Помоги проекту - поделись книгой:
Не видно никаких причин, по которым такое соотнесение могло быть придумано в 940-е гг. византийцами. Могли ли это сделать франки? В сочинении посла короля Италии (в византийских источниках — «Франции») в Византию Лиутпранда Кремонского говорится, что его отчим, будучи в Константинополе в 941 г., видел там плененных в ходе отражения похода Игоря русских. Лиутпранд, пользуясь его информацией, отождествил нападавших с норманнами (что вполне естественно, поскольку в числе пленных могли быть не только потомки викингов, но и наемники, непосредственно пришедшие из Скандинавии). Но Лиутпранд не только не отождествил русских со своим народом, т. е. с франками, но четко противопоставил: сказав, что греки называют этот народ «русиос», заметил, что «мы же по месту их жительства зовем "нордманнами". Ведь на тевтонском языке "норд" означает "север", а "манн" — человек; отсюда — "нордманны", т. е. "северные люди"»[126]. Итак, «своими» посол короля франков Лиутпранд русских не признал. Таким образом, для предположения об отождествлении Руси с франками со стороны этих последних оснований также нет. Остается полагать, что придворные круги империи получили в 940-х гг. информацию о франкском происхождении руси от самих русских.
В византийских источниках 940-х гг. франки упоминаются в связи с династическими связями императорской семьи. Константин VII Багрянородный в трактате «Об управлении империей» (датируемом 948–952 гг.) писал, обращаясь к сыну Роману, о якобы идущем от императора Константина Великого запрете на браки представителей императорской семьи с «иноверными и некрещеными» народами[127], но за одним исключением — для франков, делаемым «ради древней славы тех краев и благородства их родов» (ϰαὶ γενῶν περιϕάνειαν ϰαὶ εὐγένειαν)[128]. Под народами, с которыми нельзя заключать династических браков, имеются в виду хазары, венгры и русские[129]. Исключение, предоставляемое франкам, о котором писал Константин, иллюстрирует событие, торжественно отмеченное в Константинополе в сентябре 944 г. — обручение 6-летнего сына Константина Романа со своей ровесницей Бертой, дочерью короля Италии (в византийских хрониках — «короля Франгии») Гуго[130]. Таким образом, при императорском дворе бытовало представление, что из европейских народов матримониальные связи допустимы только с франками. Между тем, исследователи русско-византийских отношений этой эпохи, исхода из совокупности косвенных данных, полагают, что княгиня Ольга (правившая Русью с 945 г. по начало 960-х гг.) пыталась провести в жизнь замысел брака своего сына Святослава Игоревича с представительницей византийского императорского дома, возможно, с дочерью Константина Багрянородного (коронован в 913 г., фактически царствовал в 945–959 гг.)[131]. Не с проектом ли этого брака связано «подбрасывание» византийскому двору информации о франкском происхождении руси?
Под происхождением от франков вовсе не обязательно подразумевалось происхождение всей руси в смысле всего населения, подвластного русским князьям: речь может идти о правящей верхушке, наиболее политически активной части общества, которая, по средневековым представлениям, была главным носителем этнонима. Поскольку киевская княжеская династия имела норманнское происхождение, такого рода утверждение вполне могло не быть чистым вымыслом, а иметь определенные основания: предводители викингов нередко нанимались на службу к Каролингам и получали в держание те или иные приморские территории для обороны их от других норманнов. Так, отождествляемый рядом авторов[132] с летописным Рюриком датский конунг Рёрик (Рорик) в течение почти четырех десятков лет, с конца 830-х до середины 870-х гг., имел (с небольшими перерывами) лен на франкской территории — во Фрисландии, будучи связан вассальными отношениями сначала с императором Людовиком Благочестивым, а потом (в разные годы) с его сыновьями — Лотарем, Людовиком Немецким и Карлом Лысым[133]. Если русские князья середины X в. и часть их окружения являлись потомками Рёрика и его дружинников, или были тем или иным образом связаны с другим предводителем викингов, проведшим какое-то время во владениях Каролингов, это давало им возможность выводить себя «от франков» в широком смысле этого понятия, принятом в то время в Византии.
Обращает на себя внимание дата обручения Берты и Романа — сентябрь 944 г.[134] Осенью этого года (точнее, между сентябрем и серединой декабря) датируется заключение в Константинополе договора с Византией киевского князя Игоря[135]. Т. е. в день совершения церемонии обручения в столице империи почти наверняка находилось и, соответственно, имело подробную информацию об этом событии русское посольство (в которое входил личный посол Ольги Искусеви)[136]. В Киеве, следовательно, о матримониальном союзе с дочерью «короля франков» было хорошо известно[137]. Спустя четыре года, около 948 г., тезис о происхождении руси от франков фиксируют византийские придворные хронисты. Вскоре после этого, между 948–952 гг., император Константин заявляет о невозможности браков с правящими домами всех «не-ромеев», кроме франков. Как говорилось выше, речь шла о возможных претензиях такого рода со стороны хазар, венгров и русских. При этом в отношении хазар ранее имелся прецедент — женитьба императора Константина V на дочери хазарского кагана[138]. Вероятно, что упоминание рядом с хазарами венгров (чьи вожди Дьюла и Булчу в конце 940-х гг. крестились в Константинополе[139]) и русских вызвано тем, что претензии породниться с императорским домом с их стороны уже предъявлялись.
Как раз на время между обручением Романа и Берты и фиксацией византийскими придворными хронистами тезиса о происхождении Руси от франков приходится одна из двух существующих в историографии датировок визита Ольги в Константинополь (описанного Константином Багрянородным в «О церемониях византийского двора») — 946 г.[140] Если она верна, то гипотетический ряд событий выстраивается следующим образом: от членов посольства 944 г. Ольга узнает о брачном союзе императорской семьи с королем Италии и о том, что исключение в матримониальных связях правители Византии допускают только для франков; став год спустя правительницей Руси, она задумывает женить Святослава (он, возможно, был примерным ровесником Романа[141]) на одной из дочерей Константина[142] и в 946 г. является к константинопольскому двору с этим предложением, подкрепив его тезисом о «франкском происхождении» русского правящего дома. Если же верна другая дата поездки Ольги в Константинополь — 957 г.[143], то следует полагать, что данный тезис был заявлен не во время визита самой княгини, а в первые годы ее правления русскими послами (посольства в империю, судя по договорам Олега и Игоря с Византией, ездили регулярно), пытавшимися прощупать почву относительно возможного династического брака; во время же личного визита Ольги было сделано официальное брачное предложение.
Таким образом, появление в византийских источниках утверждения о происхождении Руси от франков вероятнее всего связывать с дипломатией княгини Ольги. У византийских придворных хронистов оно не вызвало возражений. Император Константин VII, однако, не увидел здесь достаточных оснований для допущения брачного союза с русским правящим домом[144]. Возможно, сказалось разное понимание происхождения «от рода франков» русской и византийской сторонами: первая полагала, что для брака достаточно связи (действительной или мнимой) предков Святослава с франкской территорией, Константин же под «благородными родами» франков явно имел в виду узкий круг знатнейших семейств — Каролингов и связанных с ними родством[145].
Сын Ольги не женился на византийской принцессе, но ее внук Владимир в конце 980-х гг. взял, как известно, в жены внучку Константина Багрянородного. Братья царевны Анны, императоры Василий и Константин, несомненно, были знакомы с заветами деда[146], в том числе и о допущении браков багрянородных принцесс только с франками; в то же время, византийскому двору 980-х гг. должны были быть хорошо знакомы тексты придворных хроник, содержащие пассаж о франкском происхождении руси (эти хроники получили окончательное оформление в период детства внуков Константина Багрянородного, в 960-е гг.). Не исключено, что «франкское» происхождение Владимира могло сыграть для императоров роль в оправдании, в собственных глазах и глазах византийской знати, брака их сестры с князем «варваров»[147].
Святослав Игоревич и Оттон I: речи перед битвой[148]
В древнерусском Начальном летописании под 971 г., в рассказе о балканской войне Святослава Игоревича, приводятся две речи князя. Первая, краткая, звучит в ходе неудачно вначале складывавшегося сражения с болгарами: «
Рассказ о балканских войнах Святослава в летописи носит легендарный характер. Из сочинения современника событий византийского хрониста Льва Диакона ясно, что военные действия разворачивались совершенно иначе[151]. Но как раз речи Святослава имеют в повествовании Льва Диакона аналогию. Русский князь, будучи осажден императором Иоанном Цимисхием в Доростоле на Дунае, произносит речь на военном совете перед последней битвой у стен города.
«
Сходное изложение речи Святослава приводит византийский хронист конца XI — начала XII в. Иоанн Скилица (использовавший общий с Львом Диаконом источник[154]), только в более кратком варианте и не прибегая к прямой речи: «
Текстуальное сходство речи, приведенной Львом Диаконом и пересказанной Скилицей, с теми, что записаны в летописи, отмечалось не раз[157]. Действительно, сопоставление не оставляет возможности допустить случайное совпадение.
1.
2.
3.
4.
5.
6.
Совпадают, таким образом, шесть мотивов, при этом в четырех встречается дословное совпадение. Объяснить такое сходство можно либо текстуальным заимствованием, либо тем, что имела место реальная речь Святослава, которая получила значительную известность, передавалась изустно и в русской, и в византийской средах, в результате чего дошла и до летописца, записавшего ее (в виде двух речей[159]) в конце X или начале XI вв., и до греческого хрониста. Византийских сочинений, посвященных балканской войне Святослава, русские летописцы не знали. Выдвигалось (хотя и не получило значительной поддержки) предположение, что летописный рассказ об этой кампании мог опираться на какую-то болгарскую хронику, передающую византийскую версию событий (возможно, принадлежащую общему источнику Льва Диакона и Скилицы)[160].
Но до сих пор не обращалось внимания, что речи Святослава в летописи и у Льва Диакона — Скилицы имеют сходство, и весьма близкое, с еще одной речью, произнесенной 16 годами ранее другим правителем, современником Святослава. Это речь германского короля Оттона I, сказанная в 955 г. перед решающей битвой с венграми на р. Лех, положившей конец венгерской экспансии в Центральной Европе. Самая ранняя запись этой речи — в «Деяниях саксов» Видукинда Корвейского, современника событий.
«
Между летописными речами Святослава и речью Оттона I обнаруживаются следующие параллели:
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
Совпадает также мотив численного превосходства противника: у Видукинда он звучит в речи Оттона I (Superamur, scio, multitudine), в летописи об этом сказано до речи Святослава: против 10 тысяч его воинов греки выставили 100 тысяч, и «видѣвъши же Русь, убояшася зѣло множества вои»[166].
Не менее значительно сходство со словами Оттона I речи Святослава в изложении Льва Диакона.
1.
2.
3.
4.
5.
Сходство речи Оттона I с речами Святослава в русском и греческом изложении, таким образом, не меньшее, чем между речами русского князя по летописи и Льву Диакону. Случайность совпадений поэтому исключена. Даже если допустить, что фразы о необходимости проявить мужество, позорности бегства и готовности умереть со славой — некие топосы, которые могли появиться независимо, остается близкое сходство мотивов 1 и 3 между летописью и Видукиндом и 1 и 3 между Львом Диаконом и Видукиндом. Впрочем, на самом деле, других сопоставимых (с дословными совпадениями) аналогий и для названных выше, на первый взгляд, напрашивающихся в речи перед битвой мотивов не обнаруживается. Так, признано, что речь Оттона I в изложении Видукинда испытала влияние античного источника — речи Катилины (по Саллюстию[167]). Однако при этом в речи Катилины мотив необходимости сражаться мужественно хотя и присутствует, но текстуальное сходство меньше, чем между речами Оттона I и Святослава; о пагубности бегства говорится, но без указания на постыдность этого поступка, а мотив гибели со славой не звучит вовсе[168]; т. е. даже во фрагменте, текстуально, несомненно, связанном с изложением речи Оттона Видукиндом, сходство с ней слабее, чем между речью Оттона и речами Святослава в русском и греческом изложении.
Фактически не вошли в речи Святослава только мотивы, неуместные в обстановке русско-византийской войны, — о плохом вооружении противника и отсутствии у него Божьей помощи, а также заимствованный Видукиндом из речи Катилины отрывок о бесполезности слов при отсутствии храбрости. По сути дела, речь Оттона и речи Святослава в летописи и у Льва Диакона (и Скилицы) — три варианта одной и той же речи, с поправкой на различие языков и исторических ситуаций. При этом некоторые мотивы присутствуют во всех трех вариантах, некоторые же — только в русском и греческом, русском и латинском или греческом и латинском (см. таблицу).
Версия о болгарском источнике-посреднике между византийским изложением событий и летописью, следовательно, должна отпасть: она, во-первых, требует допущения знакомства составителя общего источника Льва Диакона — Скилицы с речью Оттона; во-вторых, никаким допущением не объяснить, как возникло большее сходство с нею некоторых мест летописных речей в сравнении с изложением Льва Диакона и Скилицы (параллели 1, 2 и 3 между летописью и Видукиндом)[169]. Следовательно, единственной версией появления связи между речами Оттона I и Святослава может быть предположение, что реальная речь русского князя, отразившаяся независимо в летописи и у Льва Диакона — Скилицы, подражала речи Оттона I.
Благодаря, прежде всего, трудам А. В. Назаренко, ныне не вызывает сомнений, что между Русью и Германией связи во второй половине X столетия не просто существовали, но были достаточно постоянными[170]. В 959 г. мать Святослава и правительница Руси Ольга отправила посольство к Оттону I с просьбой прислать на Русь епископа. Результатом стал приезд в Киев в 961 г. епископа Адальберта, имевшего опыт миссионерской деятельности у западных славян. Итог миссии оказался неудачен (исследователи полагают, что сыграла свою роль позиция Святослава, сохранявшего, по летописному свидетельству, верность язычеству), но Адальберт пребывал некоторое время на Руси[171]. Разумеется, он и его спутники общались, в первую очередь, с правящим семейством — Ольгой и Святославом. Имея целью вовлечение Руси в лоно Римской церкви, они должны были говорить о могуществе своего государя, коль скоро успех миссии сулил Руси союз с ним. Самой же славной (и совсем недавней) победой Оттона I был разгром, учиненный им хорошо знакомым Руси венграм. Возможно, содержание речи Оттона I, произнесенной перед этим сражением, стало известно Святославу еще тогда[172]. Позже, в конце 960-х гг., имели место дипломатические контакты между Русью и Германией, приведшие к военно-политическому союзу двух государств, направленному против Византии[173]; информация о знаменитой речи императора могла быть доведена до Святослава и во время этих переговоров[174].
С воздействием рассказа о победе Оттона I может быть сопоставлен еще один упоминаемый Львом Диаконом и остававшийся непонятным факт. Излагая речь Святослава византийским послам во время переговоров, происходивших в 970 г., хронист приводит такую угрозу: «Если же ромеи не захотят заплатить то, что я требую, пусть тотчас же покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию» (εἰδὀὐ βοὐλεσθαι Ῥωμαίους ταῦτα καταβαλεῖν, ἀλλὰ τῆς Εὐρώπης θᾶττον ἀφίστασθαι, ὡς μὴ προσηκούσης αύτοις, καὶ πρὸς τὴν Ασίαν μετασκευάζεσθαι)[175]. Такое суждение в устах русского князя выглядит, на первый взгляд, странно[176]. Но если у Льва Диакона точно передана речь князя на совете в Доростоле летом 971 г. (которую греки не могли слышать), то содержание переговоров с послами, которые обязаны были передавать императору точные сведения, тем более вряд ли могло быть вымышлено[177]. Между тем, сходство с этими словами Святослава можно усмотреть в речи Оттона: «Позорно было бы, если бы мы, ныне повелители почти всей Европы, сдались врагам» (Pudeat iam nunc dominos pene totius Europae inimicis manus dare). В обеих фразах присутствует один мотив — претензии на власть над Европой. Святослав, как и Оттон I, расширял владения в ее пределах, но только в Юго-Восточной Европе. Оттон I теснил в конце 960-х гг. Византию в Италии, а Святослав (вероятно, в союзе с ним[178]) — на Балканах.
Таким образом, можно полагать, что Святослав Игоревич — князь, не воспринявший проповедь христианства со стороны германского короля, — тем не менее, оказался впечатлен тем, что рассказывали его посланники в 960-х гг. о полководческих подвигах Оттона; это отразилось в речах русского князя — в первую очередь, в произнесенной перед сражением с византийцами в 971 г. под Доростолом, которая произвела сильное впечатление на современников и была донесена как русской, так и византийской традициями историописания[179].
О «феодализме»: «русском» и не только[180]
В настоящее время в медиевистике ставится под сомнение правомерность применения понятия «феодализм» по отношению к реалиям общественного строя в средневековой Западной Европе[181]. Эта тенденция не может не вызывать интереса у историков-русистов, поскольку при изучении социально-экономических отношений в русском средневековом обществе за точку отсчета всегда брались представления, дефиниции и схемы, выработанные на западноевропейском материале, и в первую очередь — понятие «феодализм».
Уже во второй половине XVIII столетия, т. е. вскоре после появления этого понятия в западной исторической науке[182], оно стало прилагаться к русской истории. Главным признаком феодального порядка в историографии второй половины XVIII — начала XIX вв. выступала вассально-ленная система, и, соответственно, именно это явление было усмотрено на Руси. При этом с феодом (леном) одни авторы отождествляли русское «поместье», другие же — княжеские «уделы»[183].
В отечественной историографии XIX столетия более обращалось внимания на специфику развития Руси, и термин «феодализм» к отечественной истории прилагался редко[184]. Между тем, в середине — второй половине XIX столетия в историографии западного Средневековья утвердилось представление о второй сущностной черте феодального строя (помимо вассально-ленной системы). Такой чертой, экономической основой феодализма была признана крупная земельная собственность, в медиевистической терминологии — «сеньория»[185]. В ту же эпоху в сочинениях К. Маркса и Ф. Энгельса было сформулировано широкое понятие «феодализма» — он стал рассматриваться как одна из социально-экономических формаций, т. е. как вся совокупность общественных отношений на определенном этапе развития человечества.
Но такое явление, как крупная земельная собственность, в русском средневековом обществе, несомненно, существовало. И вполне закономерно в начале XX столетия появилась концепция о наличии феодального строя на Руси. Ее автор, Н. П. Павлов-Сильванский, отстаивал мнение о наличии на Руси в XIII–XVI вв. основных черт феодализма, признаваемых тогдашней наукой, — сеньории («боярщины», как он ее называл, т. е. земельной собственности бояр) и вассально-ленной системы[186].
В историографии советской эпохи было воспринято и распространено на отечественную историю марксистское представление о феодализме как общественно-экономической формации. Как главная его черта рассматривалось, в соответствии с представлениями, выработанными на западноевропейском материале, наличие крупной земельной собственности. Основные дебаты развернулись вокруг вопроса о времени становления феодализма на Руси. При этом конкретно-исторические представления о генезисе феодализма были заимствованы у течения в науке о западном Средневековье — одного из направлений т. н. «вотчинной теории» (того, для которого было свойственно принятие некоторых положений «Марковой теории»): переход к феодализму в сфере социально-экономических отношений отождествлялся со сменой крестьянской общины как собственника земли сеньорией (в русском переводе — «вотчиной»)[187].
В 1930-е гг. имели место две дискуссии об общественном строе Киевской Руси. Б. Д. Греков в 1932 г. выступил с гипотезой об утверждении феодализма на Руси уже в IX–X вв. Другие исследователи (в том числе С. В. Юшков и С. В. Бахрушин), соглашаясь с Б. Д. Грековым в том, что на Руси шел генезис феодализма, полагали, что о его складывании можно говорить не ранее XI–XII вв.[188] В конце 1930-х гг., под влиянием идей «Краткого курса истории ВКП(б)» было выдвинуто (неспециалистами по средневековой истории) предположение о рабовладельческом характере Киевской Руси. Исследователи раннего Средневековья (как Б. Д. Греков, так и его недавние оппоненты) эту версию отвергли[189].
В результате к середине XX столетия в отечественной историографии возобладала точка зрения о феодализме на Руси начиная с домонгольского периода. По схеме Б. Д. Грекова, уже в IX–X вв. существовало крупное частное землевладение — феодальные вотчины, соответствующие западноевропейским сеньориям[190]. Грековская концепция надолго вошла в учебники, но недолго продержалась в науке. Причина — ее очевидное несоответствие сведениям источников.
Для IX в. нет никаких сведений о наличии на Руси крупного частного землевладения. Для середины и второй половины X в. есть только единичные известия о «селах», принадлежавших киевским князьям. Для XI столетия есть данные, позволяющие говорить о развитии княжеского землевладения, и лишь единичные сведения о появлении земельных владений у бояр и церкви. Для XII в. таких сведений больше, но ненамного.
Между тем, не вызывало сомнений, что если не в IX в., то уже в X столетии налицо существование Руси как государства. А государство, согласно господствовавшему (марксистскому) взгляду, возникает там и тогда, где и когда возникают общественные классы. Итак, государство есть, а феодализма в его привычном понимании (т. е. сеньориального строя) нет. Это противоречие требовало объяснения. В рамках «классической» (западноевропейской) модели феодализма такого объяснения не было.
В начале 1950-х гг. Л. В. Черепнин выдвинул тезис о господстве на Руси в X–XI вв. не частновотчинной собственности, а «верховной собственности государства» (термин был взят у К. Маркса, который прилагал его к восточным средневековым обществам), реализуемой через систему государственных податей, в первую очередь дани[191]. В своей итоговой работе по общественному строю средневековой Руси 1972 г. Л. В. Черепнин исходил из того, что частная и государственная формы собственности возникают одновременно, но на «раннефеодальном» этапе преобладает верховная государственная собственность[192].
Тезис о господстве в Киевской Руси «государственно-феодальных» отношений был с теми или иными модификациями принят многими исследователями[193]. На противоречие между «классической» моделью феодализма и древнерусскими реалиями авторы этого направления отвечали, следовательно, таким образом: у нас был тоже феодализм, но «другой», «неклассический».
Однако некоторые исследователи на указанное противоречие откликнулись иначе, а именно: раз Русь не соответствует «классической» модели феодализма, значит, у нас феодализма не было. Была реанимирована гипотеза о рабовладельческой природе Киевской Руси (В. И. Горемыкина)[194]; она, впрочем, осталась маргинальной. Большее распространение получила точка зрения И. Я. Фроянова, согласно которой на Руси вплоть до монгольского нашествия был бесклассовый строй при существовании самоуправляющихся городов-государств общинного типа[195].
И сторонники концепции «государственного феодализма», и адепты «общинной» концепции исходили из того, что обнаруживаемые на Руси социально-экономические реалии не соответствуют критериям «настоящего» феодализма; только первые трактовали их как «другой» феодализм, а вторые — как «нефеодализм». При этом все исходили из посылки, что «правильным» феодализмом, его «классической моделью» является строй, при котором безраздельно господствует сеньориальное, вотчинное землевладение, существует развитая вассально-ленная система. Такой строй, по казавшемуся незыблемым представлению, имел место в средневековой Западной Европе. Между тем, во второй половине XX столетия эта модель начала постепенно рушиться.
Вначале стало выясняться, что в таких регионах Европы, как западнославянские страны, Венгрия, Скандинавия, Англия (до нормандского завоевания), в раннее Средневековье обнаруживаются черты общественного строя, сходные с теми, что наблюдаются на русском материале: слабое развитие частного землевладения, зависимость основной массы населения только от глав публичной власти, выражаемая в системе государственных податей[196]. Таким образом, оказывалось, что едва ли не бо́льшая часть Европейского континента под «классическую модель» феодализма в раннее Средневековье не подпадает.
Далее выяснилось, что не все так ладно и с Западной Европой в узком смысле этого понятия (без Северной и Центральной). Здесь развитая вотчинная система также складывалась спустя значительное время после образования раннесредневековых государств. В 1963 г. Н. Ф. Колесницкий выступил с гипотезой, что первоначальной формой феодальной эксплуатации в Западной Европе были государственные подати, а подчинение крестьян частным земельным собственникам явилось уже дальнейшей стадией процесса формирования феодальных отношений; автор предложил отделить понятие «феодализм» от понятия «частновотчинная зависимость»[197]. Этот призыв не встретил тогда понимания: на прошедшей публичной дискуссии автора критиковали именно с позиций тождества понятий «феодализм» и «вотчинная система»[198].
К примечательному выводу пришел в конце 1980-х гг. Ю. Л. Бессмертный[199]. Он сопоставил Русь XIV–XVI вв. с Францией (т. е. признанным регионом «классического» феодализма!) IX–XV вв., Англией и Германией X–XV вв. и пришел к заключениям о «переплетении» и «глубоком взаимопроникновении» сеньориальных и государственных элементов в отношениях знати и рядового населения как на Востоке, так и на Западе Европы[200].
Таким образом, в историографии шло постепенное разрушение представлений о «маргинальности» общественного строя русского Средневековья; картина западноевропейского социального устройства все более сближалась с древнерусскими реалиями.
Ударом по «классической модели» феодализма в западной историографии стала вышедшая в 1994 г. книга английской исследовательницы С. Рейнольдс «Фьефы и вассалы». В ней доказывалось, что сеньория-феод как привилегированная собственность, обусловленная службой, стала реальностью только к XII в.; при этом закрепила новое положение дел в сфере отношений собственности государственная власть. До XII же столетия преобладали отношения не вассалитета, а подданства[201]. В отечественной историографии А. Я. Гуревич выступил недавно с тезисом, что общественные отношения в средневековой Западной Европе не исчерпывались «феодальной ипостасью» (под которой им понимался сеньориальный строй), — наряду с ней существовал широкий слой «рядовых свободных» (полноправных государственных подданных)[202]. Таким образом, исследователи западного Средневековья, по сути дела, обнаруживают черты, которые уже давно зафиксированы на Руси и историками-русистами всегда рассматривались как отечественные отклонения от «правильного» феодализма…
Похоже, пора констатировать, что «классическая модель» феодализма — сеньориальный строй с развитой вассально-ленной системой — являет собой фикцию. Безраздельного господства сеньориального (вотчинного) землевладения не было нигде и никогда. Соответственно, при изучении общественного строя средневековой Руси нельзя отталкиваться от каких-либо заданных схем: необходимо рассмотреть зафиксированные в источниках реалии, исходя из понятий изучаемой эпохи, и только после этого пытаться подобрать научные дефиниции для описания социального устройства в целом.
Для IX–X вв., эпохи складывания Древнерусского государства, сведений об общественном строе крайне мало. Отечественные повествовательные источники появляются только в XI в.; синхронные данные о социальном устройстве IX–X столетий приходится извлекать из известий иностранных авторов, а также материалов археологии.
К реалиям IX в. (второй его половины) относится только известие арабского географа Ибн Русте о сборе правителем «славян» (точная локализация которых к тому же неясна) дани «платьями» (очевидно, мехами)[203]. К середине X столетия относится картина, рисуемая в сочинении византийского императора Константина VII Багрянородного «Об управлении империей». Автор рассказывает о сборе киевскими князьями и их дружинниками дани с зависимых «Славиний» (древлян, северян, кривичей, дреговичей), причем в греческой транскрипции приводится древнерусский термин, обозначающий объезд подчиненных территорий с этой целью — «полюдье»[204]. Данные археологии фиксируют в центральных пунктах Руси (вдоль пути «из варяг в греки») богатые погребения. Из их инвентаря ясно, что захороненные при жизни были привилегированными воинами[205]. Таким образом, синхронные источники говорят о сборе дани правителями формирующегося государства с подчиненных территорий, а в качестве элитного слоя выступает княжеская дружина.
Сведения древнерусского Начального летописания (конец XI — начало XII вв.) подтверждают эту картину. Они говорят о наложении киевскими князьями в конце IX–X вв. дани на славянские общности, при этом указывая ее фиксированные размеры и определенные единицы обложения[206], В тех случаях, когда указан «потребитель» дани, таковым называется княжеская дружина[207]. Дань собиралась как с подчиненных, но еще непосредственно не включенных в состав государства «Славиний», так и с территорий, находящихся непосредственно под властью киевской княжеской династии[208]. Помимо дани, летописные известия фиксируют еще один вид государственных податей — виры (судебные штрафы), которые также идут на содержание дружинного слоя[209]. Начиная с рассказа о временах Ольги (середина X в.), летописание упоминает села и охотничьи угодья — личные владения киевских князей[210].
Знать Руси в летописных известиях представлена князьями и окружающей их дружиной. Представители верхнего слоя дружины именуются боярами, нижнего — отроками или гридями[211].
Таким образом, имеющиеся сведения об общественном строе Руси IX–X вв. позволяют говорить, что общественная элита состояла из князей и военно-дружинной знати. Она существовала за счет получения от населения прибавочного продукта в виде дани — поземельной подати и судебных штрафов. Что касается частного крупного землевладения, то можно говорить лишь о первых шагах его формирования — при этом только с середины X в. и только в отношении киевских князей.
В XI — начале XII вв., в период существования единого Древнерусского государства, система поземельных и судебных податей продолжала развиваться. Для суждений о ней имеются два источника, один из которых относится к началу указанного периода, а другой — к концу. В первом — церковном уставе Владимира Святославича (начало XI столетия) — говорится о десятине от государственных доходов, пожалованной Церкви; в качестве центров территориального деления указаны города и погосты[212]. Второй — уставная грамота Смоленской епископии князя Ростислава Мстиславича (1136 г.) — содержит роспись податей с территории Смоленской «волости». Здесь называются такие виды государственных повинностей, как дань, полюдье (в данном случае особая подать, существующая в отдельных местах), виры и продажи (судебные штрафы), а также погородье (налог на городских жителей). Пунктами, по которым расписаны повинности внутри волости, являются города и погосты[213].
Сведения указанных источников, а также летописей[214] и «Русской Правды»[215] позволяют заключить, что сбор государственных податей осуществлялся в пределах «волости». «Волость» в XI и начале XII вв. — это княжеское владение со стольным городом, территориальная единица в пределах государства — «Русской земли», управляемая князем из рода Рюриковичей под верховной властью киевского князя[216]. Организовывали сбор податей князья или их наместники — «посадники». Сборщики податей именовались «данниками» или «вирниками»[217] в зависимости от того, какие подати собирались — поземельные или судебные (на практике данниками и вирниками были, скорее всего, одни и те же люди[218]). Обычно сбор осуществлялся путем объезда территории, тянувшей к одному погосту, — центру территориально-административной единицы, являвшейся составной частью волости[219].
К середине XI в. уже в развитом виде выступает собственное княжеское землевладение, что нашло отражение в т. н. «Правде Ярославичей» (второй части Русской Правды Краткой редакции) — правовом кодексе, созданном в третьей четверти столетия[220]. Имеются единичные сведения (с середины XI в.) и о боярском и церковном землевладении[221]. Пространная редакция Русской Правды (начало XII в.) фиксирует существование зависимых людей и управителей хозяйства у бояр[222], из чего ясно, что боярское землевладение стало к этому времени заметным явлением. Частные земельные владения обобщенно именовались «жизнью»[223], конкретные же земельные комплексы — селами.
1130 г. датируется первая дошедшая до нас жалованная грамота — пожалование киевского князя Мстислава Владимировича и его сына новгородского князя Всеволода Мстиславича новгородскому Юрьеву монастырю на Буице. Этот погост передавался монастырю с данями, вирами и продажами[224], т. е. суть пожалования заключалась в том, что подати, ранее бывшие государственными, начинает взимать в свою пользу монастырь.
В качестве общественной элиты, как и ранее, выступала «дружина». Ее высший слой мог именоваться «первой», «большей» или «лучшей» дружиной, низший — «молодшей дружиной». Представители дружинной верхушки назывались по-прежнему боярами, члены «молодшей дружины» — отроками; с конца XI в. в младшей дружине появляется новая категория — «детские», по положению стоявшие выше отроков[225]. Из дружинников формировался аппарат государственного управления[226]. Неслужилой знати источники не знают. Мнение о существовании на Руси неких «общинных лидеров», делящих власть с князьями, не подтверждается: лица, «предлагаемые» в этом качестве, на поверку оказываются княжескими людьми[227]. Знать Новгорода (позже приобретшая определенную независимость от князей) в XI в. еще носит служилый характер; новгородские бояре, чье происхождение можно проследить, ведут род от княжеских дружинников[228]. Пространная редакция Русской Правды вводит охрану повышенным штрафом за убийство лиц двух категорий: «княжих мужей» (представителей верхушки дружины) и «княжих тиунов» (управителей княжеским хозяйством)[229].
Таким образом, в качестве элитного слоя, в среде которого распределялись государственные доходы, от поземельных податей и судебных штрафов, выступала в XI — начале XII в. дружинная корпорация.
Основная масса рядового населения представлена «людьми» — так назывались лично свободные жители сельских и городских поселений, платившие государственные подати[230]. Остается дискуссионным вопрос о том, кем были «смерды». Многие ученые считали, что так именовалась основная масса древнерусских земледельцев. По мнению других, смерды были особой, категорией населения; относительно того, что они из себя представляли, также высказывались различные суждения: от холопов, посаженных на землю, до зависимых от князя земледельцев, платящих дань и одновременно несущих военную службу[231]. Существовали также группы людей, объединенные по профессиональному признаку и обслуживающие нужды князя и знати (бортники, бобровники, сокольники и т. д.) — т. н. «служебная организация»[232]. Таким образом, государственная власть не просто «наслаивалась» на общество, взимая подати с рядового населения, но сама формировала зависимые от себя сферы социально-экономических отношений. Со второй половины XI в. формируется категория закупов — людей, поступавших в зависимость за долги. Продолжали существовать и категории лиц, находившихся в полной собственности господ: они именовались «челядью» и «холопами»[233].
Таким образом, господствующее положение в общественных отношениях в период существования единого государства Русь занимала система государственных доходов, которая служила для обеспечения господствующего слоя — дружинной корпорации, являвшей собой одновременно государственный аппарат. Эта система усложнялась и дифференцировалась в сравнении с X столетием. В то же время сложилась и система частного землевладения — княжеского, боярского, церковного, но пока еще в качестве небольшого сектора.
К середине XII столетия Русь вступает в период политической раздробленности: крупные волости превращались в фактически самостоятельные государства — «земли», управляемые определенными ветвями княжеского рода Рюриковичей. Внутри земель складывались системы волостей — владений тех или иных князей, «младших» в данной ветви[234]. Соответственно, система государственных податей усложнялась; тем не менее, податной единицей продолжал оставаться погост — округ в составе волости[235].
Сведения о частном землевладении становятся более частыми, чем в предшествующий период; упоминаются как села бояр[236], так и «дружины» в целом[237], т. е., возможно, и представителей ее низших слоев. Сохранился ряд жалованных грамот монастырям и летописных известий о пожалованиях сел духовным корпорациям[238].
Знать сохраняла в XII в. служилый характер. Определенное исключение составила Новгородская земля: здесь в XII столетии сложилась боярская корпорация, в значительной мере независимая от княжеской власти. Еще во второй половине XII столетия корпорации знати в русских землях продолжали традиционно определяться понятием «дружина». Верхушку ее составляли бояре: средний слой — детские, низший — отроки[239].
Со второй половины XII в. появляется термин «княжий двор». Он постепенно, в течение XIII столетия, вытесняет понятие «дружина», которое перестает употребляться в качестве обобщающего названия служилых людей. Понятие «двор» употреблялось в двух значениях:
1) вся совокупность служилых людей князя, включая бояр; 2) только та их часть, которая постоянно находилась при князе. Члены двора в узком смысле этого понятия назывались «дворянами» или «слугами»[240]. Смена дружины двором была обусловлена, в первую очередь, тем, что из-за развития боярского землевладения ослабла связь бояр с конкретными князьями: бояре теперь преимущественно служили тому князю, который правил в «их» городе (близ которого располагались их села), а не переходили вместе с князем из волости в волость, как прежде. Это ослабление послужебной связи бояр с князьями привело к отмиранию представления о «дружине» как целостной организации княжеских служилых людей.
Таким образом, в период с середины XII по первую половину XIII вв. в общественных отношениях на русских землях продолжали существовать две системы, сложившиеся в период существования единого государства: система государственных податей и система частного землевладения. Они были неразрывно связаны между собой, поскольку и в той, и другой были задействованы одни и те же люди. Общественная элита сохраняла преимущественно служилый характер. Частное землевладение росло, но по-прежнему играло в обществе второстепенную роль.
Развитие общественных отношений в период после Батыева нашествия лучше всего прослеживается на материалах Северо-Восточной Руси, а внутри нее — на источниках по истории Московского княжества, поскольку именно здесь сохранился достаточно объемный актовый материал: духовные, договорные и жалованные грамоты московских князей.
Центральную часть княжества составлял городской «уезд», территория которого делилась на «пути» и «станы». В станах жило население, относившееся к «служебной организации». Оно объединялось по профессиональному признаку и обслуживало нужды князя и его «двора». Пути же отдавались князем боярам в «кормление» — управление со сбором податей, при котором кормленщик часть собранных доходов оставлял себе[241].
Остальную часть княжества составляли «волости». Этим термином теперь обозначалось не княжеское владение со стольным городом в центре, а сельский округ, объединявший несколько сельских поселений и города (даже не стольного) на своей территории не имевший. Волость в этом значении сменила погост[242]. Волости отдавались в кормление боярам[243]. Сектор частной собственности был представлен селами — княжескими и боярскими. Князья могли отдавать свои села в кормление, но не боярам, а низшей категории двора — «слугам вольным»[244].
Такая структура господствовала до середины XIV в. Она представляла собой, по сути, модификацию домонгольской. Частное землевладение было по-прежнему распространено мало. Консервация государственных форм эксплуатации была вызвана, в первую очередь, необходимостью выплаты дани в Орду, для чего использовались проверенные механизмы получения государственных доходов.
Поделиться книгой: