Помоги проекту - поделись книгой:
Артем Владимирович Драбкин
Я защищал Ленинград
Вступление
Перед вами сборник, в котором представлены воспоминания участников битвы за Ленинград, одной из самых масштабных и продолжительных битв Великой Отечественной войны. Она продолжалась с 1941 г. по начало 1944 г. и разворачивалась в лесах и болотах северо-запада России, которые сами по себе стали противником, мешавшим и наступлению, и обороне. В этих суровых условиях бои шли с неослабевающим напряжением. Бойцы и командиры Ленинградского и Волховского фронтов не могли себе позволить отступления, крупной неудачи и даже, как показала война, долгой оперативной паузы. Ценой ошибки могла стать неприемлемая в любом случае потеря Ленинграда с гибелью жителей. Как сейчас уже вполне очевидно из опубликованных документов и дневников командующего ГА «Север» фон Лееба, германское командование вовсе не собиралось кормить жителей Ленинграда в случае капитуляции или развала обороны города. Географическое расположение Ленинграда делало его зависимым от подвоза продовольствия и исключало спасение жителей путём переселения в окружающую сельскую местность. Поэтому цена неудачи могла оказаться непомерно высока.
Ленинград стал одной из главных целей плана «Барбаросса» как важный промышленный и политический центр Советского Союза. Задача нацеленной на город немецкой группы армий «Север» в окончательном варианте звучала следующим образом:
«Уничтожить действующие в Прибалтике силы противника и захватом портов на Балтийском море, включая Ленинград и Кронштадт, лишить русский флот его баз. [...] В соответствии с этой задачей группа армий «Север» прорывает фронт противника, нанося главный удар в направлении на Двинск, как можно быстрее продвигается своим сильным правым флангом, выслав вперёд подвижные войска для форсирования р. Западная Двина, в район северо-восточнее Опочки с целью не допустить отступления боеспособных русских сил из Прибалтики на восток и создать предпосылки для дальнейшего успешного продвижения на Ленинград»[1].
В журнале боевых действий Верховного командования вермахта 30 июня 1941 г. появляется запись: «Фюрер по-прежнему намерен повернуть крупные силы танковой группировки, действующей на фронте группы армий «Центр», на север, на Ленинград, чтобы быстро овладеть ленинградским промышленным центром». Позднее, после первых донесений о танках КВ, Гитлер настаивал на захвате города, где находится «единственный завод по производству сверхтяжёлых танков». Насущной необходимостью для немцев также была нейтрализация Балтийского флота. Германия зависела от шведской руды, возившейся по Балтийскому морю. Вылазки подводных лодок или лёгких сил Красного флота могли доставить большие неприятности. Ещё одним фактором, определяющим для немцев важность Ленинграда, стала транспортная проблема. Транспортная сеть западных областей Советского Союза не обладала достаточной плотностью и пропускной способностью для бесперебойного снабжения трёх групп армий. Захват Ленинграда и ленинградских портовых сооружений позволил бы немцам перейти на снабжение ГА «Север» морским транспортом (хотя бы на летний период) и тем самым разгрузить железнодорожные линии, на которые опирались Г А «Центр» и ГА «Юг».
Однако упорное сопротивление советских войск, в том числе ленинградских ополченцев, на Лужском рубеже, контрнаступление под Старой Руссой и общая потеря темпа «Барбароссы» заставили немцев в конце августа и начале сентября 1941 г. отказаться от идеи взять Ленинград штурмом. Однако задача установления блокады города была немцам вполне по силам, особенно с учётом переданных в ГА «Север» из состава ГА «Центр» части сил 3-й танковой группы и VII авиакорпуса Вольфрама фон Рихтгоффена. Концентрацией сил немцам удалось взломать Лужский рубеж и окружить оборонявшие его войска.
Весьма жаркие споры всегда вызывает вопрос о том, кто виноват в установлении блокады города. Обычно обвинения обрушиваются на «луганского слесаря» К.Е. Ворошилова, якобы совершенно бездарного командира Гражданской войны, некомпетентного в войне моторов. Но это не ответ и даже не часть ответа. Одной из больших проблем Красной Армии в 1941 г. была неспособность разведки своевременно отслеживать перемещение крупных механизированных соединений противника. В случае с Ленинградом это был XXXIX моторизованный корпус, появление которого не было вскрыто советской разведкой вплоть до конца августа 1941 г., когда именно действия этого корпуса способствовали установлению блокады. К.Е. Ворошилов и командование Северо-Западного направления действовали сообразно тому, как оценивалась угроза разведкой.
Об одной из причин такой «слепоты» разведки пишет командующий ВВС Ленфронта А.А. Новиков: «Когда полевые части южной группировки противника вышли на дорогу Шимск - Новгород, вражеские истребители так оседлали все подступы к ней, что наша воздушная разведка никак не могла проникнуть в этот район»[2] . В итоге состав переброшенной из ГА «Центр» группировки установили только после захвата документов и пленных.
Фактически уже 30 августа Ленинград был окружён. Немцами была занята станция Мга и тем самым перехвачена Октябрьская железная дорога, а затем и шоссейная дорога. Также они вышли к Неве, воспретив любое движение по ней к Ладожскому озеру. Город был отрезан от всех своих гидроэлектростанций - Свирской и Волховской ГЭС. В городе было блокировано 2 млн. 484,5 тыс. человек, в том числе около 400 тыс. детей. Формально блокада отсчитывается от 8 сентября, когда немцами был захвачен Шлиссельбург. Между Волховом и Невой образуется занятый немцами участок, который они назвали «бутылочным горлом». Однако следует признать, что неудачи, такие, как блокирование Ленинграда и прорыв обороны на Лужском рубеже, были обусловлены объективными причинами, а не выходящими за все и всяческие рамки провалами командования.
Уже в сентябре 1941 г. восточная часть «бутылочного горла» подверглась атакам прибывших из резерва Ставки войск. Они объединялись армией, командовать которой был назначен маршал Г.И. Кулик. Хотя войскам под командованием Г.И. Кулика не удалось прорвать только что установившееся кольцо блокады, наступательные действия Красной Армии в «бутылочном горле» предотвратили ещё более страшный вариант развития событий - форсирование немцами Невы и развитие наступления по западному берегу Ладожского озера. Такое наступление сделало бы невозможным работу «Дороги жизни» - снабжение Ленинграда через Ладожское озеро.
В тот момент основной целью немцев стало установление возможно более прочной блокады города. Штурм Ленинграда - первоначальная цель наступления Г А «Север» - уже был явно не по силам. Ещё до захвата Шлиссельбурга, 5 сентября 1941 г., Франц Гальдер писал в дневнике: «Ленинград. Цель достигнута. Отныне район Ленинграда будет «второстепенным театром военных действий». Пришло время наконец-то сосредоточить силы для удара на Москву. Предпринятое в сентябре 1941 г. наступление на Ленинград преследовало уже ограниченные цели сокращения линии фронта на зимний период. Разумеется, если бы оборона города дрогнула под ударами танков 4-й танковой группы, до её погрузки в эшелоны, то немцы бы воспользовались возможностью ворваться в город. Но не более того.
Перед началом нового немецкого наступления на Ленинград обрушился массированный налёт авиации. Всего было зафиксировано падение на город 6327 «зажигалок», которые вызвали 178 пожаров. Самым известным последствием этого налёта было уничтожение так называемых Бадаевских складов - комплекса старых деревянных построек. Для ленинградцев сгоревшие склады стали символом последовавшего вскоре голода. Однако на самом деле на складах было муки в лучшем случае на несколько дней. Уничтожение Бадаевских складов не повлияло существенно на ситуацию в городе. Ленинград требовал более тысячи тонн муки в день, а на Бадаевских складах её было всего около 3 тыс. тонн.
Город требовал постоянного подвоза продовольствия, минимум тысячи тонн в день. Карточная система была введена в Ленинграде ещё 18 июля 1941 г. Рабочие тогда получали по 800 граммов хлеба в день, иждивенцы - 400 грамм. После замыкания кольца блокады рабочие стали получать по 500 грамм хлеба в день. К тому моменту как сообщение со страной было прервано, в городе имелся примерно двух-трёхнедельный запас продовольствия. С 1 октября норма была снижена до 400 грамм для рабочих и 200 грамм - для остального населения. С первых дней блокады работал «воздушный мост» в город. Однако так доставляли всего около 100-200 тонн грузов в сутки, в основном концентраты.
Снабжение Ленинграда по Ладожскому озеру кажется простой задачей только на бумаге. Озеро было издревле известно своим коварным характером. Оно славилось штормами и так называемой «толчеёй» волн, особо опасной для мелких судов. Пришлось ещё при Петре Великом рыть канал между Волховом и Невой по южному берегу Ладоги. Поэтому напрямую через озеро суда ходили мало. Прорыв немцев к южному берегу Ладожского озера прервал перевозки как по железной дороге, так и по каналу. Это заставило осаждённый город строить практически с нуля порт на западном берегу озера. Первые баржи принимали на необорудованный берег уже через неделю после установления блокады. Так родилась трасса, получившая название «Дорога жизни».
Штормы вскоре существенно ухудшили ситуацию на «Дороге жизни». За месяц в город удалось доставить всего около 10 тыс. тонн продовольствия, меньше чем на десять дней. В конце ноября город подошёл к порогу гибели. Норма выдачи хлеба была снижена до 250 грамм рабочим и 125 грамм остальному населению.
Зима 1941/42 г. была суровой и морозной. Казалось бы, с ледоставом на Ладоге ситуация со снабжением должна была улучшиться. Однако и здесь сказался коварный характер Ладожского озера. Оно никогда не замерзало полностью. Открытая вода ломала лёд, он трескался. Это заставило отказаться от устройства ледовой «Дороги жизни» по кратчайшему расстоянию: между восточным и западным берегами. С другой стороны, приближение к занятому немцами берегу грозило потерями от обстрелов дороги артиллерией. Дорога была проложена примерно посередине двух зол. Первый рейс сделали на конных повозках, за ними последовали грузовики-«полуторки», нагруженные на треть. Водители даже стояли на подножке, готовые спрыгнуть, если машина будет проваливаться.
До заветной тысячи тонн в сутки в первые недели работы «Дороги жизни» было ещё далеко. Работать приходилось с максимальным напряжением сил: в декабре 1941 г. в Ленинграде умерло 53 тыс. человек. Это нужно было остановить любой ценой. За первый месяц работы трассы утонуло или застряло в полыньях почти три сотни грузовиков. Но цель была достигнута. 25 декабря впервые норма выдачи хлеба в городе была повышена и в дальнейшем уже не снижалась. Через месяц она была вновь повышена, а ещё через три недели вернулась на уровень 500 грамм для рабочих и 300 грамм для иждивенцев. Были возвращены в рацион крупы, макароны, жиры, а с апреля - мясо. Среднесуточный объём перевозок уверенно превысил суточную потребность города. Обратными рейсами шла эвакуация ленинградцев: за зиму вывезли более полумиллиона человек.
Критическая обстановка в городе заставляла искать любые пути для пробивания «коридора» для связи Ленинграда с Большой землёй. Одной из таких мер стал захват плацдарма на берегу Невы, известного как «Невский пятачок». Он был захвачен у Московской Дубровки в дождливую ночь с 19 на 20 сентября небольшим отрядом капитана Василия Дубика из 115-й стрелковой дивизии. Они на рыбачьих лодках и самодельных плотах пересекли реку, бесшумно взобрались по обрыву и ворвались в траншеи. Немцы совершенно не ожидали этой атаки и поначалу оказали лишь слабое сопротивление. Успех был закреплён: через Неву переправились другие части и бригада морской пехоты. Борьба за «Невский пятачок» стала легендарной и трагической страницей борьбы за Ленинград. Первоначально его задачей было обеспечить встречу прорыва блокады извне. Чтобы пробивающим блокаду войскам не нужно было в конце пути форсировать Неву. В тяжёлые для страны дни, когда немцы стояли под Москвой, предполагалось, что Ленинградский фронт сам пробьёт кольцо блокады изнутри, ударом пехоты и тяжёлых танков КВ с «Невского пятачка». Однако этим надеждам не суждено было сбыться, да и расчёты на прорыв с клочка земли на берегу Невы можно было строить в минуты отчаяния. Ноябрьские бои стали самыми кровопролитными в истории «Невского пятачка». Советские войска потеряли более 5 тыс. человек. Бои за «пятачок» шли всю зиму 1941/42 г. Оценивая бои за «Невский пятачок», историограф 96-й пехотной дивизии Хартвиг Польман написал: «Русские продемонстрировали удивительное умение в создании плацдармов и необыкновенное упорство в их удержании». В апреле на плацдарме оставалось всего около тысячи человек. Когда лёд на Неве вскрылся, немцы атаковали плацдарм. На него обрушился шквал огня артиллерии и удары одной из лучших в вермахте 1-й пехотной дивизии. К 27-29 апреля советский плацдарм перестал существовать. Однако большое значение этого участка фронта заставило возродить «Невский пятачок» осенью 1942 г.
В ночь с 25 на 26 сентября 1942 г. советские войска вновь форсируют Неву и захватывают плацдарм на соседнем участке со старым «Невским пятачком». История нового «пятачка» показывает перелом, в том числе в сознании солдат, произошедший в 1942 г. Артобстрелы и контратаки заставляют советское командование отдать приказ на эвакуацию плацдарма. В ночь на 6 октября плацдарм был временно оставлен. Однако немцы ограничивались обстрелами уже пустых позиций и не решались их атаковать. Заметив это, рота добровольцев 70-й стрелковой дивизии возвращается на плацдарм и вновь занимает его. Позднее эту роту сменяют подразделения 46-й стрелковой дивизии. В таком виде «Невский пятачок» просуществовал до снятия блокады.
Если проследить эволюцию советских операций восстановления коммуникаций, связывающих Большую землю с Ленинградом, то вырисовывается следующая картина. Первоначально, в первые дни после установления блокады, пытались пробиваться по кратчайшему расстоянию. Это было естественным желанием восстановить только что потерянное. В зимнюю кампанию 1941/42 г. была задумана масштабная операция по сокрушению фронта противника на реке Волхов, установлению связи с Ленинградом и выхода на тылы группы армий «Север». Предпосылками для этой операции стал ввод в бой значительных сил, полученных в результате «перманентной мобилизации» - формирование и подготовка новых соединений в конце лета и осенью 1941 г. Фронт прорывался примерно посередине между Ладожским озером и озером Ильмень. Операция проводилась в начале 1942 г.
Помимо вполне очевидных проблем снабжения миллионного города продовольствием имелись соображения оперативно-стратегического характера, вынуждавшие искать пути для деблокирования Ленинграда. Положение советских войск, оборонявших город, определяли два фактора. Во-первых, их снабжение было крайне скудным в силу ограниченности поставок с Большой земли и практически остановившейся оборонной промышленности Ленинграда. Соответственно, их возможности по ведению интенсивных боевых действий были крайне ограниченными. Во-вторых, они не могли быть значительно усилены в случае начала штурма города немцами. Немецкое командование могло накопить силы и обрушить на город удар, который его защитники просто не смогли бы парировать. Единственным средством воздействия на обстановку в руках советского командования были войска на внешнем кольце окружения. Только их действиями можно было оттянуть основные силы группы армий «Север» от Ленинграда. В идеале войска Волховского фронта должны были вынудить противника отойти от Ленинграда под угрозой окружения и тем самым восстановить коммуникации между страной и городом. Поэтому возможность выбора стратегии у командования Волховского фронта отсутствовала: нужно было только наступать. Эти соображения на год вперёд определили стратегию советского командования на внешнем фронте блокады Ленинграда. Весь 1942 г. прошёл в тяжёлых наступательных и оборонительных боях на Волховском фронте, вынуждавших войска группы армий «Север» забыть о наступлении на Ленинград. Бои хотя бы вдесятеро меньшей интенсивности на подступах к городу могли привести к крушению его обороны.
Однако планы советского наступления, как это часто бывает на войне, столкнулись с принятыми противником контрмерами. На рубеже реки Волхов была, во-первых, не потрёпанная летними и осенними боями 1941 г. свежая пехотная дивизия в первой линии, а во-вторых, на этот рубеж «свернулась» ударная группировка, штурмовавшая в ноябре 1941 г. Тихвин. Свежих дивизий в первой линии, строго говоря, было даже две - с ноября 1941 г. на этом направлении действовала 250-я испанская дивизия. Удержание ей фронта у Новгорода позволяло уплотнить боевые порядки остальных соединений 18-й армии на рубеже Волхова. Поэтому, несмотря на ввод в бой двух свежесформированных армий, Волховскому фронту не удалось достичь решительного результата. Не были выполнены ни задача-максимум (глубокий прорыв к Луге), ни задача-минимум (окружение чудовской группировки противника).
Как и во всех наступательных операциях Красной Армии зимы 1942 г. у Волховского фронта отсутствовал эффективный инструмент быстрого прорыва и развития успеха, который позволил бы перерезать коммуникации чудовской группировки противника до переброски резервов. Немецкому командованию удалось парировать наступление 2-й ударной и 59-й армий вполне традиционными методами - переброской резервов с пассивных участков фронта и затыканием дыр прибывающими с запада соединениями. Типовым приёмом стало также упорное удержание опорных пунктов в основании прорыва, что не позволяло советским войскам его расширить.
Однако если советскому командованию на северо-западном направлении не удалось достигнуть позитивных целей (разгрома войск ГА «Север» и деблокирования Ленинграда), то это не означает, что не были достигнуты негативные цели, то есть нарушение планов противника. Командование группы армий «Север» в марте 1942 г. находилось от решения задачи соединения с финскими войсками и захвата Ленинграда неизмеримо дальше, чем в ноябре 1941 г., в начале наступления на Тихвин. Наиболее актуальной для руководства 18-й армии в марте 1942 г. была ликвидация вклинения 2-й ударной армии и выставление прочного заслона против Волховского фронта. Одновременно в результате Любаньской операции была перерезана железная дорога широкой колеи Новгород - Чудово. Это заставило немцев построить обходную узкоколейку длиной 72 км, получившую условное наименование «Звезда» (Stern). Поэтому, несмотря на то, что ни одной из сторон в зимней кампании 1942 г. не был достигнут решительный результат, общая обстановка под Ленинградом изменилась в пользу советских войск - непосредственная угроза городу была надолго ликвидирована.
Однако судьба прорывавших блокаду войск 2-й ударной армии сложилась трагически. Удержание немцами ключевых пунктов в основании прорыва не позволило обеспечить бесперебойного снабжения наступающих войск. Наступление стало выдыхаться, а к весне 1942 г. 2-я ударная армия фактически находилась в полуокружении. Попытка вывода армии из наметившегося «котла», порученная прибывшему с московского направления генерал-лейтенанту А.А. Власову, завершилась неудачей.
15 мая 1942 г. командующий фронтом М.С. Хозин докладывал И.В. Сталину план последовательного отвода 2-й ударной армии с рубежа на рубеж. Тем временем А.А. Власов информировал командующего фронтом о тех трудностях, с которыми столкнётся отвод войск его армии. Как основную проблему отхода он называл нехватку дорожных батальонов, которые были заняты подготовкой рубежа обороны и приведением дорог в тылу армии в проезжее состояние. Горючее для автомашин, подготовка дорог стали основными факторами, лимитировавшими скорость отвода войск 2-й ударной из Любаньского выступа. Готовность войск армии к отводу на промежуточный рубеж, по оценке командующего, могла быть достигнута не раньше 23 мая. Кроме того, дороги были заняты выводом из армии 13-го кавалерийского корпуса и трёх стрелковых дивизий.
Тем временем войсками немецкой 18-й армии генерал-полковника Линдемана была начата вторая операция по окружению 2-й ударной армии. Отвод войск из Любаньского выступа был замечен, и задачей 18-й армии стало не дать советскому командованию отвести войска из почти закрытого «мешка». Немецкое наступление началось 22 мая. 30-31 мая немцам удаётся сомкнуть кольцо окружения и изолировать войска 2-й ударной армии. По данным на 1 июня 1942 г., в окружении находилось более 40 тыс. бойцов и командиров Красной Армии. Они располагали 300 орудиями разных калибров, 545 миномётами, 28 зенитными орудиями, 409 противотанковыми ружьями, 60 тракторами ЧТЗ, 31 трактором СТЗ, 36 автомашинами ЗИС-5, 75 автомашинами ГАЗ-А и АА. Запасов продовольствия в армии хватало по сокращённым нормам до 10-12 июня.
За промахи в обеспечении обороны коммуникаций 2-й ударной армии после неудачной попытки восстановить положение командующий Ленинградским фронтом М.С. Хозин был снят с должности 8 июня 1942 г. Вступив в командование Волховским фронтом 9 июня, К.А. Мерецков боевым приказом № 00332 назначил на 2.00 10 июня начало операции по освобождению коммуникаций 2-й ударной армии. К 22 июня в результате совместных действий войск 59-й и 2-й ударной армий был пробит коридор шириной 300-400 м. Воспользовавшись этим коридором, из окружения вышло свыше 2000 раненых бойцов и командиров армии А.А. Власова. Далее была допущена роковая ошибка. Вместо закрепления «стенок» коридора пробивавшие его соединения 2-й ударной армии продолжили движение на восток, увлекая за собой части 59-й армии. По существу, коридор оборонялся только несколькими танками. На рассвете 23 июня, после массированного налёта авиации, немецкие войска вновь перешли в наступление и вновь закрыли «котёл» 2-й ударной армии. К 23 июня район, занимаемый 2-й ударной армией, сократился до таких размеров, что уже простреливался артиллерией противника на всю глубину. Уничтожение вооружения и техники 2-й ударной армии приняло стихийный характер. Понимая, что до трагического финала остаются дни и даже часы, 23 июня А.А. Власов отдал устное распоряжение всем начальникам родов войск и командирам соединений уничтожить всю технику армии. С получением этого распоряжения началось массовое уничтожение и вывод из строя вооружения, автотранспорта, средств связи и другого имущества. В течение 23 и 24 июня по всему занимаемому войсками 2-й ударной армии пространству гремели взрывы и поднимался дым пожаров.
Здесь необходимо отметить один весьма важный момент. Одной из причин быстрого крушения окружений Красной Армии в 1941-1942 гг. была невозможность организации «воздушного моста» для блокированных войск подобно тому, как это было сделано немцами для XXIII корпуса под Оленино и II корпуса под Демянском. Положение войск окружённой 2-й ударной армии было очень схожим с положением II армейского корпуса, окружённого в районе Демянска. Сходной была численность окружённых войск: около 100 тыс. человек. Армию генерал-лейтенанта Власова и корпус генерал-лейтенанта Брокдорф-Алефельда отделяло от своих войск небольшое расстояние, фронт был статичен, перспектив его смещения не было. Площадь, занимаемая войсками 2-й ударной и II армейского корпуса, была достаточно большой, чтобы построить не подверженный огню противника аэродром.
Разница была лишь в численности транспортной авиации. В период с 2 июня по 29 июня 1942 г. было произведено самолёто-вылетов на снабжение войск 2-й ударной армии: самолётами У-2 - 141, «Дуглас» - 129, СБ - 4, Р-5 - 4. В большинстве случаев грузы сбрасывались с самолётов в мешках, а не выгружались на аэродроме. Самолётами было переброшено: 228 тонн продовольствия, 11 тонн бензина, 823 тыс. штук патронов к ППШ, 812,4 тыс. винтовочных патронов, 9,5 тыс. патронов к ПТР, 1650 выстрелов к 37-мм зенитной пушке, 1929 - к 76,2-мм полковой пушке, 1250 - к 76,2-мм дивизионной пушке, 188-122-мм выстрелов. Однако на фоне 5 тыс. тонн, доставлявшихся ежемесячно в Демянский «котёл», эти цифры выглядят довольно бледно. Неудивительно, что 25-26 июня 1942 г. «котёл» 2-й ударной окончательно захлопнулся и разбился на отдельные группы сопротивления, оборонявшиеся до последнего патрона и пытавшиеся просочиться в разных направлениях.
11 июля 1942 г. командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант А.А. Власов в ходе неудачной попытки выйти к своим был взят в плен немцами в деревне Туховежи Ленинградской области. Позднее, уже в лагере военнопленных в Виннице, А.А. Власов пошёл на сотрудничество с оккупантами и стал руководителем военной организации коллаборационистов из советских военнопленных - Русской освободительной армии (РОА). Из-за этого события история 2-й ударной армии обросла множеством слухов и домыслов. Во-первых, не А.А. Власов «загнал армию в болота» - она действовала в этом районе с января 1941 г., задолго до вступления в должность командующего А.А. Власова. Во-вторых, не может идти речи об организованной А.А. Власовым сдаче армии немцам. До самого последнего момента, когда сохранялась управляемость войск армии, А.А. Власов отдавал приказы на прорыв из окружения и уничтожения вооружения и техники с целью предотвратить использование этой техники противником. По крайней мере до своего пленения генерал-лейтенант А.А. Власов действовал сообразно обстановке. Тем не менее неприятная история с изменой последнего командующего 2-й ударной армией первого формирования привела к слабому освещению советскими историками событий на Волховском фронте в первой половине 1942 г.
К своим вышли из окружения к 29 июня 9462 человека, в том числе 5494 человека раненых и больных. К 10 июля вышли ещё 146 человек. Выход просачивавшихся по лесам и болотам солдат и командиров 2-й ударной армии продолжался довольно долго, многие отходили не на запад, а на юг, в направлении Старой Руссы. Но принципиальных изменений цифры вышедших из окружения уже не претерпели. По немецким данным, в ходе боёв с окружённой 2-й ударной армией было захвачено 32 759 пленных, 649 орудий, 171 танк и другое оружие, боевая и вспомогательная техника.
После катастрофы 2-й ударной последовала Синявинская операция, в которой предполагалось пробить коридор к Ленинграду между Мгой и Синявино, почти по кратчайшему расстоянию, намного ближе к Ладожскому озеру, чем прорыв 2-й ударной армии. Однако вновь последовали фланговые удары противника, которые привели к окружению ударной группировки 8-й армии. Наконец в «Искре» было решено пробивать коридор без попыток окружить хотя бы полк противника в «бутылочном горле», прямо по берегу Ладожского озера, без риска получить удар во фланг. Войска Ленинградского и Волховского фронтов здесь разделяли всего 12-15 км. Зимой 1943 г. задача ударной группировки Волховского фронта состояла в том, чтобы прорвать оборону немцев на участке Липка, Гайтолово, уничтожить оборонявшиеся здесь войска противника, овладеть Рабочими посёлками № 1, № 5 и Синявино и, соединившись с войсками Ленинградского фронта, повернуть фронт наступления на юг и выдвинуться на линию р. Мойка, пос. Михайловский, Тортолово.
Не следует думать, что план «Искры» был правильным, а предыдущие планы снятия блокады - ошибочными. Каждый из них в принципе соответствовал обстановке. Зимой 1942 г. было целесообразно нащупать слабое место в построении войск противника на Волхове и прорываться по длинному маршруту. Зимой 1943 г. Красная Армия ощущала себя уже достаточно сильной и подготовленной, чтобы осуществить штурм крепости XX столетия, занимавшей всё пространство «бутылочного горла». Предпосылки для снятия блокады Ленинграда также создались в связи с общим успешным для Красной Армии ходом наступательных операций в конце 1942 г. Катастрофическое развитие ситуации для немцев в южном секторе фронта в связи с окружением армии Паулюса под Сталинградом и серьёзный кризис на московском направлении привели к тому, что были выкачаны последние резервы из группы армий «Север».
В ноябре 1942 г. советское командование задумало новую операцию с тем, чтобы «соединить Большую землю и осаждённый Ленинград прочным коридором». Его предполагалось пробивать по кратчайшему расстоянию через так называемое «бутылочное горло», примыкавшее к Ладожскому озеру. Внешнее и внутреннее кольца блокады Ленинграда здесь разделяли всего 12-15 км. Однако всё пространство здесь было заполнено узлами сопротивления и многочисленными опорными пунктами немцев, связанными между собой.
Операция получила кодовое наименование «Искра». В отличие от предыдущих попыток прорыва блокады имела место постановка практически равных по глубине задач деблокирующей группировке Волховского фронта и войскам деблокируемого Ленинградского фронта (ввиду улучшения ситуации со снабжением города). Ударная группировка Ленинградского фронта имела задачей форсировать Неву, прорвать оборону противника на участке Московская Дубровка, Шлиссельбург, уничтожить оборонявшегося здесь противника и соединиться с войсками Волховского фронта. Такой план давал надежду прорвать блокаду до подтягивания немцами резервов в «бутылочное горло».
В ночь на 12 января группа авиации Балтийского флота нанесла удар по железнодорожным узлам в тылу противника, воспрещая подвоз резервов. В 9.30 утра 12 января 1943 г. на участках наступления фронтов началась артиллерийская подготовка атаки. За 40 минут до начала атаки пехоты и танков штурмовая авиация фронтов группами по 6-8 самолётов атаковала узлы связи, опорные пункты, артиллерийские и миномётные батареи противника в «бутылочном горле».
Войска первого эшелона 67-й армии Ленинградского фронта, форсировав Неву по льду, сломили сопротивление противника между 2-м городком и Шлиссельбургом, и к концу дня наступавшие в центре 268-я и 136-я сд продвинулись на глубину до 3 км. Наступавшая с плацдарма в районе Московская Дубровка («Невский пятачок») 45-я гв. сд выбила противника из первой траншеи, но дальше продвинуться не смогла. Неуспешной также была попытка 86-й сд форсировать Неву против Шлиссельбурга. Во второй половине дня дивизия была перенацелена вслед успешно наступавшим соединениям, переправилась через Неву в районе Марьино и атаковала Шлиссельбург уже по восточному берегу Невы.
Войска 2-й ударной армии Волховского фронта 12 января перешли в наступление на всём фронте от Липки до Гайтолово. Особенно упорные бои происходили в районах трёх наиболее сильных опорных пунктов противника - на правом фланге против Липки, в центре за Рабочий посёлок № 8 и на левом фланге за рощу «Круглая». К исходу дня войска армии продвинулись на 2-3 км. Рабочий посёлок № 8 был своего рода «фортом в болотах» - его гарнизон составляли около 700 человек, опиравшихся на 16 дзотов. Не теряя времени на штурм, его блокировали силами 372, 18 и 256-й сд.
13-14 января были введены вторые эшелоны армий, однако решительного результата добиться не удалось. К исходу 14 января между войсками Ленинградского и Волховского фронтов, вышедшими к Рабочему посёлку № 5, оставалось расстояние не более двух километров. Посёлок № 5 являлся сильным опорным пунктом с 15 дзотами. Через него проходила дорога, связывавшая Синявино и берег Ладожского озера. В течение 15, 16 и 17 января войска 67-й и 2-й ударной армий продолжали наступление на более узком фронте, стремились завершить прорыв и соединиться в районе Рабочих посёлков № 1 и № 5. Войска 2-й ударной армии в течение 15-17 января закончили уничтожение противника в Рабочих посёлках № 4 и № 8, овладели сильным опорным пунктом Липка, вышли к Рабочему посёлку № 1. В то же время правофланговые соединения 67-й армии (45-я гв. сд, 13-я, 123-я сд и 102-я сбр) были сосредоточены против 1-го и 2-го городков, а 11, 71, 376 и 314-я сд 2-й ударной армии вели бои против сильного узла сопротивления противника юго-западнее Гонтовой Липки. Так две армии пытались расширить фронт прорыва к югу.
Решающие события развернулись с утра 18 января: в 9.30 на восточной окраине Рабочего посёлка № 1 соединились войска двух фронтов. Вскоре пал немецкий опорный пункт в Рабочем посёлке № 5. Изолированная у берега Ладожского озера группировка противника (так называемая группа Хюнера) была частично уничтожена и пленена, частично прорвалась на соединение с главными силами 18-й армии. Блокада была прорвана.
К 6 февраля 1943 г. была построена железнодорожная Шлиссельбургская трасса, проходившая всего в 5 км от линии фронта. Чтобы избежать потерь, поезда по ней проходили преимущественно в ночное время. Всего за 1943 г. по железной дороге было доставлено в город 4,4 млн тонн грузов, что почти в три раза превышало объём перевозок по зимним и летним дорогам ладожской «Дороги жизни». Однако последующие попытки оттеснить немцев от пробитого коридора успеха не имели.
В сражениях 1943 г. немецкие позиции под Мгой показали свою устойчивость. Видя бесплодность попыток взломать немецкую оборону, советское командование решило полностью сменить стратегию. В качестве стартовых позиций новой наступательной операции после долгих раздумий выбрали клочок суши под Ораниенбаумом. Этот плацдарм на берегу Финского залива сохранили в сентябре 1941 г., и он с тех пор оставался второстепенным участком фронта. Такой выбор таил в себе немалый риск. Нужно было не только снабжать наступающих через Финский залив под прицелом немецких орудий, но и прорывать оборону на ранее не изученном направлении.
По новому плану с плацдарма наносился удар во фланг и тыл осаждавших Ленинград немецких войск. Накопление войск на плацдарме началось ещё поздней осенью 1943 г. Несмотря на принятые меры секретности, данные о сосредоточении войск на Ораниенбаумском плацдарме всё же просачивались к немцам. Однако Кюхлер пришёл к выводу, что Ленинградский фронт может рассчитывать только на пополнение из числа жителей осаждённого города. К тому же Линдеман, командующий 18-й армией, уверял, что его войска отразят все атаки. Операция началась 14 января 1944 г. В первые дни наступления о нём не сообщалось ни в газетах, ни по радио. Но слышавшие канонаду ленинградцы понимали, что часы отсчитывают последние дни блокады. В том, что наступление будет успешным, никто уже не сомневался.
Неожиданно мощный удар с Ораниенбаумского плацдарма привёл к быстрому развалу немецкой обороны. Кюхлер запросил у Гитлера разрешение на отвод войск из района Мги с целью высвободить дивизии для отражения советского наступления. Однако фюрер не дал определённого ответа. Это имело для немцев роковые последствия. Через неделю после начала операции наступающие соединились в районе Ропши. Трофеями советских войск стали 265 орудий, обстреливавших Ленинград, в том числе 85 тяжёлых.
Отступление немецких войск стало всё больше походить на неорганизованное бегство. Фронт всё дальше откатывался от Ленинграда. Канонада становилась всё тише, а через несколько дней наступила долгожданная тишина. Сражение за Ленинград завершилось победой советских войск.
Фрайман Афроим Аронович
Вечером 21 июня наш командир, старший лейтенант Ушаков, был назначен дежурным по лагерным сборам. Мы попросили его дать нам возможность сходить в кино, и Ушаков сказал: «Даю вам слово, что сегодня по тревоге поднимать не стану». Но ночью ему пришлось своё слово нарушить, нас подняли по тревоге, меня ещё с двумя бойцами послали на усиление караула при гауптвахте сборов. В 11.00 утра мы пошли с котелками на кухню за обедом, а нам красноармейцы говорят: «Вы что так шляетесь? Вы что, ещё не слышали? Война началась!» Вскоре, уже в июле, нас перебросили под Ленинград.
Шли своим ходом, как тогда говорили: «Пять дней пёхом, один день мехом», пока по дороге нас не подобрала автоколонна, и на машинах мы прибыли в Красногвардейск (Гатчину).
Местные жители кидали нам в машины коробки с папиросами «Звёздочка», в каждой по 25 пачек папирос, тогда я впервые закурил. Рядом с нами расположились курсанты Ленинградского пехотного училища имени Кирова, и через какое-то время нас построили и объявили приказ. Сказали, что немцы рядом с городом высадили десант, численностью примерно до роты, и вместе с курсантами мы должны атаковать и уничтожить немецких десантников. Это было моим первым боевым крещением. Мы пошли в атаку, было страшно в первый раз бежать навстречу смерти, в первый раз стрелять по живым людям во вражеской форме. Но бой сложился для нас удачно, немецкий десант был истреблён полностью. Здесь же, в лесу, из нашей «дивизионной школы» отобрали 20 человек, в том числе и меня, и отправили в Ленинград, где в течение четырёх дней мы проходили интенсивную подготовку по программе: «Действия командиров стрелковых взводов в наступлении и в обороне», потом нас отправили в Пушкино, который беспрерывно бомбили, дальше нашу команду гоняли то на станцию Левашово, то в Стрельну, пока в августе нас не вернули в Питер, где на проспекте Карла Маркса № 65 находился запасной полк. Здесь мы получили звания младших лейтенантов и нас распределили по частям.
Я попал в 281-ю сд, в 1062-й стрелковый полк, в 1-й стрелковый батальон на должность командира взвода. Принял под командование взвод из 29 младших командиров и красноармейцев. Полк тогда стоял под Колпино, затем нас перебросили в Парголово, потом ещё куда-то, сейчас мне уже трудно вспомнить детально все наши перемещения. В начале ноября дивизия из «блокадного мешка» была переброшена самолётами по воздуху и по воде через Ладогу на Волховский фронт, где наш 1062-й сп и соседний 1064-й сп ждала бесславная гибель и плен через какие-то считаные недели после переброски на новый фронт.
Нашу дивизию перебрасывали с места на место. Сначала были бои в районе Тёшково и Левашово, потом опять Колпино, затем мы стояли на плацдарме под Ораниенбаумом, то нас готовили к высадке на «Невский пятачок». Всё в памяти перемешалось в бесконечные переброски и неудачные бои. В октябре начался голод на передовой, мы получали всего по 400-500 грамм хлеба на сутки, и от голодухи некоторые уже с трудом передвигали ноги. Один раз, когда кончились патроны, мы поднялись в штыковую атаку навстречу немцам, но немцы не приняли штыкового боя и отошли назад. Это, наверное, после уничтожения немецкого десанта в июле сорок первого года, второе светлое воспоминание о боях на Ленфронте, а всё остальное, что происходило с нами в те дни... довольно грустная история...
Мы всё время отступали или неудачно ходили в атаки, среди бойцов ходили слухи, что немцы так близко подошли к городу только из-за предательства начальника штаба ЛВО, который якобы перелетел к немцам со всеми картами и дислокацией укрепрайонов.
В начале ноября поступил очередной приказ на передислокацию. Я был командиром 1-го взвода в 1-й роте, и мой взвод шёл впереди батальонной колонны. Прошли километров пятнадцать, выбились из сил, и тут появился на коне наш командир батальона капитан Подопригора и стал орать на нас: «Давай! Быстрее! Вашу мать-перемать! Что плетётесь, как дохлые клячи?! Вас машины ждать не будут!» И тут мой ротный, местный, бывший оружейный мастер из Питера, вдруг заметил: «Куда мы идём? Это же окраина Ленинграда!»
Прошли ещё вперёд и оказались на лётном поле, где нас ждали транспортные самолёты, вроде похожие на «Дугласы». Каждому взводу приказали садиться на «свой», указанный начальством, самолёт. Мы залезли в «транспортник», а там пол устлан красной ковровой дорожкой.
Вышел лётчик и сказал мне: «Прикажи своим бойцам, чтобы приготовили котелки». Бойцы обрадовались, подумали, что нас сейчас будут кормить горячим, а лётчик всего лишь имел в виду, что если кого начнёт рвать, «выворачивать» в воздухе, так чтоб рвали в котелки, а не на пол. Где-то 5 ноября мы уже вступили в бой на Волховском фронте, где дивизия собиралась по частям, по мере переброски из кольца блокады. Это происходило в районе железной дороги Кириши - Мга и Погостья.
Сначала всё было совсем неплохо. Мы атаковали деревню Плюсы, захватили её, вышли близко к участку железной дороги и заняли станцию. Мне объявили, что я представлен за эти бои к ордену Красной Звезды. Потом нам приказали оставить станцию и отходить через лес.
Мой взвод отходил последним. Один из моих бойцов, уже немолодой, выбился из сил, сел на снег и сказал: «Не могу больше идти». По уставу я должен был застрелить его на месте, но я не стал этого делать. Молча развернулся и пошёл вслед за своими красноармейцами.
Полк занял новые позиции, но через несколько дней мы оказались в «мешке», нас почти полностью окружили, для прохода в свой тыл оставалась только одна лесная дорога.
У нас подходили к концу боеприпасы, закончилось продовольствие, мы несколько дней фактически ничего не ели, и один раз нам с самолётов По-2 стали сбрасывать мешки с чёрными сухарями, но когда стали делить сухари среди бойцов, то каждому досталось от силы по два сухаря. Многие красноармейцы от голода и безысходности уже были близки к деморализации. Моя рота стояла на стыке 10 62-го и 1064-го полков, и за два дня до того, как всё для нас закончилось, нам придали для атаки два танка: КВ и Т-34, но ничего из этой атаки не вышло.
Четырнадцатого числа ко мне в землянку пришёл лейтенант-танкист, сказал, что в поле за нами видел двух жеребят, и мы с ним пошли и пристрелили их, чтобы кониной накормить бойцов.
Мне было жалко стрелять в животных, поверьте, что человека в немецкой форме было убивать легче, чем этих несчастных жеребят.
Бойцы хоть успели в последний раз поесть, перед тем как нас всех взяли в плен.
Вдруг исчез весь комсостав, от командиров рот и выше: они бросили своих солдат в окружении. Куда-то «испарился» и мой ротный Мельников. Только взводные лейтенанты остались на позициях, а штабы полков, включая штаб нашего 1062-го сп под командованием майора Зорина, ещё до этого находились вне кольца окружения. Мы понимали, что приближается трагическая развязка. У нас на винтовку оставалось по пять патронов и одна неполная лента на пулемёт Максима, который был у меня во взводе. Приказ на отход или на прорыв нам никто не отдавал, и никто не предпринимал попыток прорваться к нам на помощь.
Просто некому было приказывать, командиры нас бросили!.. Нас «сдали», предали...
Ночью ко мне снова пришёл лейтенант-танкист и сказал: «Послушай меня, взводный. Садись на один из моих танков, мы уходим отсюда. Завтра нам всем здесь будет крышка», и когда я ответил ему, что не могу бросить своих бойцов, что совесть пока не потерял, то танкист произнёс: «Ты ещё пожалеешь об этом. Завтра немцы будут здесь». Танки в темноте ушли через лес на восток, а утром пятнадцатого числа на нас пошли немцы. Их было много, гораздо больше, чем было нас. Шли они медленно, а когда огонь с нашей стороны ослаб, то немцы поднялись в полный рост, а с трёх сторон по нам непрерывно били из всех стволов. Немцы, скорее всего, знали от перебежчиков, что у нас боеприпасы на исходе. Я со связным и с помкомвзвода старшим сержантом Гайдуковым находился в копне сена, мы отстреливались, пока ещё были патроны, а потом заклинило пулемёт, а Гайдукова ранило пулей в плечо. Рядом была деревенская банька, я успел крикнуть Гайдукову, чтобы он уходил, спрятался в ней, а потом опять посмотрел на поле боя, и мне стало страшно, такое ощущение, что волосы дыбом встали. Вся наша линия обороны замолчала, патроны у всех закончились, а немцы стояли в полусотне метров от наших окопах и кричали, что-то вроде «Русские! Сдавайтесь!». Никто не бросался на немцев в штыки.
Стало тихо, стрельба прекратилась. И тогда бойцы стали вылезать из траншей и стояли толпой, в большинстве своём не поднимая руки вверх. Остатки двух полков, свыше 800 человек, попали в плен в это проклятое утро.
Биниманский Вадим Германович
Ночью 22 июня боевая тревога. Мы все с неохотой встаём, идём на боевые посты. Потом узнаём, что это была не учебно-боевая тревога, а фактическая тревога, и наши зенитчики уже стреляли не по мишеням, а по фашистским самолётам. В тот день «Марат» стоял у стенки. Потом он ходил на малый рейд, на большой рейд. Это в зависимости от ситуации на флоте. Вначале мы в основном защищали от налётов с воздуха. Потом «Марат» находился около завода «Судо-мех». Если по каналу пройдёте, это средний завод. Там в начале сентября мы встретили немцев, которые уже подошли близко к Ленинграду. Наша артиллерия, и главный калибр, и бортовая артиллерия, чуть ли не прямой наводкой отбивала немцев. Потом мы вернулись опять в Кронштадт. На словах всё это просто. Так, вроде бы. Но морской канал узкий. Глубина небольшая, и когда в мирное время линкор входил туда, то это было целое событие. Сразу несколько буксиров, обеспечение. А здесь командир сам пришёл. Мы простояли там двое суток. Потом стало видно, что надо уходить, потому что если бы нас там разбомбили, то мы бы перегородили канал, и никто больше не прошёл бы в Ленинград. К тому времени уже были попадания. Первые ещё на малом рейде попали под небольшие бомбы. Но с этим мы справлялись сами. Вернувшись в Кронштадт, мы встали у стенки и продолжали вести огонь по наступавшим фашистам. На Ломоносовском (Ораниенбаумском) направлении немцев остановили как раз по линии дальности действия нашего главного калибра. Мы вели себя очень активно. Поддерживали сухопутные войска огнём главного калибра, бортовой артиллерии и зенитной.
23 сентября на «Марате» бомба попала в трубу котельного отделения и взорвалась внутри корабля. По соседству были торпедные погреба. Взорвался торпедный боезапас, и одна треть корабля, носовая часть, была разрушена. При этом взрыве я потерял своего двоюродного брата Николая Александровича Каргина. Он был старше меня на один год. По боевому расписанию мой пост был ближе к корме, а у Коли ближе к носу, и он там погиб, а я вот остался жив.
Во время этого взрыва я был контужен, и, как потом выяснилось, у меня была отбита почка. Не помню, самому ли мне удалось подняться из трюма. Почти в бессознательном состоянии меня отвезли в госпиталь. На следующее утро проснулся, смотрю, я лежу в госпитальном коридоре. Встал. Вижу, что могу идти, и я оттуда практически убежал на корабль.
После того как «Марат» получил такие серьёзные повреждения, он был уже не кораблём. Он стал практически береговой батареей. Если корма оставалась во всплытом состоянии, то нос был на грунте. Как говорят моряки: встал на мёртвый якорь.
На линкоре «Марат» всего было 4 башни главного калибра. В каждой башне по три ствола. С точки зрения функционирования артиллерии каждая башня - совершенно автономна. Со своим боезапасом, со всем прочим. Когда попала бомба и развалило одну треть корабля, носовая башня была полностью разрушена. Вторая башня была затоплена, а третья и четвёртая оставались в порядке. По расположению корабля огонь второй башни должен был быть самым главным. Потому что третья башня не могла развернуть свои орудия через все сооружения, находящиеся на корабле. Поэтому нам пришлось восстанавливать вторую башню. Для этого в первую очередь надо было восстановить герметичность носовой переборки. Все аварийные посты были как раз в ведении командира трюмной группы. Водолазы тоже были в моём распоряжении. И мы в зиму 1941/42 года это обеспечили. Завели там пластырь и всё, что там нужно было. Обеспечили герметичность носовой переборки. Башню осушили. Привели в порядок всё электрооборудование. Короче, привели башню в полную боевую готовность. И она приняла на себя основную тяжесть поддержки Ломоносовского (Ораниенбаумского) плацдарма. За боевые действия в этот период и за восстановление башни меня наградили первым орденом Красной Звезды.
К 1942 году, кроме авиации, немцы подтянули артиллерию самого большого калибра и начали периодический обстрел «Марата». Причём было так: наши артиллеристы уже знали все точки на Ломоносовском фронте, и немцы, конечно же, знали расположение кораблей. Пристрелялись они к «Марату» очень здорово. Особенно мы опасались ясных дней. Вроде так всё тихо, хорошо, и вдруг бабах, бабах, бабах! Прямо без пристрелки. И обязательно на корабль попадёт один-два снаряда. Было очень много попаданий и потерь было много. Начнётся обстрел, бабах, и рядом человека убило... А я вот прошёл. У меня был принцип: пускай оторвут голову, но ни в коем случае не руки и не ноги. Под влиянием этого я голову не прятал, а ноги прятал.
Хоть «Марат» был не на ходу, но корабль - это живой организм. Боевые службы находятся в состоянии соответствующей готовности. Готовность 3, так готовность 3. Боевые ученья проходят. Там живёт личный состав. Для жизнеобеспечения корабля работали котельные. До взрыва на «Марате» было 12 котлов. Котельная группа 150 человек. Теперь носовой котельной не было, а остальные были восстановлены, и корабль жил своей жизнью. В двадцатые годы линкор был модернизирован и переведён с угля на мазут. «Угольные ямы» превратили в цистерны для мазута. Кроме этого, перед войной постоянно усовершенствовалось артиллерийское вооружение.
В моей боевой части при взрыве погибла примерно треть личного состава. Ещё одну треть взяли на сухопутный фронт. Явно было, что мы в поход на линкоре «Марат» не пойдём. Турбины готовить было не надо. Поэтому оставили минимальное количество людей. Остальных всех на фронт. Были, конечно, и добровольцы, но в основном делалось так: построиться, рассчитайсь, направо, взять вещевые мешки, взять столько-то продовольствия и шагом марш. В 1943 году моряков стали возвращать на флот. Я знаю, что на «Марат» вернулся один офицер, но меня там уже не было. Мы были всегда страшно рады, когда кто-нибудь возвращался из пехоты, но, к сожалению, возвращалось очень мало.
Считается, что в блокаду на флоте голод не так ощущался, но это ерунда. Другое дело, что если где-то там, под кустом. А у нас была кают-компания. Доходило до того, что мы получали по 300 граммов хлеба в день. Наш врач был такой, очень активный. Он всякие травы, настои делал. И вот обед. Садимся, всё чин по чину, аккуратненько, а на столе кусок хлеба и вот эта водичка. Нет, было серьёзно. Конечно, в Ленинграде всё же было труднее. К счастью, так было недолго, и потом нам хлеб прибавили. Но трудности были. Все мы почувствовали всё это.
В 1942 году меня перевели на линкор «Октябрьская революция» на должность командира дивизиона движения в звании капитана третьего ранга. Это был такой же корабль, как и «Марат». Всего было построено 4 однотипных линкора. «Марат» и «Октябрьская революция» находились на Балтике, а два других - на Чёрном море.
«Октябрьская революция» стояла на Неве в центре Ленинграда в районе Горного института. Артиллерия линкора вела огонь по своим направлениям. Немцы вели ответный огонь, поэтому приходилось менять места стоянки, но отходили недалеко. В районе километра от Горного института. Не больше. Но попадания всё же случались. Расскажу всего один эпизод, касающийся непосредственно меня. Попал снаряд. Прошёл все лёгкие переборки, но не разорвался, а остался лежать в трюме. Надо было его вытащить. А раз это в трюме, значит, отвечают механики. И вот я выбрал самого малогабаритного матросика и полез с ним вместе. Полез сам, потому что совесть не позволяла послать другого человека. Так мы вдвоём на руках и вытащили его. Положили на стенку. Приехали сапёры и забрали его. Это сейчас кажется а-я-яй, а тогда было в порядке вещей. Вот был случай ещё до моего прихода на «Октябрьскую революцию». Во время обстрела возникла опасность взрыва морской мины, находившейся на палубе корабля. Двое матросов из команды борьбы за живучесть схватили её и выбросили за борт. После боя их спрашивают: «Как вы это сделали? Ну-ка, попробуйте поднять». Так они от пола не могли приподнять. Эти матросы навечно записаны в состав экипажа. К сожалению, они потом погибли в другом бою. Таких случаев было много и на «Марате». Всё это будни войны. А когда в машинное отделение попадёт снаряд, повредит паровой трубопровод. Сразу пар. Он очень горячий. Ничего не видно, а надо идти ликвидировать повреждение. И людей посылаешь, и сам идёшь туда. Потому что это надо. Потому что это война. На корабле, конечно, пули не свистят, но есть другие, боевые «прелести».
Примерно в октябре, ближе к ноябрю 1942 года, меня с группой матросов, в количестве 23 человек, направили на «Невский пятачок». Мы должны были навести переправу с одного берега Невы на другой. Пробыли мы там около месяца, но ничего сделать не смогли. Потому что, во-первых, не было материала. Каждую доску надо было тащить откуда-то... Ни одного плавсредства, ни одного хорошего бревна. Ночью притащишь, а днём к нему не подступиться. Немец бьёт прямой наводкой. Всё разбомбит. В общем, короче говоря, полковник, командир полка пригласил меня и говорит: «Моряки, спасибо вам. Уходите. Потому что явно переправу вы тут никакую не наведёте. А немцы, видя вас, нам ни одного дня покоя не дают». А мы все были одеты во флотские бушлаты, шинели, и немцы с того берега нас хорошо видели. За это время мы потеряли двоих человек. Тогда нам было не понятно, зачем даются невыполнимые приказы, но уже потом выяснилось, что задачей было отвлечение немцев, чтобы они не могли перебросить части с нашего фронта под Москву (возможно, эпизод относится к осени 1941 года). Поэтому, когда мы вернулись и я доложил, что задание не выполнено, то никаких претензий не было. Потому что все понимали, не потому мы не выполнили, что там гуляли или сачковали.
Путяева Анна Гавриловна
22 июня мы собирались сделать вечер, посвящённый окончанию техникума. Утром пошли закупать продукты, там всё, чтобы нам встретиться. Я жила в общежитии и прибежала на Мальцевский рынок, ныне Некрасовский. Иду с сумкой, смотрю и думаю, что же это такое? Возле репродуктора народу, народу. И я туда побежала. Слышу, объявили войну. Так что и вечер наш боком. Приглашённые ребята из училища связи побежали в училище, на этом всё кончилось.
Я пошла работать палатной сестрой в туберкулёзную больницу там же, где училась и жила в общежитии. Помню, пришла первый раз на дежурство и думаю, как же я буду делать уколы? Ведь раньше не делала. Во время обучения мы их делали в подушку. Но ничего, первый раз только боялась, а потом пошло как по маслу. Как будто всю жизнь это делала. Получалось хорошо и легко. Я работала на хирургическом отделении, но раненых у нас не было. Это была гражданская туберкулёзная больница.
Вечерами, во время воздушных налётов, мы дежурили на чердаках. Гасили зажигательные бомбы. Помню, первая тяжёлая бомба упала на Греческий проспект. Там, где Мальцевский рынок. Как раз самолёт летел через наш институт. У нас там всё тряслось, колыхалось. На чердак к нам летели «зажигалки», но у нас там был песок, и мы их гасили. В тот раз за то, что мы погасили много «зажигалок», нам, как премию, дали по килограмму свинины. Это было, кажется, ещё до начала блокады.
Потом я перешла из этой больницы в госпиталь на Суворовском проспекте, д. 65. Там тоже работала на туберкулёзном отделении, оно стояло отдельно во дворе. Но и оттуда я ушла, когда начался голод. Чувствовала себя ослабевшей и боялась заразиться. Поступила работать в поликлинику № 5 на 2-й Советской улице. Медсёстры получали самый маленький хлебный паёк служащих - 125 грамм. Но всё равно работали. Ходили на дом делать уколы, а когда стало не хватать врачей, то ходили на вызовы. Но часто врачу там делать было уже нечего. Приходишь, двери нараспашку. В комнатах лежат вповалку. Все мёртвые. Оставалось только сообщить. Приезжала машина и забирала их.
От поликлиники мы работали на молочном заводе № 2, который находится на Полтавской улице. Мы там делали проверки, проводили обследования. Санитарные условия, как, что и чего. Когда туда приходишь, дают кусочек сыра. Не настоящего, а какая-то «дуранда» (остатки семян масличных культур после отжима), что ли. В общем, какая-то «чума». От этого завода нам давали соевое молоко, но даже в блокаду я пить его не могла. Меня тошнило. Несмотря на голод, не могла никакую «дуранду», ничего такого не могла есть.
Своей комнаты у меня не было, и я жила у знакомых. Кажется, в декабре 1943 года прихожу с работы, а у дверей стоит военный. Оказывается, меня забирают в армию. Он буквально дал мне время только переодеться, и меня отправили.
Располагались мы в какой-то школе на улице Салтыкова-Щедрина. Сперва нам велели привести себя в порядок, то есть сделать короткую стрижку. Потом одели по форме, выдали шинели и всё, что положено. Женское бельё не полагалось. Носили своё, какое взяли из дома. Потом уже летом мне дали командировку в Ленинград, где я заказала у сапожника себе сапожки. Девушкам разрешался небольшой каблучок, сантиметра четыре. Мы носили юбку, такой как бы сюртучок и беретик.
Спустя несколько дней меня привезли на аэродром и на самолёте через Финский залив - на Ораниенбаумский плацдарм в Большую Ижору.
Поделиться книгой: