Федина история

Федина история

ЗАБОТИТЬСЯ О ДУШЕ

О рассказах Владимира Карпова

В одна тысяча девятьсот тридцать шестом году Дмитрий Кедрин написал свое — знаменитое и поныне — стихотворение «Кофейня». Речь в нем шла о поэтах и поэзии, а, если шире, — о литературе подлинной и мнимой.

Замечателен и глубок по мысли был уже сам эпиграф к этому стихотворению — высказывание Саади: «…Имеющий в кармане мускус не кричит об этом на улицах. Запах мускуса говорит за него».

Вот и за Владимира Карпова, чью первую книгу держите вы в руках, представительствовать — по большому, по «гамбургскому» счету — не надо. Что из того, что он еще молод, что ныне ему нет еще и тридцати, а многие рассказы, вошедшие в этот сборник, были написаны им и в двадцать пять, и в двадцать три года!..

Вольно или невольно, скорее по привычке, чем по традиции, но в последнее время случилось так, что мы привыкли произносить «молодой писатель» с ударением на слове «молодой». Этот эпитет — «молодой» — отражает, конечно, определенный возраст пишущего. Но — не забудем! — широкий читатель выносит оценку произведению без всякой скидки на молодость автора и начало его творческого пути. Ему, читателю, в конце концов не так уж и важно, к какому поколению относит критика писателя, с которым он только что познакомился. Ему важно — ч т о  в этой книге, к а к  она написана, оставит ли след в душе.

В понятие «молодой писатель» я вкладываю вполне определенное содержание, соприкасающееся с категорией возраста не столь уж тесно. Мне не представляется возможным в этом сочетании заменить «молодой» на «начинающий», как это обычно делается. «Начинающий» — это, если хотите, старшеклассник, пишущий сочинение на вольную тему, это автор рассказа в стенную газету, активный рабкор, селькор и т. п., — другими словами, человек, п р о б у ю щ и й  свои силы в искусстве слова. Писатель — высокое звание, уважаемое и ценимое в народе. Тот из молодых литераторов, кто заслуживает его, тот — не начинающий, а  н а ч а в ш и й  писатель. Когда и как он начинал, про то ведают единицы, родные и близкие, и узнают, может быть, литературоведы. Когда и как он начал — знают десятки тысяч…

Уже по первым журнальным публикациям Владимира Карпова («Наш современник», «Урал») можно было сказать, что в литературу входит интересный, самобытный, многообещающий писатель. В рассказах его присутствуют (хотя и не всегда в развернутом, явственном виде) едва ли не все слагаемые, по которым узнается хороший прозаик: острота сюжета, напряженность жизненных конфликтов, внимание к человеческим болям, сочувствие бедам, жгучие нравственные и социальные вопросы и — от рассказа к рассказу все более крепнущее — умение в нескольких фразах, в коротком диалоге дать сложную подчас картину глубоких человеческих переживаний и чувств.

Но о чем, коротко говоря, были те, более двух лет назад впервые опубликованные «Нашим современником», произведения В. Карпова?

Рассказ «Трехдневки» — о стариках, о старой, бесприютной, доживающей свой век Руси. И в нем, через пронзительное описание горькой, оставленной детьми старости, поднималась великая народная мысль: надо ценить, надо беречь человеческий дар редкий — умение любить ближних и ценить их, не требуя взамен ничего. Второй рассказ (из той же журнальной подборки) — поведал о том, как жестока порой жизнь к молодому, не обтершемуся еще, плохо плавающему в житейских волнах человеку («Не хуже людей»). В третьем рассказе — «Багаев, большая деньга, далекая фирма и высокое небо» — молодой писатель живописал человека, который оскотинился в погоне за длинным рублем и все теперь в жизни через купюры оценивает.

Сильные, образные, берущие за живое рассказы! Но при всем при этом можно было бы говорить, что молодой автор не то чтобы подражает (он не подражает!), а работает в какой-то степени на материале Ф. Абрамова, В. Белова, В. Шукшина — то есть на материале, во многом освоенном литературой и прекрасные произведения уже давшем. Характерно здесь, что даже название одного из рассказов было «шукшинское»: «Багаев, большая деньга, далекая фирма и высокое небо» (ср. у Шукшина: «Космос, нервная система и шмат сала»). Но, повторяем, тем не менее речь в данном случае следует вести не о подражательности и даже не об ученичестве (таком, казалось, объяснимом и понятном, особенно если учесть, что В. Карпова вскормила та же, что и Шукшина, земля, что он свой среди алтайских мужиков), а о  с л е д о в а н и и  и наследовании ближней и высокой традиции той современной русской прозы, которая занята изучением подлинной и сложной народной жизни. Об этом следовании и наследовании, несомненно, свидетельствуют и некоторые другие рассказы, вошедшие в эту книгу, в частности «Прокопий Каргин», «Федина история».

Но вот спустя несколько месяцев в том же «Нашем современнике» (№ 1, 1979) читатель познакомился с большим рассказом «Вилась веревочка…».

Здесь все другое и о другом!

О чем же? О «трудных» подростках, о том, как дошли они до воровской жизни, как запутались в ней, а теперь сидят за решеткой? Не это чисто внешняя канва. Рассказ силен подробностями, как удачная попытка дать не просто образы и характеры, но и запечатлеть «диалектику души», неуловимые психологические тонкости в ломких, неустоявшихся еще натурах и то, как точно и изощренно используется нравственная ранимость неокрепшего юного человека подонками общества.

Этот рассказ открыл как бы новое — и мощное! — направление в творчестве В. Карпова. «Вилась веревочка…» составляет своего рода «центр» данной книги, ее ядро, к которому так или иначе устремлены многие другие рассказы — «Отцовские руки», «Весною», «Бежит жизнь»… Они, эти произведения, не только (и не столько!) о житейских, социальных и психологических сложностях в жизни ребенка, подростка, юноши, молодого человека. В немалой степени они повествуют о поистине  т р а г и ч е с к о м  в этой жизни, иногда явно, а чаще всего скрыто трагическом, таком, о каком мы, взрослые, как правило, и не подозреваем.

…Рассказ «Вилась веревочка…», ведущийся от лица героя, заканчивается прямой моральной исповедью, обращением юноши, преступившего закон, к себе. Исповедь-наказание, исповедь-осознание, исповедь — обретение Смысла.

«Не всему находились слева, но как озарение постигалось: надо заботиться о своей душе. Непрестанно глядеть внутрь себя, поверять желания, поступки по тем лучшим чувствам, которые тебя иногда посещают. Помнить о том, что полнило тебя, насыщало, давало жизнь, а что откликалось пустотой и нездоровьем. Грязная душа, как и тело, не дышит, червоточит; дурная пища в душе, как и в желудке, вызывает колики… О родстве не забывать: в нем — ты.

Страшно прожить жизнь, не распознав, что же в этой жизни мое, а что чужое. Страшно прожить жизнь, не увидев своего «я», не попытавшись до него дотянуться…

Я опускаюсь мысленно на колени и молю у близкого и родного о прощении».

«Назидательный», «моральный» и отчасти «прямолинейный» рассказ? Но в том-то и дело, что назидательность такая и мораль — в лучших традициях русской прозы, если хотите, прозы Льва Толстого. Она, такая назидательность, нужна нашей литературе — и нашей жизни! — как воздух. А «прямолинейность» некую, когда что-то говорится «в лоб» и что противопоказано художественной прозе (но, кстати говоря, н е  д о  к о н ц а  противопоказано, ибо сказать о чем-то  п р я м о, в какой-то мере необходимо в любом произведении), эту «прямолинейность» В. Карпов, верю, со временем изгонит вовсе; ее, между прочим, не так уж и много и в этом рассказе, и в некоторых других, что вошли в сборник.

Не думаю, что литературный путь этого писателя будет легким и гладким. Владимир Карпов будет падать и ошибаться, мучительно искать, ибо не только материал трудный берет в работу, но и поворачивает его самыми болезненными социальными и нравственными проблемами, трагические стороны жизни освещает. За моральной исповедью героя рассказа «Вилась веревочка…» мне видится и сам автор; думается, что здесь невольно «спрессовались» еще и те глубокие философские и духовные вопросы, что глубоко тревожат В. Карпова, не дают ему покоя. И к ним он, чутко ощущающий «болевые точки» современности, вернется еще не раз.

Не стоит, да и не нужно скрывать, что иные рассказы молодого писателя еще «клочковаты», автору порой не хватает чисто литературного опыта, «набитости руки». Но, полагаю, что, читая первую книгу В. Карпова, читатель забудет об условности, о литературе, задумается о самой «живой жизни», будет жить ею, наполнится ею без остатка и переживет, как свои, те трудные, подчас исковерканные судьбы героев этой книги.

…Уверен (см. начало статьи), что мускус подлинного таланта у Владимира Карпова есть. Пожелаем, чтобы крепкий и терпкий запах этого мускуса никогда не выветрился.

ВЛАДИМИР КОРОБОВ

БАГАЕВ, БОЛЬШАЯ ДЕНЬГА, ДАЛЕКАЯ ФИРМА И ВЫСОКОЕ НЕБО

Поговаривали, что на сберкнижке у Женьки Багаева сорок тысяч. Семь лет носила его нечистая, и вдруг приехал: одет как франт, «Жигули» — новенький, оранжевый такой автомобиль — и сорок тысяч!.. И не по лотерее выиграл, не воровством добыл, а заработал честным трудом на далеком Севере.

Правда, все ожидали, что в честь приезда он устроит пышную гулянку, настраивались крепко выпить, да прогадали — кто приходил, тех потчевал, надо сказать, хорошо, а так чтоб крупной пирушки — не было. Сразил он земляков, одним махом сразил… Сорок тысяч и «Жигули» — за семь лет! Не шутка дело. Людям даже жить расхотелось, убогой своя судьба показалась, неудавшейся. При встречах ему почтительно кивали, провожали взглядами. Молва о Багаеве расползлась по округе, щекотала нервы зареченским жителям.

И можно бы назвать Женьку окончательно счастливым человеком, да вот неуладка: с незапамятных времен мечтал он о машине, во сне ее, как говорится, видел, и что ж — стоит во дворе, садись, езжай… да нельзя. Оказалось, цвета не разбирает — дальтоник. И еще — тридцать пять лет мужику, а не женат.

У Анны, матери Женькиной, невеста на примете была — с ребенком, правда, но молодая, симпатичная и работящая. Собственно, это даже не Анны затея, кто-то из соседей подсказал. А девку уж взяли в оборот: не упусти счастья, не проворонь… Дело оставалось за сватовством.

Приехал как раз Димка, двоюродный Женькин брат. Год назад он закончил институт и работал теперь где-то под Москвой. Заехал к Семену, что было обидно для Анны (ей-то он все-таки родной племянник, а Семену — двоюродный брат), но, узнав, что Женька дома, к вечеру прибежал. Анна и смекнула: позвать еще кое-кого из родни и пригласить Таню, эту самую невесту. Глядишь, в компании сами сойдутся.

Женька стоял, прислонившись плечом к косяку, источая запах одеколона «Шипр». Его темно-синий костюм, поигрывал на свету черными и красноватыми оттенками; белоснежная рубашка с длинными уголками воротничка слепила, как горные снега; шею стягивал, слегка топорщась, зеленый в желтую крапинку галстук.

— Ну, прямо директор! Чем не директор! — говорила Анна, оставляя радостную суету у стола и с упоением глядя на сына.

— Хы-ы, директор… Артист, настоящий артист! — поправил ее Семен, мужик лет пятидесяти, с большим красным носом и глазами навыкате.

— Во где артист-то! Это уж воистину артист! — заговорил дед Василий, указывая на Димкины брюки. — Обтянулся-то… Обтянулся, едри твою! Вывалятся же, Митька. Да холщовые, однако? И-и-и, с заплатами! — громко объявил он и по-доброму засмеялся. — Обеднял, что ли? Дак у меня вон старенькие лежат, без заплат. Иль спецовку Семен принесет. Точь-в-точь такая же…

— Зачем спецовку? — начал серьезно Семен. — Костюм, может, мой оденешь? У меня хороший, бостоновый.

— Какой бостоновый? — недоуменно спросила Анна. — А Наталья говорила, тебе этот… кримпленовый брала.

— Кримпленовый разве он? А кто их разберет! Хороший, короче, за сто тридцать рублей. Иди одень. А то че люди скажут… Инженер, а ходишь, как шармач, — настаивал Семен.

Димка молчал и улыбался.

— Мода… кхы счас такая, — заступился за брата Женька.

При разговоре у него была привычка дергать головой — видно, для большей убедительности, и кхыкать.

Анна снова посмотрела на сына — по телу ее разлилось тепло, хмельным окутало голову. Сколько ждала! Годами ничего не знала о нем. Лишь сны да карты приносили зыбкие, ненадежные вести. Часто, особенно по вечерам, в голову настырно лезли картины его смерти: то замерз, то убит, до мельчайших подробностей представлялось, как гибнет ее сын среди снегов, как зовет людей на помощь, кличет мать, но некому помочь, некому руку протянуть — один в белом поле.

Однажды случилось невероятное. Анна услышала о сыне по радио. Передавали, что Евгений Багаев не только передовой работник, но и человек большого, чуткого сердца. В свободное время любит посидеть около трескучей печки с томиком Пушкина, увлекается шахматами. А потом стали зачитывать письма от Женьки, вроде бы ей, Анне. В письме, прочитанном нараспев чьим-то незнакомым голосом, говорилось, что мороз сковал далекую северную землю, но на сердце у Женьки тепло, потому как глядит он на фотографию, которая всегда стоит перед ним на столе, и видит дорогие материнские черты. Потом, по рассказу Анны, Женька попросил про что-то вспомнить у какого-то Александра, как вроде про блок, и тот же чужой голос стал читать стихи. Стихи были непонятные, совсем не те, что присылал сын: «Ветка сирени упала на грудь, милая мама, меня не забудь». Заканчивалось письмо сообщением, что живет сын среди отличных ребят и долг его — быть здесь, на тревожной и необузданной земле, с молодыми покорителями Севера. «А я бросаю камушки с крутого бережка», — запел неожиданно репродуктор.

Анна, конечно, понимала: кто-то там присочинил ради красоты кое-что к Женькиному письму. Ну и бог с ним. Важно — получила весточку от сына, жив он и здоров.

С жаром рассказывала она каждому встречному-поперечному о передаче по радио. Но надо же такому случиться: никто, кроме нее, передачу не слышал. Случай обратили в анекдот. Любой считал своим долгом окликнуть Анну и спросить что-нибудь наподобие: «Ну, как там? Женьку-то еще по телевизору не показывают?»

Но теперь Женька вернулся, и все приумолкли. Тот же Семен — сколько над ней смеялся! А сейчас помалкивает, только и слышно: Женя да Женя; вечера не пропустит, чтоб не понаведаться. Нет, есть причина у Анны для торжества! Имеет право ходить победительницей: по телевизору не по телевизору, а с денежкой приехал…

— Дима, какой у тебя заработок-то? — спросила Анна, как бы вспомнив что-то очень важное.

— Ты спрашивала уже.

— Так ты же не ответил, сказал: хватает. А хватает, это… Семену вон две сотни мало, а Венька Болдышев, знаешь его, в пожарку устроился, — спит там целый день, получает восемьдесят или около того, — говорит, мне хватает.

— Про Болдышева ты, тетка Анна, помолчи. Он на кроликах больше нас имеет, — не дал погибнуть справедливости Семен.

— Там не только кролики, — добавила Анна, нарезая колбасу и поглядывая в окно, — но это уже не наше дело.

— Я не к тому, что… Просто к слову пришлось.

— Так сколько, Дима? — вернулась Анна к старой теме.

— Двести выходит? — подвязался к вопросу Семен.

— Бери больше.

— Триста?

Но тут вошли Конищевы: Александр — цыганистого вида мужик из кержаков, которого вообще-то звали Осипом, но настоящее имя ему не нравилось, и Тамара, белесая баба с плаксивым лицом, напоминающим несвежий капустный лист.

— С приездом, Дмитрий, — степенно и с достоинством пожал Александр руку Димке, почтительно поприветствовал Женьку.

— Как жизнь молодая? — обратился он к старику. — Все девок с ума сводишь? — и, блеснув белыми зубами на смуглом лице, бегло обежал всех взглядом.

— Да какие нонче девки, — вздохнул дед Василий, — разве Тамарка твоя када забежит.

— Хо, де-ед! — протянул Александр. — Палец в рот не клади — откусит, хы-хы, — и подсел к Димке.

— Значит, говоришь, закончил учебу. Работаешь теперь. Молодец. Пора. Я-то в твои годы уж… Кровь за Родину проливал!..

Александр многозначительно помолчал, как бы переносясь памятью в то тяжелое время.

— Получаешь-то сколь?

Димка рассмеялся.

— Чего ты? — Александр озадаченно посмотрел на него, метнул подозрительный взгляд на собравшихся, на всякий случай выставил зубы и тоже хохотнул.

— Да так, — смутился Димка, но улыбаться продолжал.

— Че ты скрываешь, — обидчиво сказал Семен. — Чего тут. Мы ж все родня тебе, а не кто-нибудь.

Анна торопливо поставила тарелку и шмыгнула в дверь.

— Заходи, заходи, Таня. Тут все свои… — донеслось из сеней.

Женька оторвался от косяка, застегнул пуговицу на пиджаке.

На пороге появилась невысокая худенькая девушка. Таню все знали, и приди она в другой раз, никто и не заметил бы, но сейчас, казалось, все взгляды были обращены в ее сторону. Она поздоровалась, остановилась и потупилась было. Но Анна, не переставая тараторить: «Собрались маленько, племянничек вот приехал…» — проворно подтолкнула ее к столу.

— Проходи, садись вот сюда. Давайте-ка все за стол. Женя, усаживай гостей.

Расселись. Выпили за Димкин приезд.

— Ну, как там на Севере? Расскажи, Евгений, — поинтересовался Семен, громко и четко произнося каждое слово. — Как люди живут?

— Че… Живут… — неопределенно ответил Женя.

— Так где ты был-то? На Таймыре? — спросил Димка.

— Не… Кхе… Это… сначала, а после в этой… — Женька подергал головой, — в артели… На Колыме, кхы… кхы… — Он не то засмеялся, не то закашлялся: не хотелось при Тане употреблять привычных и родных слов, и рассказ давался ему с трудом.

— Када по радио передавали, ты где был? На Таймыре же? — спросил для точности дед Василий.

— Ну…

— Линию тянули?

— Ну…

— А на Колыме что? — Семен нетерпеливо поерзал на стуле.

— Золото искали, полн…

— Артелью соберутся по пятнадцать человек и всю весну-лето ходят, ищут, — стал сам рассказывать Семен. — Вишь у них как: могут прогадать, могут выиграть. Найдут — тыщи в кармане, не найдут — ни гроша. Сколь за последний-то раз ты заработал?

— Десять тысяч.

— Это чистыми! Не считая, что проели. А мастер у них и того больше! — убедительно закончил Семен, дал людям возможность еще раз пережить факт, а сам, готовый плакать от восторга, вздохнул и, обращаясь к Тане, сказал: — А тут три сотни принесешь и рад до пупа. — Три сотни Семен, конечно, никогда не получал: он вдруг понял это, и скупая мужская слеза выступила у него в глазу.

— Ешьте. Разливай, Женя, — засуетилась Анна.

— За Евгения и… Пока, тетка Анна, помолчим. За тебя, братка! — Семен разом осушил стакан, крякнул и поставил его вверх дном.

Заработали вилки. Какой-то приподнятый дух царил за столом.

— Женя! А если я поеду, возьмут? — крикнул Семен: водка действовала на него поразительно быстро.

— Я ж говорил тебе. Одного… — Женька отрицающе покачал головой, — навряд ли. Всякие люди бывают. С кем-то, полн…

— А может, поедешь еще? Поедем? Поедешь с нами, Сашка?

— Деда Василия лучше возьми.

Александр недолюбливал Семена, за глаза называл его алкашом и, если бы не родственные узы, вообще не стал бы с ним сидеть за одним столом. А насчет Севера… Конищеву и здесь неплохо: свой дом, «Москвич», обстановка импортная, приусадебный участок…

Женька сидел рядом с Таней, поглядывал на нее украдкой, а начать разговор не решался.

— Женя, — сконфуженно повернулась она к нему, — там, наверно, было… трудно?

— Не… че… ниче… — Женька смущенно улыбнулся, звякнул донышком своего стакана о ее стакан. — Давай.

Долго Евгений Багаев мечтал о том, что будет сидеть вот так вот, среди родни, но еще дольше о том, что когда-нибудь он заживет не хуже людей, даже лучше. Отгрохает себе дом, а может, купит кооперативную квартиру, будет у него машина, семья. Сколько перенес, сколько шел к этому — жутко вспомнить!

Школу бросил четырнадцати лет, с шестого класса, и причина была одна: хотелось иметь свою копеечку. Давалась она нелегко! Но в семнадцать лет нашел-таки местечко, где деньжата текли рекой… Работал на лакокрасочном, приноровился выносить краску, продавать. Ох и пожил он в ту пору!.. Дня не было, чтоб не выпивал, и баб хватало: как пчелы на мед слетались. Есть что вспомнить! Конец только плохой: собрался было мотоцикл покушать, и деньги отложенные лежали в ящичке комода под бельем, да подъехал к нему «черный ворон». Слава богу — малолеткой считался. А забрали бы через месяц — загремел бы надолго. Вернулся из заключения, работал в гараже, на лесосплаве. Как ни старался, как ни крутился — нужного заработка не было. Один друг надоумил ехать на юг с картошкой. Там, на юге, объегорили их вместе с другом, как последних дураков. Вернулись ни с чем. Тогда и завербовался на Север.