Помоги проекту - поделись книгой:
Челюсти Испала отказывались разжиматься. Он не мог произнести ни слова. Его сковал такой же страх, как тот, что он ощутил в Гебусалиме много лет назад. Его сердце билось столь бешено, что, казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Испал подумал, что может умереть от ужаса.
Протянув руку, старик коснулся его рукава.
– Не бойтесь, – сказал он мягко. – Я не желаю вам вреда. Мое предложение – настоящее. Прошу, присядьте.
Испал позволил отвести себя обратно к стулу. Когда Мейрос сел рядом с ним, Лёвен Граав и Викаш Нурадин слегка отодвинулись назад. Мейрос бегло говорил на лакхском языке – впрочем, для человека, прожившего так долго и сделавшего так много, это было неудивительно. И он явно слышал их предыдущий разговор. «Он же маг, – объяснил Испал сам себе. – Разумеется, он нас слышал».
– Как?.. Почему?..
Мейрос понял его вопрос.
– Моего сына убили – убили свет моей жизни. А я – старик. Я очень, очень стар. У нас, магов, дети рождаются редко – быть может, это наказание за то, что мы взяли на себя роль Бога на Урте… Однако, прежде чем умереть, я должен передать столь многое – то, что отец может доверить лишь собственному ребенку, в чьих жилах течет его кровь. Потому мне нужна жена, плодовитая жена. Меня не волнует, лакхийкой она будет, рондийкой, римонкой или дочерью какого-нибудь дикого кочевника. Мне важно лишь, чтобы она была плодовитой.
У Испала голова шла кругом.
– Моя жена всегда рожает больше одного ребенка, повелитель, – произнес он хрипло.
Мейрос серьезно кивнул:
– Мне понадобятся записи – доказательства, документы. Если их возможно получить в этих краях.
Викаш Нурадин поднял палец вверх:
– В этом я могу вас заверить. Такие записи существуют, в архивах принца, и я могу вас туда провести. Но заверяю вас, что Испал говорит правду.
Мейрос кивнул.
– Я слышу в его словах правду, – сказал он. Свет в его амулете замерцал, и у Испала внезапно пересохло во рту. Старый маг наклонился вперед, пристально глядя на него. – Опишите мне ее, Испал Анкешаран. Но не так, как отец описал бы дочь. Меня не волнуют внешность или добродетели. Мне нужно знать ее характер. Опишите ее так, как описали бы купца, с которым хотите заключить сделку.
Испал моргнул.
– Она хорошая девушка, повелитель: честная, однако ее честность не слепая. Она умеет договариваться и знает, когда сказать «нет». Она не хихикает и не болтает без умолку, как большинство девушек в ее возрасте. Она ответственная, и ей можно доверить деньги и детей. Мне повезло с детьми.
– Все именно так, как говорит Испал, повелитель, – вставил Викаш с энтузиазмом. – Она считается хорошей партией для любого молодого мужчины в Аруна-Нагаре. И пускай вы говорите, что вас это не волнует, повелитель, у нее очень милое личико.
Испал благодарно ему улыбнулся.
– Однако я по-прежнему не понимаю, повелитель, – осмелился сказать он Мейросу. – Вы прожили целые века. Разве у вас не столько времени, сколько вам захочется?
Мейрос вздохнул:
– Если бы, мастер Анкешаран.
Испал ждал продолжения, однако Мейрос молчал.
– Любой из моих детей унаследует богатство и власть, – заговорил маг наконец. – В их жилах будет течь Кровь, Кровь Мага, одного из Вознесшихся. Я – человек мира, Испал Анкешаран, пускай вы и могли слышать обратное. Если ваши слова правдивы и вы позволите мне взять ее в жены, я буду обращаться с вашей дочерью хорошо. И выполню свои обещания.
«Слыханное ли дело? – подумал Испал. – Я, Испал Анкешаран, сын лавочника, пью арак с самым ненавистным человеком на свете: с Антонином Мейросом, чье имя вселяет страх и отвращение в сердца всех, от мала до велика. С человеком, который соединил два континента, разделенные непроходимыми морями, величайшим мостом из когда-либо созданных, позволив рондийским завоевателям пройти по нему. Чудотворец, миф во плоти – и он здесь, просит руки моей дочери! – Это было подобно сказанию из священных текстов о королях демонов, соблазняющих доброго человека. Руки Испала тряслись. – Тише, сердце, не вырвись из моей груди!»
– Предположим, что записи подтвердят ваши слова, – сказал Мейрос. – Мы договорились? Я могу жениться на вашей дочери?
Шатаясь, Испал брел домой. Его голова кружилась так, что ему все время приходилось садиться. А вот Викаш Нурадин пребывал в гораздо большем восторге.
Спотыкаясь, Испал вошел в маленький, счастливый домик, собираясь разрушить царившее в нем счастье. Он услышал, как его жена, готовя, поет вместе с младшими детьми. Джай и Рамита не вернутся с рынка до вечера. Схватившись за дверь, Испал хрипло поблагодарил Викаша и махнул ему на прощание. Полный энергии, Викаш ринулся прочь. А вот Испал чувствовал себя совершенно измотанным, словно вновь пересек пустыню почти без еды и воды, глядя, как его люди умирают. Однако именно это воспоминание наконец придало ему сил.
Глубоко вздохнув, он позвал жену.
5. Почтительная дочь
Лакх
К югу от пустынь лежит обширный, густонаселенный край. Его жители называют себя лакхийцами – имя, происходящее от слова «лак», которое ныне означает в их языке «сто тысяч», однако раньше значило просто «много». Они – Те, Кого Много… И воистину это является правдой! В этом краю вы увидите все: добродетель и порок, любовь и ненависть, благочестие и деспотизм. Вы увидите как богатство и блеск, так и самую ужасающую нищету. Яркие ощущения, которые вы испытаете там, останутся с вами навсегда.
Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия
Рами 1381 (сентинон 927 на Юросе)
10 месяцев до Лунного Прилива
На левом запястье у Рамиты Анкешаран был браслет из красной нити с вплетенными в него шипастыми семенами бычьего ореха – подарок Казима Макани в честь их помолвки. Тихо напевая, она жарила арахис на продажу. От солнца ее темную кожу и волнистые черные волосы защищал бледно-желтый платок-дупатта, достаточно тонкий для того, чтобы видеть сквозь него, что, однако, не мешало ему скрывать лицо девушки. Ее шаровары и блуза тоже были желтыми, хотя их осыпал пепел от костра. Ее ладони уже взялись мозолями от долгих лет ручного труда, а босые подошвы стали твердыми как камень. Рост девушки был меньше пяти футов – не низкий и не высокий по местным меркам. Напевая песню о любви, она думала о Казиме.
Стоя у прилавка, брат Рамиты Джай продавал их товар: травы, специи и жареные орехи, паан[3] и пирожки с семенами, которые мать испекла утром. Доход от торговли отца был непостоянным, потому именно продажа товаров на рынке позволяла им зарабатывать на повседневную жизнь. Их окружали тысячи человек: покупатели, продавцы, воры, наемные работники, солдаты и даже группка амтехских женщин в накидках-бекирах, так что они не замолкали ни на минуту. Джай тараторил без умолку, торгуясь за каждое зернышко:
– Здравствуйте, сахиб, хотите взглянуть? Смотреть можно совершенно бесплатно!
Продавцы все время переговаривались друг с другом. Рамита в данный момент ругалась с мальчишкой за соседним прилавком, который был недоволен дымом от ее костра; он уже один раз пытался потушить его.
Мимо нее все время проходили знакомые: женщины с детьми на руках; юноши, изображавшие, что ищут работу, хотя взаправду просто бездельничавшие. Все они спрашивали Рамиту, когда она выйдет замуж.
– Скоро! – отвечала она. – Отец пообещал, что начнет заниматься приготовлениями к свадьбе после Ай-Ида. Очень скоро!
Так обещал отец. Ей уже исполнилось шестнадцать, и Рамита сгорала от нетерпения. Казим был таким красивым и внимательным. Он наполнял ее жизнь смыслом. Они все время украдкой целовались, но девушке хотелось большего.
Она воздела глаза к небу, молясь, чтобы время ускорилось, однако вскоре ее внимание привлекло едва заметное движение.
– Эй! – крикнула Рамита на маленькую макаку-резуса, подкравшуюся к углу ее циновки. – Даже не смей!
Она махнула кулаком, тем не менее наглая маленькая тварь, обнажив зубы, схватила пригоршню арахиса и была такова. Молнией промчавшись по рынку, она запрыгнула на плечи к уличному артисту.
– Эй, держи свою мелкую воровку под контролем! – крикнула девушка ему. – Верни сейчас же! – заорала она вновь, увидев, как тот отбирает у мартышки орехи.
Однако артист лишь самодовольно ухмыльнулся и положил их себе в рот.
– Эй, сестренка, еще перцев чили! – позвал ее Джай, не оглядываясь. С ним одновременно говорила целая толпа старух. Подняв мешок, Рамита забросила его на тележку, служившую им прилавком.
– Рамита, – услышала она, и ее сердце подпрыгнуло.
Она увидела опершегося на тележку Казима, державшего в руках биту для игры в каликити. Казим сверкнул зубами, ослепительно-белыми на фоне короткой бородки и усов, придававших ему столь восхитительно-распутный вид.
От одного взгляда на него кожа девушки стала влажной, а в животе у нее все перевернулось.
– Казим.
Его глаза были темными, серо-черными, красивыми, как эбен. Он подбрасывал биту в руке.
– Я иду играть в эту лакхскую игру, которую вы так любите. Можешь одолжить мне своего брата?
Джай с надеждой посмотрел на Рамиту.
– Ну…
– Ты уже закончила готовить, – выпалил Джай. – Теперь тебе остается лишь торговать, пока товар не закончится. Уже почти время обеда. Гурия тебе поможет. – Гурия была сестрой Казима и ее лучшей подругой. –
Казим с надеждой улыбнулся, и Рамита не смогла им отказать.
– Ой, ну хорошо. Идите же, идите! – Хлопнув в ладоши, она посмотрела на лицо любимого. – Идите развлекайтесь. Мужчины со своими непонятными играми.
Впрочем, говоря это, Рамита хохотала.
Казим благодарно коснулся ее руки. От этого потаенного знака близости девушка запылала и взмокла одновременно. Казалось, сам воздух пел. Двое юношей побрели прочь.
– Только посмотри на них, – рассмеялась Гурия. – Мальчишки что, никогда не взрослеют? Даже твой отец любит махать этими дурацкими битами. Кстати, ты видела, как он уходил с Викашем Нурадином?
Гурия была выше Рамиты и более пухленькой. Некоторые мальчишки постарше плохо к ней относились из-за того, что она была чужестранкой, исповедовала амтехскую религию и имела больного отца, однако Казим яростно ее защищал, а дважды с ним не решался связываться никто. На Гурии была накидка-бекира, полностью скрывавшая ее тело.
– Почему мы, женщины амтехской веры, должны носить на себе эти нелепые душные палатки, в то время как вы, омалийки, можете ходить полуголыми, и никто вам ничего не скажет? – пожаловалась она, хотя сегодня ее капюшон был отведен назад, открывая чувственное лицо.
Она быстро обняла Рамиту, и обе обернулись к толпе покупателей. Пора было браться за дело.
Так они провели весь день, отправившись подремать, едва солнце начало припекать особенно сильно, а ряды покупателей поредели, и вернувшись, когда светило стало клониться к горизонту. Пришло время убирать товар, а Казим и Джай все еще не воротились. Беззлобно ругая их, девушки взялись складывать в тележку то, что не успели продать за день, и кухонную утварь. Грязная земля была усыпана мусором, а каждая стена на рынке, у которой ничего не стояло, – мокрой от мочи. Сгущались сумерки. Наступая на жеваный паан, девушки возвращались домой, катя тележку по остывающим улицам. Вокруг носились игравшие в догонялки дети. Мимо них проплелся запряженный в большую телегу старый верблюд; погонщик спал у него на спине. Солдаты выкрикивали им грубые предложения, в ответ на которые Гурия едко огрызалась. Догоравшие факелы наполняли переулки дымом. Рамита мысленно подсчитывала выручку за день: около шестидесяти рупалов – по меньшей мере, в три раза больше, чем обычно. Накануне фестивалей торговля всегда шла хорошо. Отец будет доволен. Возможно, он ушел, чтобы купить у Викаша подарки? Он всегда находил на рынке безделушки, которые их радовали, а торговаться так, как он, не умел никто.
Пробираясь сквозь толпу, они наконец оказались у невысоких ворот, которые вели в маленький дворик, заваленный всяким барахлом. Отец Рамиты был настоящим скопидомом. Над этим хламом возвышалось узкое каменное жилище Анкешаранов. Оно было высотой в три этажа и имело подвал, однако ширина его не превышала десяти футов. С обеих сторон дом был зажат соседними. Дед Испала сначала снял, а затем выкупил его. Их семья постепенно обживала этот дом, пока сама не стала его частью. Они чинили и обновляли свое жилище каждый сезон, упорно трудясь и смешивая собственный пот со строительным раствором. Когда Рамита и Казим поженятся, они займут вторую спальню на верхнем этаже, пока не отстроят еще один этаж для себя. В этом доме они проведут всю свою жизнь, как в ней провели ее дед и отец Рамиты. Пока что она делила вторую спальню с Гурией, а юноши спали на крыше. О собственном уголке не приходилось и мечтать.
Этим вечером дом казался каким-то странным. Обычно мать Рамиты была на кухне с детьми, с аппетитом ужиная и ворча, пока Испал с Разом курили и пили на заднем дворе. Девушки с любопытством переглянулись. Войдя на кухню, Рамита прикрикнула на младших, призывая их к порядку. Гурия, забрав из тележки кухонную утварь, принялась ее мыть. Затем она стала кормить детей, а Рамита, прихватив ведро, отправилась в переулок за водой.
Когда она вернулась, в доме уже восстановилось подобие порядка. Гурии удалось уговорить девочек убраться, а мальчики повторяли слова, выведенные на принесенных ими из школы аспидных досках, – фразы об уважении к родителям из омалийской священной книги.
«Ха! А мои-то родители где? – подумала Рамита. – Уединились наверху? А где Раз? А Джай с Казимом? Что вообще стряслось?» Поднявшись по узкой лестнице, она несмело постучала в дверь родительской спальни.
– Отец? Матушка? Вы там?
Рамите показалось, что она слышит плач матери, и девушка в растерянности схватилась за сердце.
– Матушка? Что происходит?
Дверь распахнулась, и открывший ее Испал обнял дочь своими большими мягкими руками. Рамита посмотрела на него и на мать, рыдавшую на кровати.
– Отец?
Отец крепко прижал ее к себе, а затем отстранил, держа на расстоянии вытянутых рук. В его ласковом взгляде читалась неуверенность, а губы двигались так, словно он мысленно спорил сам с собой. Наконец он заговорил, и от его слов Рамите стало по-настоящему страшно.
– Лучше тебе войти, дочь, – произнес он.
Спустя час Рамита, шатаясь, вышла из спальни родителей и, оказавшись в их с Гурией комнате, рухнула на свою кровать. Заливаясь слезами, она едва не визжала. Эту комнату она должна была разделить с Казимом. Однако теперь они не разделят ее никогда. Гурия кричала на ее отца, пытаясь заставить его изменить свое решение, а соседи, перепуганные шумом, орали на них на всех. Прекратив бесполезные попытки что-то объяснить, Испал просто прижал ее к себе так сильно, что она едва могла дышать.
Почему отец так с ней поступил? Разве она не была хорошей девочкой? Разве Казим не был ей обещан?
Соскользнув с кровати, она упала на колени и стала засыпать богов вопросами. Ее надтреснутый шепот все время прерывался всхлипами. Боги обитают в тишине, всегда говорили их гуру. Так где же они теперь? «А может быть, ты просто эгоистка? – с укором задавала Рамите вопрос какая-то крошечная ее частичка. – Чувствовала бы ты что-то подобное, если бы тебе сказали, что Гурии велели вступить в ужасный брак, чтобы сделать нас всех богатыми? Почтительная дочь должна покорно выходить замуж, чтобы улучшить положение своей семьи».
Но она так мечтала – мечтала о любви на веки вечные. Отец обещал!
Когда Рамита услышала, как Казим и Джай входят в дом, было уже совсем поздно. Она лежала на своем тюфяке, не обращая внимания на тихое похрапывание Гурии и стараясь перестать чувствовать вообще что-либо. Девушка как раз мечтала о том, чтобы у них в комнате оказался кальян с гашишем, который она бы курила до тех пор, пока мир не исчезнет, когда до ее ушей донесся звук задвижки и тихий смех.
Испал ждал их, и вскоре в доме вновь поднялся крик. Когда Казим злился, его нельзя было спутать ни с кем иным; он изливал свою ярость, и его не волновало, слышал ли это кто-нибудь посторонний. Рамита почти видела его пылающие глаза и распахнутый рот. Казим всегда был вспыльчив, но обычно легко отходил. Однако ничего подобного ей раньше слышать не доводилось – он просто обезумел, сыпля проклятиями и швыряясь вещами. Соседские мужчины сбежались посмотреть, что стряслось. Завязалась драка. Девушка видела в окно, как Казима выкинули в переулок и он ринулся прочь, все еще размахивая кулаками. Это было ужасно.
После такого Рамита заснуть уже не смогла. Шли часы, а она, шокированная, так и лежала в неверии. Перед самым рассветом в дверь негромко постучали и в комнату вошел гуру Дэв. Гурия выскользнула наружу, оставив подругу наедине со старым мудрецом, который был ментором и духовным наставником их семьи. Несмотря на весь гнев, который Рамита ощущала, она опустилась на колени у его загрубевших ног и уважительно выслушала его слова. Дэв говорил о жертвенности, о маленьких каплях воды, наполняющих океаны, о бытии частью чего-то большего. Почтительная дочь подчиняется, напоминал он. Гуру говорил о посмертной награде за добрые дела, которая в Раю ждет даже самую простую из девушек. Говорил о трудах ее родителей и их предков, о том, как горды они будут, глядя с небес на нее, обеспечившую будущее своей семье и возвеличившую ее.
– А этот старый феранг – он ведь не сможет прожить долго. Кто знает, как повернется твоя жизнь после этого? Представь, как через несколько коротких лет разлуки ты вернешься богатой вдовой, укутанной в шелка. Представь счастливое воссоединение.
В устах говорившего успокаивающим голосом старика это звучало разумно. Так, словно она действительно могла это сделать и что поступить подобным образом было правильно. Однако затем ей вспомнились полные боли глаза Казима, его окровавленное лицо со следами от кулаков соседей. Она слышала его безумные, полные тоски крики. Девушка задумалась, где он сейчас, одиноко бродящий в холодной тьме с мыслью о том, что его будущее разлетелось на тысячу осколков.
Утром Рамита обнаружила, что заснула у ног гуру Дэва, который и сам задремал, сидя в кресле. Она ощутила на себе взгляд Гурии. Рамита слабо улыбнулась ей, и их глаза встретились. В животе у девушки урчало, а ее мочевой пузырь требовал, чтобы его опорожнили. Жизнь не желала останавливаться. Осторожно встав, Рамита сняла браслет, подаренный ей Казимом в день помолвки, и бережно отложила его. Гурия молча взяла ее за руку, и они тихо отправились вниз, чтобы умыться и встретить новый день.
Прошло два дня, а празднование Ай-Ида все продолжалось. В Северном Лакхе многие исповедовали амтехскую веру – даже здесь, в Баранази, на священной реке. По всему городу раздавался бой барабанов. Гурия отправилась помогать отцу. Казим домой так и не вернулся; его никто не видел уже два дня.
Перед рассветом детей помыли под водокачкой в переулке. Танува принесла душистое мыло, и Рамита с привычной грацией помылась на улице, не показывая обнаженного тела. Помыв голову, она выжала воду из волос. Мать и тетушка Пашинта нанесли на ноги, кисти и предплечья Рамиты рисунки хной, после чего одели в ее лучшее сари. Затем вся семья отправилась на священную реку Имуну, чтобы благословить всходившее солнце и бросить в темные воды цветы календулы. Вокруг них возносили утреннюю молитву другие горожане. На Джае были его чистейшая белая курта[4] и тюрбан, однако выглядел он усталым и угрюмым, то и дело мрачно поглядывая на отца. Рамите хотелось, чтобы он смягчился: его злость все равно не могла ничего изменить, зато поддавала жару и без того накалившимся отношениям в семье. Она и так едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, а от гнева ее брата становилось только хуже.
Омыв пальцы в священных водах Имуны, Рамита прикоснулась ими к своим лбу, губам и груди.
Ночью она смирилась с судьбой, на которую ее обрекли. Ей будет трудно – она все еще не могла думать о Казиме без слез, – но она выдержит. Она взойдет на этот костер, как повелели ей боги. А когда старик умрет, она вернется к любимому Казиму. Ожидание не будет долгим. Она выдержит.
Рамита понимала, что все соседи украдкой поглядывали на них. Отец никому не назвал имя жениха, поэтому пошли слухи. Каждый знал, что Анкешараны подрались с Макани, а теперь расторгли помолвку, которая могла связать их навсегда. Будущий муж Рамиты должен был прибыть сегодня в полдень, и каждая хозяйка, из чьих окон не просматривался их двор, найдет повод для того, чтобы выйти в переулок в назначенный час. Догадок звучало множество, произносимых как шепотом, так и вслух. Какой-то могольский принц увидел Рамиту на рынке и влюбился? Или у нее просто был другой ухажер? Предположений было столько же, сколько соседей, однако правду знали лишь Испал, Танува и Рамита. Этот секрет точил девушку изнутри, хотя, по правде говоря, имя ее будущего мужа было для нее лишь далекой легендой, в которую она с трудом могла поверить.
Шум снаружи перерос в галдеж, когда Джай впустил солдата, пришедшего из дворца бараназийского раджи узнать, из-за чего переполох. Девушка смотрела, как отец успокаивает его и дает ему денег. К облегчению Испала, солдат ушел. Живот Рамиты продолжало сжимать, пока она не направилась к отхожему месту и не вытошнила весь свой завтрак. Она представляла, что думают соседи: «А, уже потеряла невинность, маленькая шлюшка. Кто бы сомневался, что от нее нельзя ждать ничего хорошего». Это было так несправедливо.
Наконец, когда солнце, встав над домами, залило светом их двор, в переулке раздался топот сапог. Разговоры снаружи зазвучали громче, а затем стихли, как и шаги. С пепельно-серым лицом Испал встал и махнул Тануве рукой, чтобы та выпроводила из комнаты детей, пока Джай возился с воротами. Ощущая во рту горький привкус желчи, Рамита вцепилась в руку отца, не в силах сдвинуться с места.
Вошедший в ворота человек выглядел настоящим гигантом. Он был больше шести футов ростом, а из-под его синего плаща выглядывали шлем и доспехи. Лицо мужчины было мрачным, и на нем виднелся шрам, однако кожа его сохранила отчетливо белый цвет.
Поделиться книгой: