свою фамилию. Я и пошла, подхожу, говорят: «Николай Иванович». Я говорю: «Я не Николай Иванович, я Нинель Ивановна»
В своей больнице я проработала до начала 1944 года. 21 января меня призвали в армию. Это произошло очень просто. Я пришла с суток, а дома меня ждала повестка. Я отдохнула, а потом встала и пошла в военкомат, показала повестку. У меня отобрали паспорт и сказали явиться 21 января. Я пришла на работу и говорю, так, мол, и так, меня берут в армию. Заведующий отделением говорит: «А где ты была? Почему ты не пришла ко мне? Мы бы броню положили, потому что нам самим нужны работники. У нас некому работать. Ну уж дело сделано. Паспорт отобран. Теперь назад пятками не пойдёшь».
27 января произошло освобождение Ленинграда от блокады. Сейчас говорят: «Снятие блокады». Но снимает тот, кто накладывал, то есть если бы немцы сами ушли, то это было бы снятие блокады, а так мы сами освободились. Я всё время про это говорю. Один раз, выступая в школе, сказала, а мне ответили, что это неважно. Нет, важно. Здесь всё-таки надо помнить. Когда говорят снятие блокады, то мне режет ухо.
Меркин Зиновий Леонидович
В понедельник [23 июня 1941 г.] со школьными и дворовыми ребятами снова пошли записываться. Кто был постарше, у того приняли заявление. Передо мной стоял мой одноклассник Андрюшка Брылёв, он был старше меня на месяц. Его спрашивают, с какого он года. Он ответил, что с 24-го. Ему говорят: «Ну, мы тебя потом вызовем». Я думаю: «Ага, ну так не пойдёт!» И сказал, что я с 23-го. Андрей на меня смотрит, глаза выпучил - он-то знает, что он старше меня. Капитан говорит мне: «Пишите заявление». Я написал заявление, и 3 июля меня вызвали в военкомат. Направили нас в Новочеркасские казармы. На правом берегу Невы, где сейчас мост Александра Невского, стояли четыре каменных здания, остальные были деревянные. В одном из каменных зданий располагалось, кажется, Арктическое училище. В левое крыло этого училища нас, человек 300-350, перевели из Новочеркасских казарм. Вот на этой площадке, где сейчас расположен пандус моста Александра Невского, мы маршировали, учились владеть оружием. Направо, по Новочеркасскому проспекту, нас водили куда-то далеко на стрельбище. Я отстрелялся очень хорошо, потому что уже имел опыт. Восемнадцатого июля мне выдали винтовку «СВТ», тридцать патронов и две гранаты «РГД» с оборонительными рубашками. Обмундировали нас очень хорошо, но не для лета, а лето тогда было жаркое! Я получил сапоги, синие суконные галифе, суконную гимнастёрку защитного цвета, очень тяжёлую шинель с большим ворсом, пилотку, ну и всё, что полагается. Конечно, выдали противогаз, лопатку. Котелки у нас были по одному на двоих, касок и «смертных медальонов» у нас не было. Лично я за войну медальон никогда не носил, да и каску надевал один или два раза.
Нас послали как пополнение к 4-й дивизии народного ополчения в третий полк (впоследствии - 86-я сд 330-го сп).
От Варшавского вокзала нас довезли до станции Веймарн, дальше шли пешком. А потом была какая-то узкоколейка. Мы сели на какие-то платформы, и паровозик тянул, тянул нас куда-то дальше. Тут нас обстреляла артиллерия, мы повыскакивали с платформ, и началась эта катавасия: в первом же бою попали в окружение, прорвались из одного - попали в другое. По дороге ходит немецкая танкетка, а мы, как бараны, боимся перебежать дорогу. Наконец найдётся один смелый, перебежит, за ним мы бежим, как стадо.
По-моему, это было под Ивановским, или Старый Сап это был - не помню, но ещё до окружения. Мы там были рядом с Кировским пехотным училищем, занимали оборону. Помню, мельница какая-то была. Моя «СВТ» отказала и превратилась в обычную палку. Мне пришлось ползти метров двести - там лежал убитый политрук. Я полз к этой мельнице, чтобы взять у него винтовку. Оказалось, это был карабин, и ещё я взял его «ТТ». Какая у нас была задача, я не знаю. Была команда: «Вперёд!» Команды отходить не было, отходили сами. Тогда не было окопов, а рыли - каждый себе - ячейку: два метра длиной, полметра глубиной и полметра шириной - всё, как гроб. Никакой нашей техники я не видел. Немецкие танки были. Тогда в основном у них были лёгкие танки, тяжёлых я не видел, но нам достаточно было и этого, нам же нечем было против них воевать!
Когда немцы нас прижали, всё лишнее мы бросили. Я избавился от противогаза, шинели и вещмешка. За всё это время кухни я не видел, мы получали только сухари. Когда выходили из окружения, то питались - кто чего найдёт, на полях рвали морковку, капусту. Картошку не собирали потому, что боялись разводить костры. По пути встречалось много брошенных домов, в них тоже попадалось съестное. Количество людей в нашей группе постоянно менялось, было и по двадцать человек, было и по триста. Солдаты были из разных частей. И артиллеристы были, и танкисты без танков, да много, много было разных. Куда мы выходили, я не знаю. Нас вели сержанты и старшины, куда они нас вели, туда мы и шли, как бараны. Многие сдавались в плен, очень много сдавалось в плен, почему, я не знаю. Но были такие, которые бросали оружие, были и такие, которые переходили и с оружием. Было всяко. Мало того, что сами уходили, других тащили, тех, кто не хотел, и такое было. У меня мысли о сдаче не возникало: во-первых, я знал, как немцы относятся к таким, как я. До войны тоже проходила кое-какая информация: была такая «Коричневая книга», я её читал. Кое-кто думал, что немцы будут хорошо относиться к пленным, а я знал, что мне всё равно пощады не будет. Во-вторых, был всё же патриотизм. Мальчишки, как я, были патриотами. Сдавались люди постарше, обременённые семьёй, думали: «А может, выживем, а чего мы будем воевать за эту власть?» У многих были в семьях репрессированные, многие были против колхозов, всякие люди были. Немцы разбрасывали с самолётов листовки, бросали дырявые бочки, чтобы пугать нас. Нас не преследовали. Против крупных подразделений немцы, конечно, выставляли заслоны и громили их, а на мелкие группы внимания не обращали. Карт у нас не было, в населённые пункты мы не заходили и двигались в основном по ночам. Вышли мы где-то под Кингисеппом, город был уже занят. Для прорыва была собрана большая группа - человек шестьсот-семьсот. Прорывались по окраине Кингисеппа, я был ранен пулей в левую часть груди с переломом угла лопатки, пуля прошла около сердца. Сначала я как-то двигался, вероятно, держался на характере, а характер у меня был!.. После того как вышли к своим, я уже ничего не помню. В Копорье нас погрузили в эшелон и привезли в Ленинград, там - в Александро-Невскую лавру, где оказали первую помощь, а потом - в институт акушерства, там я и лежал. Госпиталь был громадный. В нашей палате лежало семь человек, все «грудники». Помню, ходячие раненые принесли с Бадаевских складов патоку вместе с землёй, рассказывали, что там всё сгорело. В госпиталь я поступил 22 августа, а выписался числа десятого октября. Числа семнадцатого мне нужно было явиться в «распред» на Фонтанку, 90. Вот я явился туда, меня раздели на комиссию. Там спрашивают: «У вас есть, где здесь жить?» Я отвечаю, что да, я питерский, живу с мамой.
Они говорят: «Ну вот, получите паёк и на две недельки домой». Так я три или четыре раза ходил «на две недельки», пока у меня всё не заросло. Кажется, в конце февраля 1942 года пришёл покупатель из 70-й стрелковой дивизии (впоследствии - 45-я гвардейская сд) и забрал меня с собой. Самые страшные дни блокады я провёл дома с мамой. У неё была карточка служащей, конечно, это не иждивенческая, но тоже совершенно не достаточная для выживания. Спасались мы благодаря сделанным впрок запасам и моему пайку. В госпитале мне сказали: «У вас задето лёгкое, поэтому надо бросить курить». Раз надо, я и бросил. Мне в день полагалась по пачке папирос «Звезда» - были такие хорошие папиросы. Каждый день мама ходила на Кузнечный рынок и меняла папиросы на хлеб. Конечно, организм у меня был ослаблен, но по сравнению с другими - всё же более-менее.
В 70-й дивизии я служил во взводе разведки артиллерийского полка, которым командовал Кадацкий. Сперва был рядовым, а потом присвоили звание младшего сержанта и назначили командиром отделения. Я ещё не совсем поправился и поэтому только значился разведчиком, а пока посадили на телефон при штабе. Дивизия стояла во втором эшелоне. Наше подразделение располагалось в Рыбацком. Приказ № 227 «Ни шагу назад» нам прочитал политработник, мы пропустили его мимо ушей. Это был обыкновенный приказ, для меня он ничего не давал потому, что я знал, что я должен делать - вот и всё. У нас была такая организация «Смерш», они часто вызывали и спрашивали: «Что у вас говорят? Расскажите, пожалуйста, какие у солдат мнения, разговоры?» Я говорю: «Нормальные». В общей массе, конечно, были такие люди, но были и другие люди: если они видели, что кто-то переходит к немцам, так они по этим, своим же товарищам, стреляли. Особенно это было в 1941-1942 годах, а с 1943 года, особенно после Курской битвы, всё было уже наоборот. Изменилось мышление у солдат, они поняли, что тоже могут побеждать. Вероятно, обстоятельства толкают людей, которые не очень уравновешенные, не очень преданные. Им безразлично, что, чего и как, они согласны на всё, лишь бы сохранить свою драгоценную жизнь. А есть люди другие, перед ними одно - долг. Вы знаете, такое слово было: «надо», так вот люди жили и таким словом - «надо». Я лично вот такой товарищ, который слушал, что такое «надо».
С 25 на 26 сентября 1942 года мы переправились через Неву и высадились на вторично захваченный «Невский пятачок». Переправлялись на различных плавсредствах. Лично я переплывал Неву на плоту, на нём нас было не больше десяти человек. У самого берега в нас попали, но тут было уже мелко. Наверно, были жертвы, но меня не задело. Выбрался на берег, здесь недалеко под оставшимся фундаментом было вырыто укрытие, где расположился наш командный пункт. Я почти никуда не ходил, а всё время сидел на телефоне в этом «бункере». Постоянно шли сильные обстрелы, 14 октября произошло прямое попадание. Придавило и меня, и Кадацкого. Я потерял сознание, но нас откопали. У меня была тяжёлая контузия и балкой хорошо приложило по спине, я ничего не соображал, не мог двигаться, меня рвало. Перекосило лицо, кружилась голова, и при этом я ничего не слышал и не мог говорить. Помню только, что когда меня принесли к Неве, то там, под берегом, в ожидании переправы, лежало очень много раненых. Как меня переправили на правый берег, я не помню. Я начал понимать, что происходит вокруг, только когда наш санитарный эшелон проезжал город Мичуринск. А где я был до этого, как меня перевезли через Ладожское озеро, не помню.
Федотов Василий Петрович
В июне 1941 года я был в отпуске. Пришёл с отпуска в воскресенье, а 22-го война началась.
Мне ещё не было восемнадцати лет, но я был комсомолец. Как же, «Мать Родина зовёт». Я пришёл в военкомат и подал заявление, но его у меня не приняли, сказав: «Ты ещё успеешь, побываешь». Я отвечаю: «Так я хочу сейчас. Когда там ещё успею». И пошёл к комиссару военкомата. Он говорит: «Хорошо, успеешь, попадёшь. Возьмём. Рано, конечно, но возьмём, раз у тебя есть желание». И я записался в Армию народного ополчения.
Создававшиеся дивизии именовались по названиям районов Ленинграда, в которых они формировались. Третья Фрунзенская дивизия народного ополчения формировалась на улице Правды. Её командиром назначили полковника Нетребу. Он был Героем Советского Союза. Это звание ему присвоили за финскую войну.
С нашей электростанции в народное ополчение ушло 35 человек. Забегая вперёд, скажу, что вернулось только семеро.
На работе со склада нам выдали по паре кирзовых сапог. На улице Правды нас обмундировали, выдали медальоны, каски, винтовки... Я был назначен связистом в отдельную роту связи, которой командовал капитан Липин.
У нас было два типа полевых телефонов: фонические и индукционные, фонические - это когда вызываешь голосом, а индукционные, когда крутишь ручку, со звонком. На передовой использовали фонические телефоны, чтобы не было слышно звонка. Наша рота передвигалась на газогенераторных грузовиках. Знаете, были такие машины, работавшие на деревянных кубиках.
23 июля мы сформировались. Побыли на Звенигородской улице. Потом на поезде нас направили в Красное Село. Там есть деревушка Николаевка, где мы доформировались.
Когда вся дивизия собралась, то нас погрузили в эшелоны и направили в город Лодейное Поле. Там на берегу Свири мы приняли присягу. Затем по понтонным мостам, наведённым через Свирь, переправились на правый берег и двинулись в направлении Олонца. Там в районе станции Токари мы приняли сильные бои, но врага остановили. Тогда был ранен наш командир дивизии, и его отправили на самолёте в Москву. Командовать дивизией стал полковник Алексеев.
Потом финны прорвались со стороны Ладожского озера, и наша дивизия попала в окружение. Двое суток шли лесом, на юг, чтобы выйти из окружения. Финны нас преследовали. На реке Олонке нас встретили финны. Снова были сильные бои, но ничего, опять вышли. Когда перешли Олонку, командир дивизии дал приказ выходить мелкими группами. Знаете, как всё в начале войны было, выходите, как можете. Всей дивизией, говорит, мы не выйдем. Враг нас постоянно преследует. Ну, мы разделились. Оставшиеся снаряды и прочее имущество побросали в болота и озёра. Машины сожгли. Финнам ничего не оставили.
Наша группа состояла из восьми человек. У одного товарища была карта. Вот по этой карте двигались всё время на юг. Ориентировались по веткам на деревьях. С какой стороны ветки гуще, с той стороны и юг. Шли обратно к Лодейному Полю. Пробирались лесами, в населённые пункты не заходили. Можно было бы собирать грибы, но сырые их есть невозможно, а костры-то нельзя было разводить. Поэтому всю дорогу питались только клюквой и брусникой. Больше ничего не было.
Подошли к Свири. Хорошо, на берегу лежали брёвна, оставшиеся от сплава. Мы поясными ремнями и ремнями от винтовок и противогазов связали плотик. Вечером, часов в восемь, прошёл финский катер. Ну, мы думаем, теперь не скоро пойдёт. Старший говорит: «Ну, ребята, погибать, так всем вместе погибать». Погрузились. Стояли плотно. Вместо вёсел гребли винтовками. Свирь - большая судоходная река. Нас отнесло километра на три вниз по течению. Всё же благополучно причалили к нашему берегу. Нас было 10 или 12 человек.
В окружение мы попали 5 сентября, а вышли 5-10 октября.
На берегу располагался какой-то леспромхоз. Рядом озеро. На нём были лодки, с которых нас заметили и подошли к берегу посмотреть, кто такие. Мы говорим, что вот вышли из окружения. Они посадили нас на лодки и отвезли к своей части. Привели нас к командиру части. Он говорит: «Да, я знаю вашу дивизию». Вызвал старшину и говорит ему: «Если есть у тебя обувь, замени им». У нас вся обувь была разбита. Специально для нас растопили полевую кухню. Мы поели, переночевали. Утром командир говорит: «В районе Вытегры должна выходить какая-то дивизия. Идите туда. Там вас примут». А мы находились в районе села Вознесенье. Оттуда направились в Ошту. Там нас влили в 74-й отдельный разведывательный бронетанковый батальон.
Из нашей дивизии, кроме нас, из окружения вышли многие. Потом из медико-санитарного батальона встречали медичек. Конечно, вся дивизия не вышла, многие попали в плен. Какой период-то был.
К ноябрьским праздникам прибыла из окружения 272-я стрелковая дивизия. И наш разведывательный батальон соединили с этой дивизией. Я попал в батальон связи, которым командовал Лысов. Кроме телефонной связи в батальоне были и рации «РБ». Была и большая радиостанция на машине. Аппаратура в основном была отечественного производства. Поступали и американские телефонные аппараты в жёлто-коричневых кожаных футлярах. Было некоторое количество и трофейных, немецких аппаратов, но мы предпочитали наши и американские.
Ремезов Геннадий Михайлович
Недели через две [после начала войны] вызвали в горком комсомола. А там: «Желаешь? Нет? А так ты против советской власти?» Вот так нас, добровольцев, набирали. Мне не было тогда и семнадцати. Нас записали, сказали: «Идите домой и ждите». Через два дня повестка: явиться к стольким-то часам на вокзал, иметь кружку, ложку... Собрали нас полный эшелон. Из ребят своей группы я никого не встретил. Довезли до Чудово. Там говорили, что впереди немцы бомбили мост. И нас повернули на Волховстрой. Приехали в Ленинград. Там определили в 4-ю дивизию народного ополчения. Вначале мы располагались в школе, кажется, на Звенигородской улице. Там отсортировали и перевели в здание Сельхозинститута, напротив Кировского моста (ныне Троицкий), после этого - Фонтанка, 117. Здесь уже обмундировали, одели, обули и на фронт отправили. Не помню, какого это было числа. По национальности в моём подразделении в основном ребята были русские, несколько евреев было. Пока я числился стрелком. Оружие выдали перед самой отправкой. Поездом отправили на Котлы. Ночью перед нашим приездом их бомбили, поэтому разгрузились, не доезжая до Котлов. Дня два или три мы располагались тут же, у железнодорожной насыпи. Здесь меня определили вторым номером расчёта пулемёта «Максим» 2-й пульроты 2-го батальона 2-го полка. Вот как это произошло. Пока мы там находились, нас обучали. Ну а молодые - любопытные. Я подошёл к ребятам, которые были у пулемёта. Командир им показывает, мол, вот замок вставляется так, вынимается так, вставляется так и так, то-то, то-то. Повтори. Ну а парень тот не смог повторить. Ну а я: «Едрить твою мать, такой простой вещи.» Ну, я, как слесарь, с железками-то мог возиться. Я взял и вставил им. Командир сразу спрашивает: «Как фамилия?» Я отвечаю. Он говорит тому парню: «Ты иди. А ты, Ремезов, будешь вторым номером». Вот так. Помню, что первым номером у меня был пожилой солдат. Пулемёт был не новый, но вполне боеспособный. Ночью снова бомбили Котлы или находившийся там аэродром, не знаю. Котлы стояли на горе, и там, за горой, бомбили. А мы находились здесь, ближе к Ленинграду. Нас тогда подняли по тревоге - и пешком под Кингисепп, в район старой пограничной заставы. Заняли подготовленные позиции на берегу Нарвы. Но боя здесь не было. Потом нас ни с того ни с сего опять в ночь сняли. Мы пулемёт погрузили в машину и хотели сами к пулемёту, но нам сказали: «Нет. Давайте в общий строй и шагайте». Я больше «максима» своего и не видал. Водили, водили пешком туда-сюда. Уже после войны, работая на автобусе в Волосово, я всё это вспоминал. Значит, получилось как. Оказывается, нас, не доходя до Беседы, бросили в сторону Большого Сабска по реке Луге. Утром расположились на днёвку. Как я потом краем уха слышал, командование отправило разведку. Разведчики притащили немца. Тот сказал, что, мол, вы окружены. Примерно через полчаса немцы ударили нам в тыл. Они прорвались у Ивановской, где оборонялась 3-я Фрунзенская дивизия народного ополчения. Собственно, боя никакого не было. Один немецкий танк шёл, стреляя из пушки и пулемёта. А нам кричат: «Вперёд, в атаку!» Ну, такие командиры у нас были. Мы встали и пошли. Это произошло примерно... не доезжая Беседы, есть деревня Морозово. Вот от Морозово в сторону города Луги. Туда выше, вверх километров семь или восемь. Вот там. Я не помню, что за деревушка там была. И вот там мы остановились на днёвку. Было очень много раненых. Недалеко от нас стояли большие пушки, стрелявшие куда-то за Лугу. Когда танк ушёл и мы стали собираться, то никого из прислуги возле орудий не было. Наверно, когда танк шёл по дороге, то кого поубивало, кто разбежался. Наше командование собрало нас и решило двинуться по просёлочной дороге к Сабску. По дороге повстречали курсантов Ленинградского пехотного училища. У них командиром был, кажется, полковник Мухин. В один «прекрасный» день командование собралось, обсуждало. В это время налетела немецкая авиация. Начала бомбить и обстреливать. И со стороны дороги на Сабск вышли немцы, обстреляли. Разогнали. После этого командование приказало уничтожить все личные документы и выходить мелкими группами. Дальше мы выходили втроём. Где-то на Мшинских болотах нас обстрелял немецкий самолёт. Моих товарищей ранило. Один вскоре умер. Второго, раненного в полость живота товарища я где тащил, где нёс, где как. И так трое или четверо суток, а всего шли около недели. Питались ягодами, грибы сырые ели. В деревни не заходили и от дорог старались держаться подальше. Линию фронта перешли где-то в стороне от Гатчины, между Киевским и Московским шоссе. Когда вышли, то меня отправили не в часть, а на проверку. Несмотря на то что я вышел с оружием и вынес товарища, нервы нам потрепали хорошо. Документов-то у меня никаких не было. Если бы мы с документами вышли, может, проще бы было. Собрали нас таких человек 300-400 и в сопровождении двоих конвоиров отправили на барже через Ладожское озеро в тыл. Ленинград к тому времени уже был в блокаде. Наверно, это был конец сентября. На Ладоге уже штормило. Разместили нас по деревням. Кого в домах у жителей, кого в зданиях клубов. Мы оставались в своей форме. Звёздочек с пилоток не снимали, но ремни были отобраны. Относились к нам нормально, но особисты через день, а то и каждый день нервы трепали. Как, да с кем, да что, да почему не застрелился? Да видал ли немцев, да разговаривал ли с ними? Понимаете, вот такую ерунду. Следователи периодически менялись. Всякое бывало, и по морде получали. Всё в зависимости от того, какой следователь попадётся. Проверку закончили где-то в декабре, после освобождения Тихвина. Нас переодели в зимнее обмундирование, в тёплые бушлаты. И отправили под Малую Вишеру во Вторую ударную армию.
Номер части я уже не помню. Нас как пополнение разбросали по разным частям. Стал я снова пулемётчиком. Сперва вторым, а потом первым номером. Когда в январе 1942 года началось наше наступление на Любань, мы были во втором эшелоне. Потом из второго эшелона попали в первый, но где наступали, я сказать не могу: уже не помню тех названий. Наступали по глубокому снегу: по колено и даже выше. Маскхалатов и касок ни у кого не было. Брали какую-то деревню - потери были очень большие. Я много стрелял: не одну ленту выпустил, поддерживая атаку. Наши продвинутся метров на пятьдесят - залягут, потом мы тоже передвигаемся, занимаем новую позицию. Кроме нас двоих, в расчёт входило ещё 5-6 подносчиков. Когда стояли на месте, состав был постоянный, а когда шли в наступление - одного убьют, дают замену. Состав всё время менялся. За этим командиры следили, потому что, не дай бог, пулемёт остановился, всё наступление захлебнётся. Надо было смотреть в оба, потому что другой раз шли концевыми. Фланги открытые, и не знаешь, откуда ждать: то ли сзади, то ли с боку. Мы состояли в пульроте, поэтому отдельные пулемёты перебрасывали сегодня в одно место - завтра в другое. В основном наступали в стороне от населённых пунктов. Нам выпал такой участок, что всё болото, болото, лес. В тех боях был убит мой первый номер. Пуля ему попала в переносицу, влетев в прорезь щитка. Наверно, снайпер. Так я стал первым номером, а на второй номер дали другого. Вообще-то пулемётный щиток много помогал: защищал от пуль, от осколков. Сам «максим» - отличная вещь. Мне, например, очень нравился. Единственно только: чтобы не было перекоса патрона. Однажды я попробовал с ручного пулемёта, но мне не понравилось. Вот сколько я был с «максимом», у меня ни разу не было отказа. Потому что перед боем люди отдыхают, а ты проверяешь. Каждый патрон в ленте, чтобы не было перекоса, чтобы ровно они были, как по линеечке. Проверишь - и тогда спокойно утром в бой. У меня было четыре коробки с лентами. И всё я лично снаряжал. Патроны использовались только обычные, со свинцовыми пулями. Другие не поступали. Брезентовые ленты тоже не подводили. Правда, когда она намокнет, то потяжелей: тогда старались короткими. Дал патронов с десяток и остановился. Проверил, проверил. Опять дал десяток выстрелов. Опять остановился. Самое удобное было стрелять на 400-800 метров. А так по атакующим приходилось и на двадцать, и на тридцать, и на пятьдесят метров. Всяко приходилось. Доводилось и гранаты бросать. Например, я бью по одной цели, а где-то с боку появляется другая. Развернуться уже не успеваешь, поэтому быстрей гранату швырнул и... Или вот, например, у меня была пара таких моментов. Ну, на нас наступают немцы. Ну, из пулемёта косишь. Вдруг немцы попадают в «мёртвую» зону. Или он, понимаете, за какой-то кочкой или за чем ещё, и его никак не выковырять, поэтому тут приходится и гранату применять. На этот случай рядом с пулемётом наготове всегда лежала парочка, а то и побольше. Немного на колено приподнимешься и метнёшь метров на 20-30, а лёжа на 15-20 - не больше. Я предпочитал лимонки. Это вещь надёжная и безотказная и очень даже эффективная. А эти гранаты РГД с ручками другой раз и не взрывались. Да её перед применением надо было оттянуть, повернуть. И противотанковые гранаты то же самое. Не очень надёжные были. А лимонка - это вещь безотказная. Да и, как говорится, я видел её коэффициент полезного действия, то есть убитых и раненых. Немцы в нас тоже бросали гранаты, но ребята умудрялись перехватывать их и бросать обратно. Были такие случаи у меня на глазах. Местность в тех местах не позволяла немцам наступать цепью, поэтому наступали в основном перебежками, от дерева к дереву. Вооружены они были в основном автоматами. Почему-то я всё время встречался с автоматчиками. По лесам с автоматом удобнее, наверно, поэтому.
За нашими пулемётами, конечно, охотились. Особенно немецкие снайперы старались наших пулемётчиков снимать.
Мы всегда были с «максимом». Как говорится, и спали при пулемёте. От снега или дождя мы его ничем не накрывали. Накроешь, а вдруг что-нибудь, замешкаешься. Зимой мы пулемёты не перекрашивали. Иногда так, веточками, закроешь - вот и вся маскировка.
Например, вот у вас есть ложка. И вы привыкли к одной ложке. Берёте другую, и уже какое-то другое ощущение. Вот так и пулемёт. Во-первых, и по звуку немножко отличались они, и так. У каждого свой характер. Кто был знаком с техникой, у того все работали хорошо. Кто мало знаком с техникой, у того бывали «заморочки». Самое слабое место у «максима» - это замок. Если его не смазал хорошенько, то зимой он мог замёрзнуть. Гашетки тоже вот снашивались. Немножко поднашивались, и через какое-то определённое время получалось так, что одиночными бьёт, а очередью - нет. Поменяешь щёчки, ну, затыльники - всё пошло. Сильная сторона «максима», что он безотказный. Модель хоть и старая, но удачная. Правда, скорострельность маловата. Ну, это свои особенности. Скорострельность тем лучше, что когда бьёшь по цепи, то оно кучнее получается. Но и свои минусы в этом тоже есть. Я, например, «максим» на немецкий МГ никак не сменяю. Вот он ленту выпустил, открывает чехол, меняет ствол. Правда, он быстро меняется, но всё же это минус. И руки обжигаешь. Пока следующую ленту бьют, первый ствол остывает. Потом снова их перебрасывают. И вот так вот. Это очень неудобно. У «максима» этого нет. Даже если в нём вода кипит, стрелять всё равно можно. Вода была только первое время. Потом давали антифриз. Он не замерзал и не особенно кипел. Сам я не видел, но, возможно, антифриз пили. Потому что лейтенант строго приносил бутылку и сам заливал. Не доверял никому
На походе пулемёт носили в разобранном виде. Самое тяжёлое - это станок. Хоть он и лежит на обоих плечах, но это очень тяжело. А самое неудобное - щиток. Его в руках неудобно нести. По воздушным целям мне стрелять не приходилось. Да и как? Местность кругом лесистая. Откровенно говоря, противовоздушной обороны не было никакой. В полку было создано подразделение ПВО, но установок они не получили, и в результате воевали простыми бойцами в пехоте. Противогазы мы выбрасывали, а сумки набивали сухарями да разной такой мелочью. Лопатка, конечно, была нужна и от неё не избавлялись. Окопы себе мы рыли сами, но первое время ничего не делали, а потом и некогда было делать. Тут уже и рыть иногда не приходилось. Небольшой такой сделаешь для стрельбы лёжа. Мне как первому номеру полагался наган, но их, наверно, не хватало, и вместо нагана выдали карабин. Ещё из вещей у меня была алюминиевая фляга, круглый железный котелок. Котелок был не эмалированный, а снаружи покрашен зелёной краской, а с внутренней стороны как бы алюминиевое покрытие. Первое время никак не мылись. А потом сделали такие землянки. Там помаленьку. Как говорится, чуть-чуть грязь смоешь - и всё. Вот когда отводили на день-два на отдых. Вот там уже помоешься хорошо. Если стояли в лесу, то в палатках, а если в деревне, то в деревенских банях. Наркомовские сто грамм начали выдавать зимой. Но выдавали нерегулярно, а к весне, когда пошло всё, совсем перестали. Первое время на фронте я не курил. Сперва табак отдавал первому номеру. Он был заядлый куряка. А потом раздавал так просто. В 1943-1944 годах некурящим стали заменять табак, кажется, сахаром, но к тому времени я уже курил. В госпитале научили.
Запомнилось, как с проверкой приезжал Ворошилов. Рассказать-то, правда, и не о чем. Прошёл со своей группой. Никому ни здрасти, ни до свидания. Шли пешком. На передовой на лошади не поездишь. А что они там решали, не знаю. Одет Ворошилов был в шинель, и видно было, что для тепла под неё у него было что-то поддето. На голове папаха. Тогда к Родине, партии, Сталину отношение было однозначное. Поднимаясь в атаку, кричали: «За Родину! За Сталина!» Кричали, кричали. Командир поднимает в атаку: «За Родину! За Сталина! Ура!» Ну, и понеслось. Так вот было. Потери были очень большие. Порой не успеваешь познакомиться. После хорошего боя иной раз в полку оставалось тридцать процентов состава.
В 1942 году немцы нас засыпали листовками. Ой, сыпали... Видно, бумаги девать было некуда. Ни до, ни после такого количества листовок не было. Бойцы их собирали и, извините за выражение, подтирали одно место. Случаев сдачи в плен у нас не было. Пока мы наступали, наши армейские и фронтовые газеты поступали, а как начали отступать, тут было не до газет. Откровенно говоря, мне некогда было и читать.
Весной вообще труба стало. Всё раскисло. В распутицу приходилось самим ходить за боепитанием. Где-то в лесу был пункт. Приходишь, говоришь, мол, от такой-то части, берёшь цинку, одну-две - сколько можешь тащишь. Ленты сами снаряжали. Потом меня контузило. Снаряд разорвался рядом, меня отбросило метров на десять и шлёпнуло о дерево. Эту первую контузию я перенёс на ногах. Ну, сначала полежал, потом фельдшер немножко привёл в чувство. Долго не слышал, долго речи не было. Когда замкнулось кольцо, всё равно был приказ вперёд, вперёд. Уже ни подвоза - ничего. Жрать нечего было. Артиллерийских лошадей поели и кавалерийских потом поели. Дошло до того, что в ход пошли оттаявшие лошадиные трупы. Бывало, только найдут, не успеют оглянуться, а уже одни рёбра да кишки остались. Когда была возможность, мясо варили, а когда было нельзя разжигать костры, ели прямо так, сырое. Мох ели, кору ели. Пили хвойный настой. Берёзовый сок пили. В начале лета ели липовые листочки. Прилетит «кукурузник». На целую армию много он сбросит? Они, конечно, прилетали, но немцы больше их сбивали. Мало доходило. Другой раз он и сбросит, а попадёт чёрт знает куда - в болото или ещё куда, что не найти. Централизованного снабжения уже не было. В каждом подразделении снабжением занимались свои люди. Что-то выискивали.
Потом то ли высшее командование распорядилось, то ли наше командование приняло такое решение выходить. Сперва отступали от рубежа к рубежу, а когда кольцо сомкнулось уже совсем, вот тут никакого руководства не было. Стрелять было уже нечем. Хоть пальцы вставляй - и пальцами стреляй. Пулемёт мы подорвали. Была команда подорвать. Если где-то попадалась вражеская винтовка, или автомат, или что-то - всё использовали. Над нами постоянно висела авиация, и миномёты били, и пулемёты били, и пушки, и чего только не было на нашу голову. Поэтому старались больше уходить по болотам. Если знали, что где-то поблизости есть санчасть, то раненых вытаскивали, а так в основном оставляли, как говорится, на Божью милость.
Когда получили приказ на отступление, была директива, чтобы и местных жителей забирать с собой. И там в этой мясорубке погибло очень много местных. Очень, очень много, потому что шли толпами днём. Много осталось раненых, которых не смогли вывезти. Помню, проходили мимо одного госпиталя. Там была такая куча валенок, сложенная в виде стенки, за которой раненые прятались во время бомбёжек. Особенно мне запомнилась переправа через реку то ли Тигода, то ли Тосно - не помню. У моста скапливалось много и людей, и машин - там была такая давка. Каждый прётся вперёд. Можно сказать, бегут панически. Немцы, конечно, бомбят и обстреливают. Если до этого шли подразделением, то тут всё смешалось, и, как говорится, не до подразделения. Каждый проныривал как мог. Река была не очень широкая, и мы, не дожидаясь, решили переправляться вплавь. Я был тогда очень молодой, поэтому карабин за спину - и поплыл. Очень сильно бомбили. Бомбёжку, как говорится, пережить можно, а вот когда стреляют с одной стороны и с другой, тут вообще... Стали выходить. Сначала отходили организованно, а потом командование, наверно, поняло, что организованно невозможно. Потому что со всех сторон били: и пулемёты, и миномёты, и их малокалиберная артиллерия. Видно, зенитки или чёрт его знает, какие они. Да стреляли все трассирующими - это вообще ужас. Мало этого, так ещё и авиация лупила почём зря. Потом стали выходить, кто как мог. Сначала мы двигались группой. Тут прямо на нас выскочили немцы и начали стрельбу. Ну, мы тут сразу попадали, стали тоже отстреливаться, ну, и помаленьку-помаленьку отодвигаться ближе к середине коридора. Ну, отбились потихоньку. Правда, нашу группу рассеяли. В этой сумятице я потерял своего второго номера. И мы выходили только вдвоём с военфельдшером. С какой он был части, не знаю. Сначала ползли. Потом его убило: долбануло осколком. Ползком уже плохо, так я катышком. Тихонько так. Ну, знаете, как лежишь и переворачиваешься туды-сюды. Катышком вот выкатился. Вот.
Не помню, какого числа я вышел из окружения, но это был уже июнь. Тут нас встречали, как говорится, с распростёртыми объятиями. Ну а голодные люди - сами знаете. Один воздерживается много есть, а другой сразу две и три порции. Два-три раза подходил с котелком. Ну, а потом, естественно, как говорят в народе, заворот кишок. Медики спохватились, стали предупреждать. Да уже поздно. Многие из вышедших погибали. Я воздерживался. Ел помаленьку. За порцию раза три или четыре принимался. Съел часа за три-четыре. Не могу сейчас объяснить, почему я так делал. Помню, очень клонило в сон и очень болела голова после контузии. Может, поэтому порцию съел в три или четыре приёма. Дня через два медики устроили усиленный медосмотр. Нас переодели, а то вышли кто в шинели, кто в рваном ватнике, кто в бушлате, кто в валенках - кто в чём. А на дворе середина июня. Здесь я встретил нескольких человек из нашего подразделения.
Дали пару дней передохнуть, а потом стали нервотрёпку устраивать. Снова была проверка. Но тут быстренько - не то что в первый раз. Особой строгости не было, потому что вышел с оружием, с документами. Вышел не один. Спрашивали только, видал ли немцев, не видал ли немцев, может, видал, что кто-то общался с немцами. С кем выходил, сколько нас выходило. Вот такие вот в основном вопросы. Меня немножко трепали за то, что пулемёт оставил. Я говорю: «Был приказ уничтожить. Вот и уничтожили». А мне: «Нет, надо было выносить». Я говорю: «Вы попробуйте по болоту, где идёшь почти по шею в воде, идти с этим пулемётом. Поэтому у командования был приказ уничтожить».
В это же время шло формирование. Там нам зачитали приказ № 227. Особого восторга этот приказ не произвёл. Потому что если я добровольно пошёл, будучи зелёным мальчишкой, то тут, пройдя год войны, я уже кое-что понял. Стал понимать, что со штыком на танки ходить не надо, а приказ требовал. Что наш комсостав не умеет воевать, это я тоже понял. Многие командиры, призванные из резерва, привыкли по старинке, по-будённовски, как говорится, шашки наголо и вперёд. А война-то уже была другая. Многие бойцы стали понимать, что так воевать нельзя. Мы не умели воевать, пока не научились где-то в конце 1942-го. 1943-й - вот тут более-менее научились. Уже на танки со штыками не пёрли. Политработники тоже были всякие. Были нормальные политработники, а были и придурки. Помню такой случай во время наступления - ещё зимой. По-моему, это было на реке Тигоде. Наш берег низкий, а немцы сидели на крутом. Мало того, что на крутом, так у них весь склон был полит водой. Первый раз наши сунулись - много положило. В это время то ли с проверкой, то ли ещё зачем, проходил, кажется, комиссар армии. Фамилия его была, кажется, на букву «З», то ли Зубов, то ли Зуев, то ли что-то в этом роде, не помню. Он указал нашим командирам, что не хрен лезть в лоб, а надо обойти. И вот когда обошли, он сам поднял нас на ура. Шёл впереди с пистолетом в своей шинели со звёздами на рукавах. И мы взяли эту деревню. Вот такой маленький эпизод, но он характеризует человека. К смершевцам моё отношение такое же: были и хорошие, были и придурки. На передовой я их не видал ни одного, а только во время проверки. С заградотрядами мне встречаться не приходилось.
Пока формировались, пока шлёпали под Синявино. На фронте я оказался где-то в ноябре или декабре. Там я так же был пулемётчиком, и тоже стояли в болотах. Но под Синявино я был недолго. Утром должны были пойти в наступление, а вечером прилетел снаряд. Меня как ударило по каске, я кувырком летел (смеётся). Осколок застрял в каске, но след на голове повыше уха остался. Получил сильную контузию. Так раненых было не вынести, не вытащить. Ночью подогнали танк, подцепили волокушу с тридцатью или сорока ранеными, и танк потащил нас в тыл. Попал я в медсанбат, стоявший в палатках у какой-то деревни. Снова ничего не слышал и не мог говорить. Когда немного окреп, стал помогать кухаркам: пилил и колол дрова, топил печи. Таких, как я, было при медсанбате человек десять. Мы себе построили землянку - в ней и жили. Несколько раз нас бомбили, но всё мимо. Не попадали. В основном они бомбили «Дорогу жизни», озеро. А мы располагались примерно в пяти километрах от берега. Недалеко от нас после прорыва блокады была проложена железнодорожная ветка прямо на Ленинград. По ночам мы слышали, как по ней идут поезда. Эту Дорогу победы тоже очень бомбили и обстреливали.
В конце 1943 года наша дивизия и, соответственно, медсанбат в составе Второй ударной армии были переброшены на Ораниенбаумский плацдарм. Сперва ночью на машинах по льду переехали Ладожское озеро, а потом и Финский залив. Здесь из медсанбата меня перевели в пехоту - снова пулемётчиком. Недели за две до этого у меня восстановилась речь. Помню, в тот день, когда началась операция по снятию блокады Ленинграда, началось с того, что пошла авиация, артиллерия начала подготовку. После массированной обработки пошла пехота. Бои были очень сильные. Немцы цеплялись за каждый клочок. На второй или третий день около Кипени или где-то в тех местах я был ранен. Мы шли в наступление по глубокому снегу, тащили за собой пулемёт, который был поставлен на металлические широкие лыжи. На лыжах, конечно, зимой легче таскать. В первую зиму таскали на колёсах. Видно, задел растяжку. Ну, и по ногам дало. Мина была наша, наверно, ещё поставленная в 1941 году. А может, и немцы использовали. Ну, тут санитары перевязали и отправили в медсанбат. Мелкие осколки остались до сих пор. Два осколка, такие, с ириску, вырезали. Ещё такой осколок, как двойная ириска, попал около пятки. Сначала хотели ногу отнять, а потом взяли на рентген, сказали: «Нет. Ничего не надо, кость не задета». Там пробыл не особо долго: месяца два. А потом я попал в другую часть.
Шапочкин Василий Нилович
17 июля 1941 года я поступил по вольному найму бухгалтером по материальному учёту в воинскую часть. Исполнял роль лейтенанта интендантской службы. Это был отдел аэродромного строительства Ленинградского военного округа. Потом он разделился на два отдела: Ленинградского и Волховского фронтов.
В каждой части есть свой склад. Склад должен иметь в запасе все запасные части на агрегаты и технику: автомобили, трактора, бульдозеры, грейдеры, катки. Для всех этих машин должны быть запасные части. Велась картотека. Она находилась у меня. Люди с батальонов аэродромного обслуживания приходили, давали заявку, что, например, нам нужно отремонтировать такие-то и такие-то вышедшие из строя машины. Для этого нужны такие-то детали. Я отвечал, что вот такие детали у меня есть или нет. Если нет, я брал на заметку и писал вышестоящему начальству. Если детали есть, я выписывал им эти детали. Документ подписывал стоявший надо мной капитан интендантской службы, и люди шли на склад. Вот моя задача. То есть обеспечивать, следить, чтобы были запасные части. И по резолюции старшего начальника выписывать накладные. Вести учёт. Всё время, пока я там работал, снабжение деталями было хорошее.
Мы располагались в зданиях на Дворцовой площади. Там был штаб ВВС и штаб округа.
Все вольнонаёмные получали питание как красноармейцы, что позволило выжить в блокаду.
В феврале 1942 года меня перевели на Волховский фронт. Переезжали организованно на машинах по Ладожскому озеру. Некоторых переправили на самолётах. Стояли в Малой Вишере, где располагался штаб 14-й Воздушной армии. Жили в частных домах. Отделы тоже располагались в разных домах.
Примерно через полмесяца после нашего прибытия немцы решили разбомбить штаб армии. Был очень сильный налёт на Малую Вишеру. Штаб Воздушной армии сохранился, но был выведен в лес. Там размещались в палатках и землянках.
В мае я попал в госпиталь, потому что у меня был полиартрит, или, как раньше говорили, острый суставной ревматизм. Суставы рук и ног не действовали. Сказались последствия блокады и сырость на Волховском фронте. Сперва был в эвакогоспитале в городе Боровичи, потом в Рыбинске, оттуда в Татарию через Казань - в Чистополь. Весь этот путь я проделал с людьми, вышедшими из окружения под Мясным Бором. Они много страшного рассказывали. Я особенно сдружился с одним батальонным комиссаром тоже из 2-й ударной армии. Фамилию, к сожалению, не помню.
Лечился я три месяца. Потом вернулся опять туда же, на Волховский фронт. Из госпиталя меня хотели отправить на Восток, в Сибирь. Но я поехал в Москву и через Политуправление добился возвращения в своё подразделение. Это получилось так. Вместе со мной выписывался и батальонный комиссар. Он ехал в Москву в Главное политическое управление за новым назначением и взял меня с собой. Сказал: «Ты пойдёшь со мной служить. Где я, там и ты будешь». Но не получилось. Мне говорят: «Нет, ты не пойдёшь на фронт. Мы тебя не имеем права направлять. Вот в тыл поедешь». А я говорю: «Направьте тогда меня в Боровичи, там у меня есть родственники». Дали мне документы, выписали проездной. В Боровичах находилась наша база. От неё ходили грузовики. Так что добраться до своей части труда не составило.
Немцы к тому времени отступили, и часть стояла уже в Неболчах.
В январе 1943 года меня призвали в армию. Призывали ближайшим Дрегельским военкоматом. Мне хотелось служить, и я с радостью пошёл. Не послушал предупреждений своего начальника капитана интендантской службы. Пришёл, и меня сразу в пехоту. Я попросил: «Мне бы назад надо. Призовите, и я в части буду». Они ни в какую, говорят: «Не-ет, нам нужна пехота». Так и не отпустили. Начальник аэродромного строительства мне сказал: «Вася, что ты наделал? Почему ты ушёл? Я бы направил тебя в лётное училище. А ты в пехоту пошёл. Я тебя теперь даже не защищу».
За два месяца я прошёл курс молодого бойца, и нас пешком, через Ладогу, опять в Ленинград. Пришли в распределительный пункт на проспекте Карла Маркса. Нас выстроили в шеренгу. Я со своим ростом оказался на самом левом фланге. Пришли офицеры. Вот так отвели руку и говорят: «Вот эти - направо, а вот эти - налево». Так что я попал налево, поэтому в первый день с маршевой ротой на фронт не пошёл. А тех, кто попал направо, довооружили, выдали вещмешки, противогазы и т. д. И в тот же день отправили на фронт под Пулковские высоты. Это я точно знаю, потому что потом встречался со своими людьми, с которыми там был. Ну вот, а мы остались здесь. Через два дня стали формировать следующую партию. А мой товарищ Александр Шалаев, с которым мы познакомились в казармах (он пришёл уже после ранения и был опытнее меня), говорит: «Не иди в пехоту. Ты маленького роста. В артиллерию со мной пойдёшь». Я отвечаю, что пушку никогда не видел. А он говорит: «Увидишь». Ну и кричат: «Лётчики выходи! Танкисты выходи! Артиллеристы выходи!» Он меня за рукав раз. И я встал в эту шеренгу. Артиллерист, а сам пушку не видел. И что вы думаете - очень хорошо получилось. Я ему до сих пор благодарен. Попал в 30-й артиллерийский полк 10-й стрелковой дивизии. Увидел пушку. Мог бы легко стать подносчиком или правильным, но меня как бухгалтера сразу раз - в артиллерийско-топографическую разведку. (Смеётся.) Я до войны мечтал стать военным топографом, а тут попадаю рядовым.
На вооружении полка находились 76-мм и 122-мм пушки и 120-мм миномёты. В полку был взвод топографов. Во взводе три отделения. Каждое отделение на дивизион, в который входят три батареи. Задача: привязать боевой порядок огневых позиций. Затем уточнить координаты наблюдательных пунктов. А дальше на передовой засекать цели.
Поделиться книгой: