Кровь мага

Он окинул двор взглядом, напомнив выглядывающего из своей норы хорька. Рамон Сенсини был замкнутым юношей, сыном рондийского мага (чьей личности никогда не раскрывал) и служанки одного из силацийских трактиров. Привратники Турм-Зауберина поначалу не хотели пускать Рамона, даже несмотря на то, что у него было достаточно денег, чтобы оплатить обучение, однако когда он показал ректору привезенное им с собой письмо, его сразу приняли.

Аларон, как обычно, был недоволен фестивалем.

– Известно ли тебе, что каждый солланский фестиваль был заменен каким-то глупым корским ритуалом? В смысле, можешь представить себе большую наглость? Нет вообще никаких доказательств, что гнозис имеет хоть какое-то отношение к Кору! А Йохан Корин вообще воспитывался в солланской вере! Почему никто об этом не вспоминает? Я читал в книге, что…

– Цыц, Аларон! – Рамон приложил палец к губам. – Я с тобой согласен, но это – святотатство. – Он указал на девушку неподалеку. – Смотри-ка, это же Джина Вебер. Это с ней ты должен быть помолвлен?

– Нет! – ответил Аларон кисло. – Во всяком случае, если решать буду я.

– Вот только делать это будешь не ты, – заметил Рамон безо всякого сочувствия.

Аларон покосился на полненькую светловолосую девчонку, державшуюся за руку Йостина Вебера. Отец Аларона, Ванн, безуспешно пытался подозвать сына жестом.

– Я не стану говорить с этой тупоголовой дояркой, – проворчал Аларон, делая вид, что не замечает попыток отца. Он посмотрел на Рамона. – Поверить не могу, что ты купил всего четыре слойки за три фенника. Это в три раза выше нормальной цены. Я думал, что силацийцы умеют торговаться.

Рамон кисло улыбнулся:

– Так я и торговался! Никто не получил больше, чем одну за фенник, так что, считай, тебе повезло.

Дальнейший разговор прервал внезапно раздавшийся звук труб. В дверях ратуши появился губернатор Белоний Вульт. Он спустился по лестнице под тихие и не слишком искренние приветствия. За ним шло десятка два других магов, рондийцев, приписанных к оккупационным силам. Аларон помнил, как в предыдущие годы губернатора Вульта громко освистывали, однако теперь, когда губернатор укрепил свою власть, голоса несогласных притихли. Не то чтобы он пользовался поддержкой – просто в эти дни показывать свое недовольство было невыгодно и небезопасно.

– Смотри, лорд Трус Лукхазанский, – пробормотал Аларон Рамону, вспомнив старое прозвище Вульта.

Сев на коня, Вульт вывел членов городского совета из внутреннего двора. Шум голосов на площади поначалу усилился, но затем снова ослаб – дождь полил как из ведра, и по тридцати тысячам спин пробежала дрожь.

Аларон вытер нос рукавом:

– Давай уже пойдем и покончим с этим.

Следом за первыми людьми города двинулись маги, благословленные Кором обладатели гностических сил. Для них, включая примерно сотню студентов, подготовили места в передней части собора; большинство учащихся были норосцами, хотя среди них находилось и несколько верелонцев, шлессенцев и даже один силациец – Рамон. Студентам было от двенадцати до восемнадцати – каждый год принимали не больше девяти-десяти новичков. В конце концов, Турм-Зауберин имел репутацию дорогой коллегии для подготовки юношей. Девушки-маги учились в загородном Арканумском конвенте. К каждой из них была приставлена бдительная дуэнья, однако они разглядывали юношей с интересом – студенты Турм-Зауберина считались выгодной партией, гораздо лучшей, чем учащиеся менее богатых провинциальных Арканумов.

Курс Аларона был меньше, чем обычно, – наследие Мятежа. Кроме него и Рамона студентов было всего пять: Сет Корион, Фрэнсис Доробон, Малеворн Андеварион, Борон Фунт и Грон Колл. Только Фунт и Колл являлись норосцами; остальные присутствовали лишь потому, что их опекуны служили в рондийских оккупационных силах. Все, кроме Колла, были чистокровными – они называли себя «Чистыми», относясь к Аларону и Рамону как к грязи.

Когда они приблизились к процессии, Малеворн, самый одаренный на их курсе, надменно вздернул бровь:

– Смотрите-ка, кто выполз из-под камня. Где ты был, Мерсер, продавал овсяные лепешки на улице?

Фрэнсис Доробон ухмыльнулся и хихикнул:

– Да, Мерсер, вали. Твое место – сзади.

Доробон, предположительно, был законным королем какой-то части Антиопии.

«Вот и убирайся туда, – подумал Аларон. – И удачи несчастным ублюдкам-язычникам». В отношении Малеворна он нехотя признавал, что у того был врожденный талант; Доробон не представлял собой ровным счетом ничего, то же самое можно было сказать о Корионе, сыне прославленного генерала. Борон Фунт выглядел дородным юношей, у которого на лбу было написано, что он станет священником, а Колл… Колл казался воплощением подхалимства.

Пробормотав что-то себе под нос, Аларон попытался обойти их, но Малеворн положил тяжелую руку ему на плечо. Он привлекал к себе внимание ослепительной красотой, крупным телосложением и загорелой кожей и выглядел гораздо старше, чем был на самом деле. Малеворн так и излучал распутную харизму. Его черные волосы вились у ушей, а взгляд серых глаз был стальным.

– Эй, Мерсер, вижу, шлюха Вебер все еще пытается уломать твоего отца насчет помолвки. Жаль, что она больше не девственница. Я продырявил ее вишенку в прошлом году. Она, знаешь ли, даже расплакалась. Это было так трогательно.

– Отвали, Малеворн, – рыкнул Аларон, оттолкнув более крупного юношу.

Малеворн ударил его по лицу, и их гностические щиты, столкнувшись, вспыхнули. Толпа заинтересовалась было стычкой, однако подоспевший магистр с длинными черными волосами и бородой встал между ними.

– Довольно! Я уже предупреждал тебя, Мерсер.

– Простите, магистр Фирелл, – опустил Аларон голову, кипя внутри от злости.

Фирелл всегда становится на сторону Малеворна!

Рамон потащил Аларона прочь от их глупо ухмылявшихся однокурсников, схватив его за руку, когда Грон Колл плюнул на него, чтобы Аларон не попытался отплатить ему на глазах у Фирелла.

«Что за чудесные из нас божественные маги», – подумал Аларон, занимая свое место в процессии.

Шагая по площади, Аларон ощущал себя некомфортно. Обычные люди смотрели на них со смесью страха и зависти. Девушки пожирали их взглядами, зная, что понести ребенка от мага было путем к богатству. Юноши, завидуя тому, чего у них никогда не будет, сердито сверкали глазами. Горожане, искренне верившие в то, что маги являлись существами, благословленными самим Кором, пытались поцеловать их мантии, упрашивали магов прикоснуться к их детям, благословляли их и сами просили благословения. От всего этого у Аларона по коже пробегали мурашки.

Эти несчастные дураки считают нас каким-то священным братством, благословленным богами. Быть может, когда-то Аларон в это и верил, однако шесть лет жизни рядом с «Чистыми» убили в нем эту веру начисто. Что за вздор! Мы больше похожи на волчью стаю. Аларон ненавидел каждого из «Чистых», пусть и по разным причинам. Малеворн Андеварион был красив, общителен и гораздо более умел, чем Аларон когда-либо сумеет стать. А еще – мотивирован так, как никто из его здешних приятелей. Андеварионы переживали трудные времена, и Малеворн должен был стать их спасением. Он учился прилежнее любого другого студента в коллегии. Пылавший в нем дух соперничества приводил к тому, что Малеворн стремился подавить всех остальных, даже Фрэнсиса Доробона, ждавшего своего часа, чтобы стать королем, и Сета Кориона, сына величайшего генерала на Юросе, чтобы они даже не думали оспаривать его статус вожака. Однако особенно Малеворну нравилось издеваться над Алароном, который его ненавидел и завидовал ему. Он также презирал Доробона за самодовольную болтовню о его предназначении, правах и привилегиях. Ни одна серебряная ложка не была достаточно отполированной для принца, жаловавшегося постоянно, пока это не надоедало даже его собственным друзьям.

Рамон неизменно обзывал Сета Кориона «Бледной Тенью». Магистр Хаут, их преподаватель истории, однажды заметил, что сыновья великих часто бывают слабыми, являясь лишь бледной тенью своих родителей. Рамон настойчиво дразнил его этим, как бы Сет его ни избивал.

Борон Фунт был ханжествующим проповедником, вечно старавшимся выслужиться перед преподавателем религии и читавшим окружающим, особенно Аларону, нотации по поводу их якобы аморальности. Он ел по семь раз на дню и носил мантию размером с палатку. Что до Грона Колла – то достаточно было сказать, что он был одним из тех, кто тренирует огненные заклинания на мелких зверьках.

Семь лет учиться в такой компании было невесело, и Аларон выдерживал их лишь благодаря дружбе с Рамоном и выходным, на которые уезжал домой. Впрочем, скоро все это уже должно было закончиться. До выпуска оставалось пять месяцев. На следующей неделе начинались экзамены, и через сорок дней Аларону предстояло получить свой амулет как полностью обученному магу. Когда это случится, он присоединится к священному походу и сколотит себе состояние.

От этой мысли настроение Аларона улучшилось, так что когда Фунт и Доробон толкнули его на входе в собор, он сдержался. Юноша добрался до своего места, избежав подножек, и сел вплотную к Рамону. Появился магистр Фирелл, и Аларон приготовился к нагоняю, однако Фирелл вместо этого дал знак четверым «Чистым» следовать за ним. Аларона это озадачило. Впрочем, теперь им с Рамоном хотя бы не придется сидеть рядом с этой компанией.

Следующие два часа проповедей и песнопений были сущим кошмаром. Аларон, в котором отцовское равнодушие к религии слилось с циничными взглядами Рамона, давно решил, что Кор был не более чем ложью, которую рассказывали маги, – он никогда не видел ангела, а используя гнозис, не чувствовал ничего, кроме стекавшего по нему пота. Ощущение никогда не было «божественным». Аларон знал, что такие мысли были ересью, за которую его, произнеси он их вслух, исключили бы, потому юноша держал их при себе, прилежно кивая всякий раз, когда под сводами собора разносились молитвы:

– Благословенны Маги, ибо коснулся их Кор и несут они Свет. Да будет Кор оплотом их могущества.

– Благословен святой Кориней, Свет давший, мудрость наших сердец; да осветит лик его наш путь на небеса.

– Благословенна Святая Церковь Кóрова, Истинную Веру хранящая, чей свет разгоняет тьму языческую.

– Благословенны Киркегарде, Рыцари Истинного Пути; да дрогнут амтехские мечи, когда они ринутся в бой.

– Будь проклята Коринея, предавшая Коринея сестра. Да покаются все женщины в своих грехах.

Поймав взгляд Джины Вебер, Аларон задумался, являлись ли правдой слова Малеворна о том, что он лишил ее невинности. Вероятно, он лгал; остаться с девушкой наедине было не так просто… С другой стороны, Малеворн, похоже, был способен на все – даже обесчестить девушку просто ему назло.

Что ж, если так – то вопрос решен. Мне не нужны его объедки.

Старый епископ завершил свою проповедь, объявив, что сейчас выступит губернатор Белоний Вульт. С отцом, вроде Ванна, и другом, вроде Рамона, Аларона всегда очень интересовала местная политика. Вульта хорошо знали все: чистокровный маг из древнего рода, получивший благодаря политическому влиянию звание генерала во время Мятежа, невзирая на недовольство подобным решением знаменитого генерала Роблера, который затем наотрез отказывался назначать его на ответственные должности. Именно силы Вульта, охранявшие тылы легендарного Роблера, без боя сдали Лукхазан, ускорив поражение Нороса. Некоторые говорили, что Вульт предал их дело и сдача Лукхазана являлась актом измены. Звучали призывы взять его под стражу. Им отвечали, мол, война уже была проиграна, так что Вульт сохранил жизни и открыл путь к миру, сделав это ценой своей репутации. Кем он был – государственным мужем или предателем? Благодарные родители, чьи сыновья вернулись после войны из лагерей для военнопленных, уважали его; другие же, особенно те, чьи сыновья зря сложили свои головы, были куда как менее снисходительны.

У Вульта были шелковистые седые волосы и элегантная бородка, а двигался он с кошачьей грацией.

– Люди Нороса, – начал он проникновенно, – слова, которые я произнесу сегодня, вслух зачитывают в каждом городе и каждой деревне нашей великой империи, от Рондельмара, Аргундии и Лантриса до Верелона, Шлессена и самого Понта. Это историческое послание, ведь оно возвещает о грядущем священном походе.

По собору пронесся встревоженный ропот, однако затем воцарилась тишина. Аларон мог слышать монотонный шум дождя и тихое завывание ветра. Отражаясь от стен собора, голос Вульта был слышен и за его пределами.

– Внемлите же Его Императорскому Величеству, императору Константу Сакрекёру:

«Мой Возлюбленный Народ. Вы – дети мои, а я – ваш отец, данный вам нашим Отцом Небесным. Я – ваш император, и глаголю я гласом Кóровым.

Слова Кóровы подобны путеводным звездам, что направляли нашу великую империю все эти долгие годы. Ибо мы есть одна нация, что бы вам ни говорили. Некоторые, глядя на людей Рондельмара, Бриции, Аргундии, Нороса, Шлессена и других земель, видят различия, я, отец ваш, вижу лишь сходство. Мы – один народ, несмотря на различия в языках и обычаях.

Ибо, обратив взгляд к Темному Континенту, я увидел то, чем мы не есть.

Мы – не язычники. Мы – дети Кóровы, дети Бога Истинного.

Наши лица не темны, как у грязных порождений Востока. Их белизна – знак чистоты наших душ.

Мы – не варвары, что берут себе столько жен, сколько им вздумается, и подобно деспотам правят из роскошных дворцов, в то время как девяти их подданным из десяти приходится спать под открытым небом. Мы – не язычники, что непристойно одеваются и ставят звероподобных идолов в честь богов, являющихся плодом больных фантазий. В общем, мы не такие, как они.

Как всем вам известно, мы находимся с Антиопией в состоянии войны. Дважды мы отправлялись в священные походы, чтобы покарать язычников, и дважды одерживали великие победы.

Через девять коротких месяцев наступит Лунный Прилив и мост Левиафана вновь поднимется из морских глубин. Мы пройдем по нему маршем, и юросская сталь вновь зазвенит в Антиопии. Вновь Киркегарде поднимет знамя Кора над Темными Землями.

Каждое утро наши братья в гебусалимской крепости высматривают в небесах воздушные корабли с припасами. Каждый день они отбрасывают язычников от ее стен. Их нужда велика. Потому говорю я вам, мои братья в Коре: да начнется великий сбор. Да ступим мы вновь на мост Лунного Прилива с песнями Кора на наших устах. Да придем мы на помощь сынам нашим, что даже сейчас сражаются в Гебусалиме. Да не пожалеем мы крови, воли и денег своих, чтобы Третий священный поход стал величайшим и самым славным из всех.

Да начнется Третий священный поход, ибо такова воля Господа!»

– Так говорит наш Кормчий, Бог-Император Палласа, Констант Сакрекёр.

Вульт сделал паузу, ожидая аплодисментов. Поначалу они были неуверенными, однако затем, когда стоявшие на Соборной площади солдаты начали колотить копьями о свои щиты, аплодисменты стали более искренними. Впрочем, рев собравшейся снаружи толпы заглушил даже эти звуки. Стоявший у кафедры Вульт довольно улыбнулся, наслаждаясь моментом. Через минуту, когда шум только-только начал затихать, он поднял руку и воцарилась тишина – во всяком случае, под сводами собора. Крики собравшихся на площади людей не утихали до тех пор, пока губернатор не заговорил вновь.

– Таковы слова императора, люди Нороштейна: призыв к оружию из уст самого Кора. Как можем мы не внять ему? – Он подался вперед. – На Урте идет всего одна истинная война, и она бесконечна. Это война Добра со Злом: борьба Кора против ложных языческих идолов. Именно поэтому и был создан Мост – чтобы сделать победу Кора возможной! И если кто-то из вас полагает, что наша война несправедлива, что дружба с язычниками возможна, позвольте напомнить вам следующее: во-первых, – начал перечислять Вульт, – это они, а не мы нанесли первый удар, вырезав торговцев в Гебусалиме. Наша война справедлива! Во-вторых, в Книге Кора, записанной самими Писцами Трех Сотен, говорится, что лишь те, кто един в Коре, достойны Рая. Потому язычники должны пасть! В-третьих, – продолжал он, – на Юросе есть сила, что ставит тиранов, деспотов и ложных жрецов на колени. В гнозисе, этом даре Кора за великую жертву Коринея, кроется сила нашего народа. Говорю как один из потомков Благословенных Трех Сотен: лишь мы владеем гнозисом. Языческие боги не даруют ничего подобного. У язычников нет такой защиты, и это – доказательство нашей праведности и инструмент нашей власти. В руках магов гнозис осветит наш путь к победе и обеспечит нам место в Раю.

Губернатору пришлось замолчать, потому что его голос заглушил грохот обитых железом посохов о мостовую и оружия о щиты. Аларон обвел взглядом старый серый собор, всматриваясь в пылавшие патриотизмом лица собравшихся. Он оглянулся на своего отца. Внешне Ванн Мерсер был самим энтузиазмом, но сын слишком хорошо его знал. Смотри на глаза, всегда говорил отец. Он подмигнул Аларону. Тот слабо улыбнулся и тоже начал выражать свою радость на случай, если его видел кто-то из преподавателей.

Когда шум стих в достаточной мере, Вульт сообщил собравшимся, что вербовка в легионы начнется на площади во второй половине дня; планировалось сначала укомплектовать все существующие норосские легионы, а затем сформировать еще пять. Церемония, похоже, закончилась, однако Вульт, подобно опытному лицедею, приберег свой лучший трюк напоследок. Взмахнув рукой, он объявил:

– Дар святейшего императора Константа своему возлюбленному народу Нороса.

Все подались вперед, и Вульт, милостиво улыбнувшись, вновь взмахнул правой рукой.

Из-за колонны появился Малеворн Андеварион. С непринужденным, но при этом царственным видом он нес штандарт IX Норосского легиона обожаемых «Горных Котов» прославленного Роблера, который, в числе многих, был потерян во время Мятежа. Собравшиеся вздохнули. Малеворн прошагал в переднюю часть собора, и люди затихли с открытыми ртами, а затем разразились самыми громкими и искренними приветствиями за весь день. Аларон посмотрел на своего отца и увидел, что в этот раз его радость тоже была неподдельной: Ванн Мерсер сам сражался под этим знаменем. Вслед за Малеворном в собор вошли Фрэнсис Доробон с «Серебряным Ястребом» VI Норосского, Грон Колл с «Серым Волком» III Норосского и Борон Фунт с «Альпенфлёром» VIII Норосского. Замыкал шествие Сет Корион, возвращавший людям «Путеводную Звезду», знамя II Норосского, которым командовал сам Вульт, потерянное в Лукхазане.

Когда пятеро молодых людей вынесли штандарты наружу, на ступени собора, о дожде и холоде все словно забыли. Нороштейну вернули его гордость; император и правда любил их, своих верных подданных. Ванн Мерсер плакал, совершенно того не стесняясь, – как и многие другие мужчины постарше. Все они были ветеранами, понял Аларон. Это были их знамена.

О грехах Вульта никто и заикнуться не смел. Толпа восторженно приветствовала его, пока он, встав рядом со знаменами на ступенях собора, наблюдал, как мужчины начинали стекаться к вербовочным пунктам. Воцарилась неподдельная атмосфера праздника; дождь продолжал лить, но на него никто не обращал внимания. Пять студентов-знаменосцев сорвали овацию; Аларон слышал, как взрослые называют их «нашей гордостью» и «надеждой Нороса», хотя трое из них даже не были местными. Какое-то время они постояли, однако затем начали уставать, а Рамон вдобавок стал злиться из-за столь безудержного проявления патриотизма.

– Эти дураки, наверное, так же радовались и Мятежу, и посмотрите, куда это вас привело, – пробормотал он.

Найдя в толпе Ванна Мерсера, они убедили его уйти.

– Па, что думаешь насчет речи губернатора? – спросил Аларон, когда они шли домой, петляя по запутанным улочкам.

Завтра они с Рамоном должны будут вернуться в коллегию, однако этой ночью им позволили остаться дома.

Ванн Мерсер погладил себя по подбородку. Он был высоким и по-прежнему сильным мужчиной, хотя уже и начинал полнеть в талии.

– Ну, мои мысли мне известны. Но что насчет тебя, сын?

Отец всегда учил Аларона думать самостоятельно. Юноша собрался с мыслями.

– Ну, Вульт сказал, что император любит нас. Однако мы бунтовали всего несколько лет назад. Как же он может нас любить?

– Готов поспорить, он любит собирать ваши налоги, – вставил Рамон.

– Па, ты был в Кеше и всегда говорил, что люди там во многом похожи на нас и что цвет кожи не делает человека хорошим или плохим. Однако мастер Фирелл говорит, что когда две расы сталкиваются, они сражаются, пока одна из них не будет уничтожена. Мол, это закон природы.

Аларон недовольно сморщил нос.

– Вот, значит, за какие уроки я плачу… – печально покачал головой Ванн. – А ты что скажешь?

Аларон задумался:

– Ну, хотя люди и говорят, что мы получили гнозис из рук Кора, нам всем известно, что на самом деле эта сила является врожденной. Так что я не знаю. Я редко встречал магов, которые были бы похожи на святых, – добавил он, думая о Малеворне и его прихвостнях.

– А преподнести знамена было лишь уловкой, призванной увеличить число добровольцев, – произнес Рамон, сверкнув своими живыми глазами. – К последнему священному походу не присоединился почти никто из норосцев.

– Правда, – согласился Аларон. – Это было лишь одним большим спектаклем, чтобы привлечь побольше рекрутов. Но па, почему император вообще решил приказать солдатам пересечь Мост в 904? Разве он не получал большую прибыль от налогов и сборов, которыми обложил торговцев?

Ванн пустил колечко дыма из своей трубки.

– А что вам говорят в коллегии? – сказал он, вновь ответив вопросом на вопрос.

Рамон фыркнул:

– Они говорят нам, что Кор послал императору видение, в котором велел тому спасти мир от язычников.

Ванн невесело улыбнулся:

– Это старейшая игра в мире: заяви, что лишь твой Бог истинен, и твои враги тотчас же станут злом. Я был там в тот день, в одном из первых воздушных кораблей, появившихся в небе над Гебусалимом. Я никогда этого не забуду.

«А еще он не станет об этом говорить», – подумал Аларон.

Именно в тот день его жена, мать Аларона, ослепла.

Однако, к его удивлению, Ванн продолжил:

– Капитаны воздушных кораблей сказали нам, что султан стягивает свою собственную армию, чтобы отправить ее по Мосту. Сказали, что мы защищаем наших торговцев от истребления. Мы не знали, правда ли это, однако именно в те годы разорившиеся семьи магов начали обручать своих детей с детьми торговцев в обмен на щедрое приданое. Восток сделал многих торговцев очень богатыми, и это начало угрожать традиционным устоям. Некоторые люди полагали, что единственным способом помешать этим изменениям или хотя бы замедлить их было прервать торговлю с Востоком.

Аларон ждал продолжения, однако его отец замолчал, и остаток пути домой они прошли в тишине. Рамон посасывал леденец, а Ванн курил трубку. Аларон пытался представить, каково было там, в Кеше, где отец встретил его мать, влюбился в нее и спас ей жизнь.

– Мерсер! Не отвлекайся! – рявкнул Фирелл.