Киллер для Айболита

— Ну что, братан, давай знакомиться, — сказал он, когда мы вошли в дом, — Меня зовут Эдик Кашей.

Усмехнувшись, я подумал, что очень удивился бы, зовись он по-другому. И смерть свою Эдик наверняка найдет на конце иглы. Только не швейной, а героиновой. Но озвучивать эти мысли я не стал. Вместо этого протянул руку и представился:

— Саша.

— А погремуха у тебя вроде Айболит? — прищурился Кащей, втискивая мне в руку узкую влажную кисть. — Так тебя, кажется, Стриж на вокзале назвал?

— Так, — кивнул я. — Но лучше зови меня Сашей. Я не блатной, и клички мне ни к чему.

— Погремуху просто так не прилепят, — наставительно сказал он, подмигивая. — Ладно, разберемся, что ты за фрукт по жизни. Пошли, покажу твою комнату.

— Кащей, ты поосторожней с этим малым, — счел нужным вмешаться Стриж, видя, как беспечно Эдик относится к функциям моего стража, — Ты б его запер, в натуре, не то слиняет, ищи потом.

— Отсюда не слиняет, — откликнулся Эдик, поднимаясь вслед за мной на второй этаж. — Вот твоя нора, здесь и устраивайся, — Он толкнул двери комнаты.

Я шагнул вперед, изучая свое новое жилище. Вполне прилично, ничуть не хуже, чем в отеле. Кровать была широкой и удобной на вид, обои не раздражали глаза, а все остальное меня мало занимало.

— Сойдет, — ответил я Кащею, закуривая. — А душ здесь где?

— Вон, за ширмой. — указал он. — Поесть тебе принесут, не переживай. Если просьбы какие имеются, то говори лучше сразу, прислуга по-русски ни бум-бум. Япошки, что с них взять, — презрительно скривился он.

— Как же вы с ними общаетесь? — удивился я.

— На пальцах, как еще, — пояснил он, растопыривая пятерню.

— Понятно, — усмехнулся я, представив, как Эдик с помощью своих распальцовок заказывает меню на завтра.

— Ладно, перекуси и ложись отдыхать, — сказал он, направляясь к выходу, — Завтра утром ты понадобишься свежим и выспавшимся.

— Это зачем? — осведомился я. В душе закопошилось нехорошее предчувствие, что меня прямо завтра повезут на ликвидацию Зимы.

— Будем обсуждать план действий, — важно ответил он, отворяя дверь. — Поэтому утром будь готов.

— Всегда готов, — устало ответил я. Потом сунул в рот сигарету и, не раздеваясь, упал на кровать.

Настроение после общения с Эдиком испортилось вконец. Я как-то без должной серьезности относился к возможности поиграть в киллера. Пусть не по своей воле, а по воле Киная, но тем не менее… И лишь сейчас, глядя в мутные глаза Эдика, чьи широкие зрачки плавали в глубоком омуте наркотического дурмана, я отчетливо понял: осваивать новую профессию придется… С одной стороны, убивать Зиму я по-прежнему не собирался. Но с другой стороны, куда ж я денусь, если в руки мне сунут винтовку с оптическим прицелом, а к виску приставят пистолет? Стриж, тот даже рад будет погреть ствол у моего виска, злорадно норовя при этом как бы случайно нажать на спуск. Знаю я его, обормота.

Темно-серый столбик сигаретного пепла упал на джемпер и скатился вниз, рассыпаясь по дороге в тучку мельчайших пылинок. А что, если подойти к делу с другого конца? Сделать так, что я-то буду готов стрелять в кого угодно и когда угодно, а вот мишень… А мишень в это время перестанет быть мишенью, исчезнув из поля зрения стрелка, спрячется, испарится! В результате все остаются довольны: и мне не надо будет никого убивать, и претензий каких-либо Кинай предъявить не сможет. «Да, — подумал я, подходя к окну и вглядываясь в ночную темень, — прав, ох, как прав был добрый дедушка Сталин: нет человека — нет проблемы. Нет Зимы — нет головной боли для меня». Но как заставить его лечь на дно? Хотя бы на две-три недели. Там-то у меня закончится виза и, попавшись ненароком на глаза первому встречному полицейскому, я смогу покинуть Японию со скоростью, развиваемой «А-310» в полете. «Как-как, — передразнил я сам себя, распахивая окно, — Очень просто. Думаю, достаточно будет предупредить Зиму, что покушение на Киная провалено и его ожидает теперь та же участь, какую он готовил своему противнику». У меня не было сомнений, что Зима после такого сообщения не станет браво дефилировать по улицам Хокадате. По крайней мере, он насторожится и постарается не появляться в местах, где можно нарваться на пулю.

Сырой ветер, ворвавшийся в окно, принес с собой ворох тяжелых неуклюжих снежинок и запах близкого моря. Презрев свою извечную нелюбовь к холоду и сырости, я отважно высунулся наружу, напряженно вглядываясь в обступившую меня мглу и ломая голову над тем, кому же суждено стать добрым самаритянином, спасшим Зиму от расправы? По всему выходило, что, кроме меня, некому взвалить на себя эту ношу. Кряхтя и ежась, я выбрался на улицу, цепляясь пальцами за подоконник и пытаясь нащупать ногами хоть какую-нибудь опору в стене. Но отлично отделанная стена была идеально гладкой, и носки моих ботинок лишь скользили по ней, словно по льду. Чертыхнувшись, я разжал пальцы и, затаив дыхание, полетел вниз. Когда-то меня учили группироваться при падении. Да не просто учили — доводили это умение до совершенства, до автоматической четкости движений. Но то ли слишком много воды с тех пор утекло, то ли я неверно сориентировался в темноте, прикидывая расстояние до земли, но мягкой посадки не получилось. Нет, руки-ноги остались целы, но поясницу вдруг пронзила резкая опоясывающая боль, отдающая в правое бедро. Охая и ругаясь вполголоса, я двинулся к небольшой оградке, отделяющей дом от проходящей рядом дороги. Недобрым словом помянув глупое желание спасать кого-то от пули, наверняка давно заслуженной, я перелез через хрустнувшую подо мной оградку и поковылял к трассе.

Зеленые огни заправочной станции, мигающие неподалеку, были моей целью. Еще вчера, в теплом Киото, благоухающем распустившейся сакурой, я успел вытрясти из Стрижа кое-какую информацию о Зиме, а потому знал, что в Хокадате москвичам принадлежит ряд развлекательных заведений. А основной резиденцией Зимы здесь считается ресторан отеля «Мисумо», где он и обретается со своей братвой. Именно туда я и собирался позвонить, чтобы сделать Зиме предупреждение, не внять которому было бы равносильно гибели. Моей, разумеется, а не Зимы, потому что стрелять в него я все равно не смогу. А вот Стриж в меня, думаю, сможет и не испытает при этом особых угрызений совести. Мрачный образ Стрижа с дымящимся пистолетом в руках заставил меня ускорить шаг.

Заправщик, вышедший навстречу из своей будки, с недоумением уставился на заснеженное чудовище, тянущее к нему руки и жалобно бормочущее что-то на незнакомом языке. Оглядев меня с головы до ног, он гортанно вскрикнул и опрометью бросился обратно в будку.

— Стой! — произнес я, пытаясь отряхнуться и хоть немного придать себе человеческий вид, — Эй, дружище, куда ты?

Японец вновь возник на пороге, возбужденно бормоча и держа в руках небольшой чемоданчик с зеленым, как огни заправки, крестом на боку. Подскочив, он бережно обхватил меня и потащил внутрь помещения, принимая, видимо, за жертву автокатастрофы. А может, за жертву кораблекрушения, выброшенную разыгравшимся штормом на берег, потому что к тому времени я уже промок до нитки.

— Постой-ка, — попросил я заправщика, видя, что он с большим воодушевлением отнесся к возможности оказать медицинскую помощь и норовит засунуть мне в рот какую-то резиновую трубку, — Уйди, ради Христа, Гиппократ бензиновый! — гаркнул я, когда трубка уже почти достигла моей гортани. Японец вздрогнул и отскочил назад, опасливо глядя на меня, — Телефон! Мне нужен телефон!! — принялся объяснять я, размахивая руками, — И не вздумай даже близко подходить ко мне со своим дурацким чемоданчиком, понял?

Японец, сразу потеряв ко мне всякий интерес, указал в угол комнаты, где висел телефон, и принялся убирать обратно в чемодан резиновую трубку, лелея, видимо, в душе надежду применить ее на ком-нибудь другом.

— Не переживай, дружище, — приободрил его я, роясь в телефонном справочнике. — Хватит еще на твой век пострадавших… Так, отель «Мисумо»… Алло! — заорал я в трубку, заслышав на том конце провода приятный девичий голосок. — Барышня, вы по-английски спик?

— Спик, — хмыкнув, ответили мне — По-русски, кстати, тоже. Отель «Мисумо», чем можем быть вам полезны?

— Надо же, — удивился я, — японка, и так шпарит по-русски.

— Милый, ты что, с Луны свалился? — сфамильярничала «барышня». — Я — русская, как ты. В отеле вся обслуга подобрана из наших.

— Вот оно что, — протянул я. — А зачем?

— Точно, с Луны, — поставила она окончательный диагноз. — Нам платить можно меньше, чем японцам, усек? И хозяину выгодно, и нам, потому что дома таких денег не заработать. Какие проблемы? — перешла она на деловой тон.

— Мне б с Зимой переговорить, — скромно попросил я, глядя себе под ноги. Там натекла уже изрядная лужа талой воды, струящейся с моей одежды.

— С кем? — переспросила девушка, жалея уже, видимо, о своей фамильярности, допущенной в разговоре со мной, — Извините, а почему бы вам не перезвонить ему на мобильный?

— Потому что, милая моя, — усмехнулся я, — у меня нет на это времени. Да и особого желания тоже. Так что слушай и запоминай, что ты должна будешь ему передать. Готова?

— Да, — пискнула она, — готова.

— Во-первых, скажи, что шутка, которую он хотел отмочить с Кинаем, не прошла. А во-вторых, сообщи ему, пожалуйста, что теперь Кинай сам хочет пошутить с ним подобным образом. Запомнила?

— Ага, — ответила она и робко поинтересовалась: — А кто это говорит?

— Доброжелатель, — ответил я голосом отца Гамлета, вылезшего из-под могильной плиты побродить по весенней распутице и решившего между делом звякнуть в отель «Мисумо».

— Ясно, — прошептала девушка. Перспектива быть замешанной в дела Зимы ей явно не улыбалась.

— Вот и ладненько, — сказал я и положил трубку.

Японец-заправщик суетился на улице возле микроавтобуса, умудряясь одновременно заливать в бак бензин и проверять давление в шинах. Махнув ему на прощание, я вялой трусцой двинулся обратно к дому, размышляя, что бы соврать в свое оправдание, если мое отсутствие будет замечено. Представив, какой переполох может из-за этого подняться, я поморщился. Вряд ли удастся отделаться обычными отговорками вроде «вышел подышать свежим воздухом». Так ничего и не придумав, я снова перебрался через хрупкую изгородь, развалив ее в этот раз в другом месте, и принялся плутать под стенами дома, отыскивая свое окно. Сначала я попытался сориентироваться по своим следам, оставленным ранее, но вскоре забросил эту затею. Снег валил теперь сплошной стеной, на глазах выравнивая окружающий пейзаж и закрашивая его в молочно-белый цвет. Черт, подумал я, задирая голову и разглядывая окна на втором этаже. Какое же из них мое? Вообще-то мое должно быть приоткрыто, но различить в снежном вихре такие тонкости было сложно.

Рядом кто-то звонко чихнул. Подскочив на месте, я нервно огляделся, но вокруг никого не было видно. Послышалось, решил я, подходя к стене и выискивая, за что бы уцепиться. Входить в дом через дверь мне по-прежнему не хотелось. Вдруг его обитатели, устав от разных бандитских дел, спят уже мертвым сном, а я их разбужу своим стуком? Нет, врожденная вежливость не позволяла мне поступить так и настойчиво призвала штурмовать скользкую стену, рискуя при этом свалиться и сломать себе шею.

В шаге от меня опять кто-то чихнул. Причем чихал он теперь часто, какими-то пулеметными очередями, и явно не один. Да их тут штук десять, не меньше, определил я, различив у своих ног мелькание миниатюрных теней. Одна из них, метнувшись вперед, прокусила мне штанину и отскочила назад, злобно рыча.

— Мать твою! — вскрикнул я, в ужасе карабкаясь на стену, — Что за страна, прости Господи! Развели тут каких-то сторожевых крыс, научили их гавкать, и теперь нормальным людям прохода нет! Пошла прочь, проклятущая!

Отчаянно дергая ногой, я с трудом стряхнул малюсенькую собачонку, повисшую, словно пиявка, на моих джинсах, и деловито принялся карабкаться вверх, не замечая больше со страху ни гладкости стены, ни холодного ветра, скрючивающего пальцы. Откровенно говоря, терпеть не могу, когда меня кусают за ноги. Отыскав свое окно, я нырнул внутрь, сорвал с себя мокрую одежду и, стуча зубами, забрался под горячий душ. Минуту спустя послышался шум шагов, и в комнату кто-то вошел.

— Эй, братан, ты на месте? — послышался голос Кащея. Судя по распиравшей его энергии, Эдик успел уже забить в свой костлявый нос очередную порцию белого порошка.

— Куда ж я денусь? — проворчал я в ответ, ежась под тугими струями воды, — Что-нибудь случилось?

— Да собаки во дворе нервничают, — сообщил он. — Ты хоть выйди, покажись, что ли, а то говорим как-то не по-людски.

Ага, смекнул я, видимо, Стриж уже провел работу с местной братвой, расписав меня самыми черными красками, и теперь Эдик хочет удостовериться, что в душевой действительно я. Отодвинув стеклянную ширму, я появился перед Кащеем, растираясь полотенцем и недовольно ворча:

— Подумаешь, собаки разгавкались, велика беда. Я-то здесь при чем? Может, прошел кто мимо, вот они и завелись.

— Да нет, брат, просто так они не заводятся, — покачал головой Кащей, глядя на меня блестящими пустыми глазами, — Эти мопсы на япошек почему-то не лают, только на русских. Вот твари, представляешь? Маленькие, а злющие! Меняя одна за палец на днях тяпнула, так я…

— Надо же, — вклинился я, надеясь прервать поток его красноречия и выпроводить вон. Кашей мне сильно мешал. Дело в том, что по логике вещей, вытеревшись, я должен был одеться; но выставлять напоказ свою мокрую одежду мне страх как не хотелось. У Эдика неизбежно появятся ненужные вопросы, а ответить на них убедительно я не смогу. — И дальше что?

— Как что? — удивился он. — До крови чуть не прокусила, поганка, вот! — Эдик поднес к моему лицу палец с массивной печаткой, на которой запечатлелись следы собачьих зубов. — Но не на того, подлая, нарвалась, — захихикал Кащей, сам, видимо, удивляясь своей везучести и предлагая мне разделить с ним восторг по этому поводу. — Зубы едва об «болт» не обломала, прикинь?

— Прикинул. — без тени улыбки ответил я, ненавязчиво подталкивая его к выходу, — Я здесь при чем?

— Ты? — удивился он, — Нет, ты здесь точно не при делах… Говорю же, это собака меня…

— Укусила за палец, — докончил я фразу, выпроваживая Кащея в коридор и думая, что на месте собаки непременно откусил бы Эдику его длинный язык, — Извини, дружище, но я хочу спать. Сам ведь говорил, что завтра на утреннем совещании мне надо быть отдохнувшим.

— Я? — продолжал удивляться Эдик. — Говорил? — Судя по всему, сейчас он усиленно рылся в своем припорошенном кокаином мозгу в поисках нужных воспоминаний. — Ну да, было что-то такое, — неуверенно добавил он, не помня уже, зачем и приходил-то ко мне, — Ладно, отдыхай, раз устал.

— Угу, — откликнулся я, закрывая за ним дверь и надеясь, что больше сегодня никому не придет в голову беспокоить меня своими визитами.

Отжав и развесив сушиться одежду, я залез под одеяло, сладко потянулся и закрыл глаза. «Дело в шляпе, Махницкий, — сказал я сам себе. — Город Хокадате может спать спокойно, потому что наметившаяся было разборка русской мафии с моим участием только что героически предотвращена. Моими же, должен заметить, усилиями». Похвалив себя за проявленное человеколюбие, я повернулся на бок и крепко уснул.

Глава 7

НЕ ТЕРЯТЬ ЛИЦО

Наверное, во сне я здорово ворочался, потому что под утро одеяло сползло на пол, заставив меня скрючиться в позе эмбриона: в комнате было прохладно. Пробормотав несколько нелестных эпитетов в адрес хозяев, экономящих на отоплении дома, я открыл глаза и понял, отчего вертелся во сне. В кресле напротив сидел нога на ногу Стриж и глядел на меня тяжелым немигающим взглядом. Под таким-то взглядом не то что завертишься — под землю провалиться можно, столько в нем было дружелюбия.

— Проснулся? — сурово спросил Стриж голосом человека, страдающего с похмелья. Видимо, вчера не только Эдик Кащей отдавал дань любимому зелью, рассудил я, свешивая ноги с кровати.

— Надеюсь, что нет, — пробормотал я, отыскивая взглядом сигаретную пачку. — Вот было бы здорово, Стриж, если б ты оказался сном! Просто дурным сном!

— Почему это сразу дурным? — обиделся он.

— На хороший ты, уж извини, никак не тянешь. Да и актерские данные у тебя ни к черту. Твой предел — роли второго плана в третьесортных ночных кошмарах, — вынес я свой вердикт. — Туда и отправляйся. — посоветовал я вполголоса, щелкая зажигалкой.

— Что?! — возмутился Стриж, подходя к зеркалу и внимательно изучая свое отражение, — Второго плана… В третьесортных кошмарах… — забормотал он, поглаживая начинающий желтеть фонарь под глазом, — Много ты в этом понимаешь! Подумаешь, специалист по снам нашелся! Ты мне зубы не заговаривай! Отвечай, куда дел мою сумку?

— Сумку? — Я вытаращил глаза, всем своим видом выражая негодование по поводу столь нелепого вопроса. — Куда Я дел ТВОЮ сумку, ты так, кажется, сказал?

— Да, черт возьми, — раздраженно рявкнул Стриж, обдав меня густой волной перегара. — Если мне не изменяет память, именно ты вчера нес ее!

— Было дело, — признал я этот печальный факт своей биографии.

— И куда же она делась? — осведомился он, подходя ближе.

— А в джипе не смотрел? — заботливо спросил я, делая шаг назад. Проклятый Стриж, словно Змей Горыныч, задался, видимо, целью испепелить меня своим перегаром.

— Смотрел, — буркнул он, не сводя с меня глаз, — Нет там. А ты точно ее в джип положил?

— Конечно, дружище. — нагло соврал я, честно глядя ему в глаза. Ну не рассказывать же было, в самом деле, что на полпути к джипу мне подвернулся автокар, перевозящий чей-то багаж? Сумка Стрижа так хорошо смотрелась среди этой горы чемоданов и тюков, что я не смог удержаться от искушения. Поэтому, сильно сомневаясь, что правда может понравиться Стрижу, я предпочел солгать.

— Странно. — пробормотал Стриж. — Куда ж она делась?

— Да брось расстраиваться, — утешил его я, — Купим тебе новые тряпки. Заодно и меня приодеть не помешает, верно?

Стриж шумно засопел и выдавил из себя:

— Поглядим. Ты давай одевайся, толчешься тут на одном месте, как… Давай, давай, пацаны внизу уже собрались.

Торопливо натянув на себя непросохшую толком, одежду, я, вздрагивая от озноба и непрерывных понуканий Стрижа, обозленного потерей доверенной мне сумки, спустился вниз. Об утреннем чае я даже заикаться не стал, заранее зная, что услышу в ответ на свою скромную просьбу. «Вообще. — подумал я, входя в гостиную, расположенную на первом этаже, — у Стрижа стало дурной привычкой являться ко мне по утрам, ломая весь ритуал пробуждения, выработанный годами. С этим надо что-то делать», — решил я, оглядывая собравшихся. Кроме Эдика Кащея, с благодушным видом покуривающего возле огромного, во всю стену камина, за столом в центре комнаты сидели еще двое. Одного из них я видел вчера на вокзале среди встречающих; второго, постарше, наблюдал впервые. Крепко сбитый, с густым ежиком седых волос, блестящих на круглом черепе, словно иней; он что-то говорил собравшимся, когда я вошел. Увидев меня, седой замолчал и выжидательно уставился на Стрижа.

— Вот, привел. — сообщил Стриж, тоже устраиваясь за столом и косясь на запотевшую бутылку водки. — Не маячь перед глазами, Айболит, — приказал он, со вздохом придвигая бутылку к себе. — Палыч, поддержишь компанию?

Седой отрицательно покачал головой и сказал мне:

— Ты и впрямь присаживайся лучше, браток, в ногах правды нет. Выпьешь с нами?

— Нет, спасибо, — ответил я, окидывая взглядом богато сервированный стол. — Мне бы чайку покрепче, а больше ничего не надо.

— Он не пьет с ворами, — тут же наябедничал Стриж, опрокидывая рюмку водки и наливая другую. — Принципиальный. Уф, — выдохнул он. — Раньше, по-моему, «Абсолют» лучше был, а, Палыч?

— И правильно делает, что не пьет, — оборвал его седой. — Стрелку не с руки пьянствовать. Да и не затем его сюда привезли, верно, Саша?

То, что седой обратился ко мне по имени, не упоминая опостылевшую кличку, заставило меня взглянуть на него с симпатией.

— Точно, — улыбнулся я. — Так как насчет чаю?

— Сейчас принесут.

Седой коротко приказал что-то — и неслышно появившаяся в комнате пожилая японка кивнула, вскоре на столе появился умело заваренный чай. Нацедив себе полную чашку из заварного чайника и ощутив его терпкую горечь и аромат, я с удовольствием закурил и повернулся к седому, ожидая новых расспросов. И не ошибся.

— Слушай, а почему именно тебя прислал Кинай для казни? Что-то раньше мне не приходилось слышать о тебе.

— Стриж порекомендовал, — кивнул я в сторону земляка.

— Значит, в случае провала операции весь спрос будет с него? — как бы ненароком задал вопрос седой, катая по столу зернышко риса.

— Нет, ну вы что, совсем охренели?! — возмутился Стриж. — Да я тоже ведь попал сюда не по своей воле! Калач сказал, чтоб я помог Кинаю кое в чем, а потом Кинай сел мне на шею и отправил на Хоккайдо вместе с этим вот. — Он ткнул в мою сторону, — Так что извини, Палыч, но я тут ни за что не отвечаю. Мое дело было доставить вам стрелка — я доставил. Теперь весь спрос с него, — ухмыльнулся Стриж, успокаиваясь.

— Странно. — Седой или, как Стриж называл его, Палыч, умел улыбаться одними глазами. Подмигнув мне, он продолжил: — А Кинай сообщил, что ты вроде как в напарниках у пацана числишься. Или врет Кинай? — Последние слова седой произнес с неприкрытой угрозой.

Стриж поперхнулся водкой и закашлялся.

— Ну, — протянул он, багровея лицом, — в общем, нет, конечно. То есть да, в плане, что мы с ним, — он бросил в мою сторону неприязненный взгляд, — напарники.

Произнеся последнее слово. Стриж скорчил такую рожу, будто сам факт работы в паре со мной покрывал его несмываемым позором.

— Так-то лучше. — удовлетворенно произнес Палыч, откидываясь назад. — С этим вопросом мы разобрались. Теперь о деле. Первое. Москвичи опять наехали на нас. Не здесь, правда, а в России, но тем не менее… Вчера расстреляли машину Вити Оспы. — Седой сделал паузу, внимательно изучая реакцию остальных.

На меня, само собой, это сообщение не произвело ровным счетом никакого впечатления. Ни Оспу, ни Холеру, ни прочих авторитетов с бациллообразными кличками я не знал, и знать не желал. В отличие от меня, Стриж заволновался.