Федина история

— Как я понимаю всеобщую дружбу? — говорил между тем Александр Конищев. — Это когда все друг друга знают. Прихожу в магазин — у меня там знакомая, прихожу в кассу Аэрофлота — знакомые. Надо тебе меду, скажем, приходи ко мне, если, конечно, ты мой знакомый. А у знакомых есть свои знакомые, а у тех — еще, и вот, когда все друг друга будут знать…

— Попросту такая дружба называется блатом, — заметил Димка.

— Блат! И я его приветствую. Где ты работаешь?

— В проектном институте.

— Ученым, что ли?

— Инженер я.

— А-а, — задумчиво протянул Александр Конищев, видно, соображая, какое место в его системе может занять Димкина профессия. — Ну а как насчет… Навар есть?

Димка заметил, как насторожился Женька, как прислушивается тетка Анна, как перестал жевать Семен, как подняла глаза Таня.

— У меня без навара пять-шесть сотен выходит. Кроме того, премии, тринадцатая зарплата.

— Ага, — ухмыльнулся дед Василий, — по твоим штанам видать, что тринадцатая.

— Штаны американские, сто рублей цена.

— Джинсы, — неожиданно подала голос Таня. — Сейчас у них еще больше цена.

Все смотрели на Димку, силясь понять: шутит он или говорит серьезно.

— А что за работа у тебя? Делаешь-то че? — настороженно спросил Александр.

— А ничего. Приду, лягу на диван и плюю в потолок.

— Щекатурка-то, поди, вся отвалилась на потолке-то, — попробовал шутить дед Василий.

— А я это место червонцами заклеил, в шахматном порядке.

— Корчишь из себя… Ответить по-людски не можешь! — возмутился Семен.

— Сто тридцать рублей оклад и никакого знакомства, — устало сказал Димка, но тут же взглянул весело, рассмеялся. — Пошутить нельзя. Давайте лучше споем. Тетка Анна, запевай.

— А правда, давайте, — робко, но стараясь быть боевитей, поддержала Таня.

Затянули про рябину. Подпела, сведя уголками брови, Тамара. Самозабвенно, будто ворочал камни, трудился над песней Семен — петь он не умел, слов не знал, повторял за другими и в промежутках то и дело пытался начать «Моряки своих подруг не забывают». Из этой песни Семен тоже помнил только одну строчку, но, вытаращив глаза и тряся головой, выкрикивал ее так, что вздувались вены на шее. В былые времена он слыл разухабистым парнем: ни одной пьянки не проходило, чтоб не подрался, не порвал на себе рубаху. И почему-то никто на него не обижался, только посмеивались. Теперь этого не было: то ли годы ушли, то ли рубахи подорожали; нет, шуметь он и сейчас шумит, как-то зло, скандально, по-бабьи.

— А кержаки так и будут в углу молчать? — не упустил-таки момента уколоть свояка Семен.

— Снова начинаешь! — вспылил сдержанный с виду Александр.

На Семена зашикали, а он, довольно хохотнув, снова заголосил песню.

Димка улыбнулся, посмотрел на Таню: вот, мол, какие чудаки у нас.

Женька вообще заметил: Димка нет-нет да и посмотрит на Татьяну. Та тоже, дура, глаза косит. И эти, как их, штаны, тоже как-то успела рассмотреть… Цену им знает. Горечь и злоба подкатили к горлу. Нет, он злился не потому, что этот чистоплюй и эта шалава друг на друга поглядывали — хотя и на это тоже, и даже немало, — была и другая злоба, гораздо большая, необъяснимая, однако вылилась она опять-таки на Димку. Чего выкаблучивается? Инженер, что ли? Да таких инженеров Женька десяток купит и продаст. Что он видел в жизни? С детских лет вся родня: «Димочка, у нас Димочка…»

— Закурить есть? — услышал Женя радостный до идиотизма голос.

Достал пачку сигарет, протянул Димке.

— Своих-то не на что купить… кхе… кхе…

Дамка сигарету взял, помял в руках, положил на стол.

Женька щедро налил в стаканы.

— А че это… новые не достала… китайские?

— Так они, кажись, для чаю? Могу достать, — Анна изо всех сил старалась угодить сыну. — Достать, что ли?

— Не надо, тетка Анна. Нам хоть из корыта, лишь бы досыта!

— Достань! — прогудел Женька.

Анна полезла в шкаф, однако Женька не стал ее дожидаться, выдохнул: «Ну, поехали» — и выпил залпом. Неуклюжесть, которую ощущал он в себе прежде, прошла, откуда-то взялась раскованность, широта в движениях. Разлил еще.

На столе появилась фарфоровая посуда. Потянулись руки. Осторожно, будто малого ребенка, брали они причудливые диковинки, вертели так и сяк. У Анны заходилось сердце: что ни говори, а выпившие уже. Высказывались мнения о сервизе, о фарфоре, о китайцах вообще, дошли до бесстыжего китайского бога с голой бабой на коленях.

— Такие теперь не продают… Женя, где достал? — поинтересовался Александр Конищев.

— Не имей сто рублей, а имей… тысячу.

Женька сидел царьком. Несколько раз его локоть — как бы невзначай — задевал рядом сидящую Татьяну. Обжигало, словно юнца. Он откидывался на спинку стула, незаметно рассматривал остренькие коленочки под столом. Сердце замирало от мысли, что он, тридцатипятилетний, тертый-перетертый Женька Багаев, будет каждую ночь ложиться в постель с такой молоденькой красотулечкой. Поначалу мешала мысль о ее ребенке, теперь же она прошла.

— Так! Кхе… — Женька встал. — Татьяна, мы не маленькие, чтобы там… — он повращал рукой. — У тебя ребенок, должна понимать, что к чему, полн… Живу я, сама знаешь как! Дом маленький? Крестовый на другое лето поставлю! — обратился он ко всем сразу. — Или двухэтажный… — Усмехнулся, уже глядя на одного Димку, добавил: — Женька Багаев может для всей родни, полн… домины выстроить! И каждому по машине купить!

Таня опустила голову, молчала.

И вдруг раздалось тихое, но внятное:

— Купи, — Димка сидел, подперев щеку ладонью, смотрел пристально и грустно.

— Че? — не понял сгоряча Женька.

— Да так… — Димка приподнял отяжелевшую голову (сам не заметил, как заговорил), растерянно поглядел на родственников. — Купи, говорю, по машине, — постарался сказать шутливо, с улыбкой, а получилось едко.

«Издевается, сука», — промелькнуло в Женькиной голове, и он что есть силы сдавил край стола: не лыком шит, так просто не возьмешь!

— Куплю! Полн… Куплю! Только не тебе! Понял? Вот так! Сопляк ты…

— Хорошо, согласен, мне не надо. Остальным купи.

— Мастер ты чужими деньгами… А знаешь, как их зарабатывать?! Знаешь?! Ты, полн… карандашом работаешь. Образованный! А ты повкалывай… В мороз! В дождь! На, погляди! — Женька протянул через стол руки: мясистые, натруженные, с толстыми короткими пальцами.

— Чего тычешь! — вскочил Димка: видно, сумел-таки Женька задеть его за больное. — Не волнуйся, вкалываю не меньше тебя! По-другому, правда! Не в этом дело. Пусть я сопляк, пусть! Но ты же хвалишься широкой натурой — так покажи ее! Ну! Орать-то все мастера! Самодовольство тебя, Женя, распирает, а не широта души!

Немало на своем веку видел Женька сволочей, но таких, как братец… Таких вешать надо.

— Падла! — Женька пробирался вдоль стола.

Первым опомнился дед Василий.

— Ну-ка, сядьте! — крикнул он. — Ишь че затеяли!

— Уработаю, полн!.. — сдавленно закричал Женька.

— Попробуй.

Повскакивали родственники, повисли у братьев на плечах, растащили… Женька сидел, обхватив голову руками, тяжело дышал. Его так и подмывало перевернуть стол.

— Нехорошо так делать, Дима, — тихо и укоризненно сказала Анна.

— Нехорошо… — Димка поморщился, было стыдно и в то же время обидно, что остался виноватым. — Может быть… Но больно. Вспоминаю, какие вы раньше были, когда вместе собирались! Дружные, веселые, души нараспашку! Хоть на столах и меньше стояло!

— А что? Мы сейчас поругались аль подрались меж собой?

— Лучше бы подрались, — усмехнулся Димка. — Хоть друг друга бы увидели! А то сейчас перед глазами медяки одни, а не люди! Вот сорок тысяч сидит, вот — десять или сколько там, не знаю, вот — сто тридцать рублей! Вспомните, как дома ставили друг другу, помочи собирали… Дней работа, вечером веселье! И все вместе, никто не пыжится! Все откровенно!

Анне было не до воспоминаний, она думала о сватовстве, о сыне, которому, по всей видимости, тяжело. И навязал же бог на душу такого племянника! И чего завидовать? Чего петушиться?

Нехотя она стала рассказывать, как в новоселье накормила гостей сусличьим мясом (Яша-покойничек, Димкин отец, наловил), а те приняли его за курятинку. Память взяла свое — увлеклась. Рассказ подхватили, вспомнили, как переходили в новые дома из землянок, как однажды пьяный Семен порывался вышибить головой дверь: хотел доказать — плохо навешена.

Александр Конищев, презрительно усмехавшийся во время разговора о Семене, поведал историю о том, как Ленька Шапошников головой срывал двери с любого запора, потом, повредив какие-то нервы, окосел на левый глаз.

Семен, напряженно слушавший Александра, привстал, опершись о стол одной рукой, выдержал паузу и весомо, будто бы оскорблен в лучших чувствах, заявил:

— Хоть, счас вышибу?

Но рука его предательски соскользнула, и он рухнул, с лязгом ударившись челюстью о край стола.

Выходка Семена рассмешила родичей — всем было приятно, что ссора наконец улеглась. В возбуждении никто и не заметил, как поднялся Женька, все только увидели; стоит он и держит на вытянутых руках дорогую китайскую посуду.

Поднос покачивался. Женькин взгляд проплыл по лицам родичей, остановился на Димке.

— Женя… Женечка… — едва выговорила Анна.

Послышалось еще несколько голосов, тихих, словно выходящих из оцепенения. Поднос накренился.

— Женька! — не выдержал Димка. — Не дури, ради бога.

— Ха-ха… А че такое, а? Че вы испугались-то?! Поднять нельзя, что ли? Думали, кину?.. Я не дурак!

— А никто ничего не думал, — резво подыграл Семен и добавил: — Никто, правда, Татьяна?

Димка вылез из-за стола подышать воздухом, уже взялся было за дверную ручку, как услышал:

— Димка, брат! Ты… эту потаскушку-то не оставляй! Забери. Мне… объедки не надо!

Такого никто не ожидал. Главное, непонятно: чего он на нее-то?

Таня медленно, словно больная, встала, направилась к выходу.

За столом всполошились, наперебой принялись успокаивать Женьку, оправдываться за Таню, лишь Александр Конищев не проронил ни слова, смотрел серьезно и как будто довольно.

— Че, дурака нашла?! — ожесточаясь, хрипел Женька. — Не понимаю, думаете? Денег ей захотелось? А глаза-то воровские: зырк! зырк! Полн… Я таких…

На стук Таниных каблучков откликнулись собаки. Багаевский Дружок тоже пару раз лениво, по-стариковски гавкнул. Димка подошел к нему, присел, потрепал за ухом. «Чего шумим-то?» — сказал вслух. Пес игриво повиливал хвостом, повизгивал, радуясь нечастой человеческой ласке. Рядом дышала сухим древесным запахом поленница, шумел дом, распираемый страстями, а в глубине, за собачьей будкой, стоял идол на четырех колесах, покрытый брезентом. И на все это миллионами зрачков глядело высокое небо. Сколько видит оно в этот миг таких вот домов, собак, Димок, радующихся, плачущих, равнодушных, озабоченных, счастливых, несчастных… Димка вдруг ощутил сам себя маленьким, жалким, одиноким, да и все вдруг показалось сиротливым и слабым… Захотелось к людям — повиниться, простить всех…

— Че маракуешь?

Димка вздрогнул. На крыльце светился огонек козьей ножка.

— Да так…

— Танька-то ушла?

— Ушла.

— Хорошая девка.

Помолчали.

— Это конешно — раньше мы дружнее были, — заговорил дед Василий. — Да и то сказать, такую оказию пережили: и мор, и вредительство, и войну, а все друг дружку держались. Счас бы че не жить — заработок хороший, одеться есть во што… Богатые все стали, вот друг перед другом и нагордиться не могут. Натерпелись, а теперь дурят. Грех так говорить, а без большого горя люди балуются.

В другое время Димка бы поспорил, а сейчас не стал, не хотелось.

— Митрий, а че ты мало получаешь? Ты, кажись, по строительству учился? Так у нас тутока, на стройке, до трехсот зарабатывают. Квартиры дают. Давай-ка, оставайся дома. Женишься, пока не избаловался. Заживешь.

— Подумаю, — улыбнулся Димка и предложил: — Пойдем в дом.

Женька уже сидел на своем месте. Александр Конищев, уткнувшись носом в его щеку, говорил:

— …По-свойски, по-родственному. Свою колымагу я на свадьбу положу. Дети есть дети, кто о них позаботится? Пять кусков я тебе сейчас, полтора подождешь. Сам понимаешь — свадьба. По-родственному…

— Братан! Посиди с нами. — Увидев Димку, Женька искреннее обрадовался.

— Что-то быстро, — намекая на нечто вполне определенное, сверкнул зубами Александр.

Димка смолчал. Сел против Женьки.