Помоги проекту - поделись книгой:
Фотография обрученных. Берлин. 18 декабря 1922
Занятия у Лаутерпахта начались в октябре. Перед этим он пытался получить место на кафедре международного права во Львове и потерпел неудачу. В Школе экономики он учился у Арнольда Макнейра, преподавателя международного права, отпрыска достойного и образованного шотландского рода{136}. Этот глубоко практичный человек, не слишком интересовавшийся философией или теорией права, познакомил Лаутерпахта с англосаксонским методом, прагматичным и опирающимся на прецеденты. Макнейр отмечал выдающийся ум своего студента, хотя тот и превращался в интроверта, когда оказывался среди малознакомых людей. Те, кто встречался с Лаутерпахтом лишь изредка, могли и не оценить «его подлинное качество»{137}, признавал Макнейр, но он сам и его жена Марджори стали его «близкими и верными» друзьями, как вспоминала Рахиль, а Макнейр еще и был «большим поклонником» Рахили. Его дети и внуки называли ее «тетушка Рейчел».
Прагматический подход Макнейра отражается в его работах, которые до сих пор занимают свое место в списке научной литературы по войнам и договорам. Это был уравновешенный, умеренный и вместе с тем независимый человек – эти качества Лаутерпахт считал сугубо британскими, далекими от страстей Львова и Вены.
В Лондон Лаутерпахт прибыл с таким скверным английским, что его почти не понимали, даже когда он спрашивал, в какую сторону идти. Возможно, он читал английские книги до этой поездки, но, видимо, никогда не слышал устной речи. «Поначалу мы едва могли общаться»{138}, – вспоминал Макнейр. Английский язык в устах его ученика становился «совершенно невнятным». Но две недели спустя Макнейр был «ошеломлен» свободной речью Лаутерпахта, прекрасно выстроенными английскими фразами, которые сделаются впоследствии фирменным знаком его стиля. Такого результата молодой человек достиг, посещая множество лекций – до восьми в день, – чтобы приумножить свой словарный запас и настроить ухо на звучание английской речи. Вечера он проводил «неизменно в кинотеатре», хотя не совсем понятно, в чем тут польза: великие фильмы того года, «Наконец в безопасности!» Гарольда Ллойда и знаменитый вестерн Джеймса Круза «Крытый фургон», были немыми.
Некоторые знавшие Лаутерпахта люди сообщали мне, что выговор у него был мягкий и гортанный и от заметного акцента он так и не избавился. Сам он получил представление о звучании своего голоса лишь много лет спустя, когда его выступление записали для Третьей программы Би-би-си (ныне Радио 3). Он был «изумлен» и огорчен, услышав по радио свой «сильный континентальный акцент»{139}. Рассказывали, что Лаутерпахт выключил приемник, налил себе щедрую порцию виски и поклялся никогда больше не появляться на радио. И действительно, ни одной записи его голоса не сохранилось.
34
За несколько лет Лаутерпахт вполне освоился в Лондоне, подальше от неспокойной континентальной Европы. В итоге он и Рахиль поселились в маленьком доме в Криклвуде, 103 по Валм-лейн, на зеленой северо-западной окраине Лондона. Это недалеко от моего дома. Заглянув туда, я заметил, что плитка у входа исчезла, но деревянные украшения фасада уцелели – теперь они были покрашены в зеленый цвет. В первые годы супругам порой не хватало денег, и Макнейр выручал их небольшой суммой.
Летом 1928 года Лаутерпахт в составе британской группы ездил в Варшаву на конференцию, организованную Ассоциацией международного права, а оттуда поехал во Львов повидаться с родными. Его брат Давид женился на Нинси, тоже изучавшей право, у них росла дочка Эрика. И сестра Сабина вышла замуж – за Марселя Гельбарда (их единственный ребенок, девочка, родится два года спустя, в 1930-м). В этой поездке Лаутерпахт встретил многих старых друзей, а новых знакомых удивил тем, как свободно он владеет польским – ведь это был язык его детства, Жолквы и Лемберга. Немолодой польский судья спросил, откуда у британского делегата «столь хорошее владение польским», и Лаутерпахт резко ответил: «Благодаря вашему
К тому времени Лаутерпахт защитил уже третью диссертацию, на этот раз под руководством Макнейра. Она называлась «Источники и модели международного права в частном праве»{140} – звучит, быть может, не слишком вдохновляюще, но это была существенная работа, прослеживавшая влияние национальных законов на формирование международного права. Лаутерпахт высматривал связи между двумя системами и надеялся таким образом заполнить лакуны в международном законодательстве. Он по-прежнему ощущал влияние Кельзена, верившего в эффективность конституционного суда, и, возможно, также влияние идей Зигмунда Фрейда, которые проливали свет на роль индивидуума и его отношения с группой. Лаутерпахт и дальше будет развивать эту тему, сосредоточившись на проблеме одного среди множества.
Одним из катализаторов его работы послужило создание по итогам Версальского договора первого Международного суда. Постоянная палата начала работать в Гааге в 1922 году. Ей предстояло решать споры между государствами. Наряду со специфическими источниками международного права – таковыми считались в первую очередь договоры и обычное право – этот суд применял «общие принципы права, признаваемые цивилизованными народами». Эти принципы юристы искали в национальных законодательных системах, и таким образом международное право обогащалось за счет уже давно обкатанных элементов национального права. Лаутерпахт понимал, что такое увязывание международного права с национальным открывало «революционную» возможность развивать международное право, постепенно все более ограничивая власть государства, считавшуюся прежде «неотчуждаемой и вечной».
Лаутерпахт, прагматик, доверяющий инстинкту – итог его жизни и учебы в Лемберге, – надеялся обуздать мощь государства. Этого можно было достичь не путем мечтаний – писательских и пацифистских, – но благодаря жестким и обоснованным принципам, позволявшим осуществлять правосудие и способствовать «мировому прогрессу»{141}. Ради этой цели международное право, как полагал молодой юрист, должно стать менее элитарным и обособленным, в большей степени открыться «внешним влияниям». Его диссертация, предлагавшая применить общие принципы национального права к международным обязательствам, была опубликована в мае 1927 года и получила широкое признание в научном мире. И поныне, спустя почти сто лет, сохраняется основополагающее значение этого труда.
Затем вышла книга, еще более укрепившая репутацию автора, и в сентябре 1928 года ему предложили место младшего преподавателя права в Лондонской школе экономики. Макнейр говорил, что его ученик удачно выбрал страну проживания: «По-моему, за пределами спорта и биржи тут вполне прилично относятся к иностранцам как к людям», – пояснял он, быть может, излишне оптимистично, хотя и оговаривался, что парламент и пресса «склонны выступать против иностранцев в целом». «И нам тоже повезло, – заключал Макнейр, – что Лаутерпахт обосновался в Британии»{142}. Это, однако, не мешало ему поддразнивать молодого коллегу, намекая на его континентальный снобизм. Например, слово «нормы» обычному англичанину кажется чересчур «высоколобым». Практичный Макнейр уговаривал Лаутерпахта стать барристером, найти себе место в лондонской адвокатуре, войти в систему. Лаутерпахт постарался это осуществить, хотя не все получилось (в 1954 году, когда он выдвигался от Великобритании в Международный суд, генеральный прокурор сэр Лайонел Хилд, член парламента, попытался, хотя и безуспешно, помешать такому назначению на том основании, что «представитель» Великобритании в Гааге должен «и быть, и восприниматься как безусловный британец, в то время как Лаутерпахт не может оспорить тот факт, что он не соответствует этому требованию ни по рождению, ни по имени, ни по образованию»{143}).
По мнению Макнейра, в характере его ученика «не было ничего от политического агитатора», зато он «страстно стремился к справедливости», а также «к облегчению страданий»{144}. По мнению Макнейра, события, которые Лаутерпахт пережил в Лемберге и Вене с 1914 по 1922 год, способствовали тому, что защита прав человека стала для него делом «первостепенной важности». В результате сложилась концепция, согласно которой индивидуум наделялся «международно признанными правами», – концепция новаторская, революционная по тем временам, а во многих местах и поныне.
Если Лаутерпахт и тосковал по Львову, то не по городу, а по оставленным там близким, и письма от матери, которая сообщала, что «дела сейчас обстоят не лучшим образом»{145} – речь шла об экономических трудностях, – не слишком его утешали. В 1928 году мать впервые приехала в Лондон, чтобы увидеть внука Элиху, родившегося в том году. Несмотря на радость встречи с матерью, молодой человек остался недоволен ее слишком яркой внешностью: особенно он возражал против «крашеных ногтей»{146} и даже заставил ее снять с них лак.
Не менее решительно он воспротивился попыткам матери повлиять на Рахиль, которая сделала себе модную стрижку с челкой. «Взъярившись» при виде этого нового стиля, он потребовал, чтобы жена, как прежде, собирала волосы в пучок. Между супругами разразилась бурная ссора, и Рахиль даже пригрозила уйти от мужа: «Я вправе иметь свою частную жизнь, поскольку никому не причиняю вреда, и ты не смеешь на меня давить»{147}. Но все же она уступила, и пятьдесят с лишним лет спустя, когда я познакомился с ней, пучок был на своем законном месте.
Личные права человека – но только не для его матери и жены.
35
Прошло еще пять лет, и в январе 1933 года Гитлер пришел к власти. У Лаутерпахта это событие вызвало глубокую тревогу. Он прилежно читал «Таймс» и, скорее всего, натыкался на публиковавшиеся в газете обширные выдержки из «
Национал-социалисты торжествовали, и это имело серьезные последствия также для Жолквы и Львова. Польша подписала с Германией пакт о ненападении и отменила заключенный в 1919 году договор о меньшинствах{149}. В сентябре 1935 года в Германии были приняты Нюрнбергские законы о чистоте арийской расы{150}. Были запрещены браки и сексуальные отношения между евреями и немцами, евреи были лишены гражданства и большинства прав, исключены из ряда профессий: юридической, медицинской, журналистской. Как непохоже все это было на Криклвуд в северном Лондоне, где жил Лаутерпахт.
В 1935 году родители Лаутерпахта Арон и Дебора приехали в Лондон вместе. Они рассказывали сыну о том, как ухудшается жизнь во Львове: экономика рушится, дискриминация растет. Период относительной стабильности закончился в мае со смертью маршала Пилсудского, и семья вынуждена была переехать с Театральной улицы на улицу Третьего мая.
Рахиль и Герш Лаутерпахт и их сын Эли. 1933
А на Валм-лейн – безопасная и комфортная жизнь. Дела у Лаутерпахта шли в гору, он занимал уже должность доцента в Школе экономики, известность его росла. В 1933 году он опубликовал вторую книгу – «Функция закона в международном сообществе»{151}. Эта книга также получила широкое признание, и сам Лаутерпахт считал ее наиболее важным своим трудом: он наконец затронул тему личности в международном праве. Также Лаутерпахт основал новаторское издание – ежегодный дайджест ключевых дел по международному праву, рассматриваемых в Международном или национальных судах:
Лаутерпахт не уклонялся и от основных проблем современности. Он написал статью «Преследование евреев в Германии»{153}, призывая Лигу Наций вмешаться и предотвратить дискриминацию по расовым или религиозным признакам. На взгляд современного читателя, эта статья может показаться излишне осторожной, поскольку Лаутерпахт был прагматиком и понимал, что международное право в тогдашнем его изводе позволяет Германии притеснять всех, кого не причислили к арийцам. И все же автор был уверен, что подобные притеснения осложняют международные отношения и должны быть запрещены «всемирным публичным правом». Он надеялся, что во имя политической морали выступят Испания, Ирландия или Норвегия. Но никто не откликнулся и никакого влияния эта статья не имела.
Были у Лаутерпахта и критики. Когда евреи начали спасаться бегством из Германии, представитель Великобритании в Лиге Наций Джеймс Макдональд, в чью сферу ответственности попадали беженцы, подал в отставку в знак протеста против бездействия властей. Перед отставкой он хотел выступить с заявлением и обратился за помощью к Оскару Яновскому, историку из Сити-колледжа (Нью-Йорк), а тот поехал в Лондон проконсультироваться с Лаутерпахтом{154}. Встреча прошла неудачно. Пусть Лаутерпахт и «блистательный молодой человек, делающий успешную карьеру», писал Яновский, но он «слишком много о себе понимает» и «держит речь как судья», в то время как должен был отстаивать дело как адвокат. Лаутерпахт отказался от сотрудничества с одним из выпускников Яновского, чем и навлек на себя тираду последнего о самонадеянности и заносчивости новоявленного британца и даже об отсутствии у него твердой морали и душевной щедрости. «Воплощение грубой карикатуры на галицийского еврея», – восклицал Яновский.
По его словам, Лаутерпахт «навязывал» свое мнение и отмахивался от любого другого. «Нервный и дерганый» во время общения, «явно не джентльмен», а когда ему не удавалось настоять на своем, держался грубо и пренебрежительно. Осознав, что вел себя неправильно, Лаутерпахт написал Яновскому письмо со скупыми извинениями: «Когда я отдаю свою работу коллегам, я всегда с удовольствием слежу, как ее рвут в клочья, – писал он. – И, видимо, я допустил ошибку, вообразив, что и другие относятся к своей работе так же»{155}.
Несмотря на давление, Лаутерпахт остался глух к призывам вынести обращение немцев с евреями на суд в Гааге. Эту идею он считал «неадекватной, неосуществимой и крайне опасной». Коллегам не удавалось его уговорить, поскольку Лаутерпахт отчетливо видел ограниченность международного права и такие прорехи в нем, которые позволяли государствам осуществлять дискриминацию и принимать законы, подобные Нюрнбергским.
В 1933 году Лаутерпахт сдал экзамен на барристера. Одним из первых к нему обратился за помощью Хайле Селассие, желавший знать, как может квалифицироваться осуществленная Италией оккупация Эфиопии. В ноябре 1936 года известный швейцарский ученый попросил юридической консультации относительно защиты евреев в Верхней Силезии. Если им невозможно обеспечить дипломатическую защиту, могут они по крайней мере покинуть страну и вывезти свое имущество? Лаутерпахт отказался высказывать свое профессиональное мнение, которое у него просили с целью повлиять на британское правительство: желание швейцарского профессора было попросту неосуществимо{156}.
Видя, как нарастает политическое напряжение в мире, Лаутерпахт уговаривал родителей переехать в Англию. Польша к тому времени вышла из договора 1919 года о правах меньшинств, так что евреи и другие национальные группы Львова лишились защиты международного права. И все же Арон и Дебора предпочли остаться во Львове, у себя дома.
36
Ясным осенним днем я сидел в домашнем кабинете Эли Лаутерпахта, где вдоль стен тянулись книжные стеллажи, а под окном – яблоневый сад. Эли рассказывал мне о жизни на Валм-лейн, о звоне трамваев и о том, как отец «по пути на работу» завозил его по утрам в детский сад.
Отец, по его словам, был «всецело погружен» в работу, почти все время проводил в кабинете в глубине дома, в «тихой комнате», и не выходил оттуда, чтобы уложить сына спать, но тем не менее сын ощущал близость с отцом, отношения были пусть и не «интеллектуальные», но «полные любви», в них находилось место и шутке. Эли припоминал, как родители танцевали в гостиной под звуки «Кармен» Бизе и как, гуляя с Эли в соседнем парке, отец заставлял его спрягать и склонять латинские слова: «Он очень настойчиво требовал, чтобы я учил их наизусть».
А что тем временем происходило в Польше? Эли мало что знал об этом. «Бабушка и дедушка приезжали к нам дважды», – сказал он, но ему запомнился лишь 1935 год, когда отец «умолял их остаться». Они отказались, предпочли вернуться к двум другим своим детям. Маленький Эли понятия не имел о том, что их ждало.
– Наверное, отец понимал, какая им грозит опасность, но такого рода вещами со мной не делились.
Львов часто упоминался в семейных разговорах?
– Никогда.
И не говорили о том, что там происходит?
– Не говорили.
Давил ли на отца страх перед грядущей войной?
Этот вопрос, кажется, удивил моего собеседника. Молчание затянулось. Потом Эли сказал:
– Интересная мысль. Но вроде бы нет. Это он держал при себе. Может быть, делился с моей матерью, но то, что происходило в Польше, было полностью от нас закрыто. Мы никогда не говорили о ситуации в Лемберге. Он находил другие темы для разговора.
Я попросил ответить точнее.
– Это было чудовищное время, – признался в итоге Эли. – Отец понимал, что может произойти нечто ужасное, но он не мог знать, что это непременно произойдет, и тем более именно в такой форме.
Отец пытался отстраниться от этого, уберегая себя, пояснил Эли.
– Он занимался своей жизнью, своей работой, уговаривал родителей переехать. Порой они переписывались, но эта корреспонденция, к сожалению, не сохранилась. В Польшу, повидаться с родителями, он больше не ездил. Я бы не сказал, что он во всем был отчужденным, но отношения с родителями – одна из таких «областей отчуждения», хотя я понимал, что он их очень любил. И я не думаю, чтобы он и мама хотя бы однажды пытались обсудить, «следует ли сказать все ребенку».
– Рассказывал ли он о детстве и юности в Польше?
– Нет. Частью семейной истории был тот факт, что он вырос в ортодоксальной еврейской семье в Польше. Он справлял с нами седер, пел традиционные песни, и это мне нравилось, их мелодии до сих пор звучат в моей голове. Но ни одного существенного разговора о жизни в Польше я не припомню.
– Ни одного?
– Ни разу.
Эли немного помолчал, потом добавил:
– Он был занят, он делал свою работу.
И устало, кротко вздохнул.
37
«Делая свою работу», Лаутерпахт достиг очередного успеха: в конце 1937 года парень из Жолквы получил престижную кафедру международного права в Кембридже{157}. В январе 1938 года Лаутерпахт отправился на поезде со станции Кингс-Кросс навстречу новой своей должности и членству в Тринити-колледже. Поздравительные письма прислали ему Кельзен и коллеги по Школе экономики. Горячо поздравил его Филип Ноэль-Бейкер{158}, а также сэр Уильям Беверидж, ректор Школы, тот самый человек, который помогал устроиться беженцам из Германии и разрабатывал современную систему социального государства.
«Я всегда испытывал глубокую благодарность к вам, – писал Лаутерпахт Бевериджу (речь шла о помощи беженцам-ученым), – и чувствовал сильную привязанность».
На новость о кафедре в Кембридже с гордостью и радостью откликнулся Львов. «Дорогой мой, возлюбленный сын! – писала Дебора. – Тысячу раз благодарю тебя за это счастливое известие»{159}. Но и в этом письме есть намеки на финансовые трудности: Арон уехал работать в далекий Гданьск. «Не удается нам счастливо жить вместе», – писала мать.
В сентябре Лаутерпахты переехали в Кембридж, в таунхаус на Кранмер-роуд, 6, побольше их прежнего. Эти просторные дома тянулись вдоль тенистой аллеи, у многих имелась собственная подъездная дорожка. Макнейры продали свое жилище младшим друзьям за тысячу восемьсот фунтов. В доме имелись гостиные, столовая, кладовая, отдельная кухня для приготовления пищи. Еда подавалась строго по расписанию – в час дня обед, в семь ужин, – и всех членов семьи призывал к столу медный гонг. Чай – в половине пятого, обычно к нему подавали бисквитный торт «Виктория» из «Фицбиллиз» – местной кондитерской, которая существует в Кембридже и поныне{160}.
На втором этаже – три спальни, отдельные для мужа, жены и ребенка, а также кабинет Лаутерпахта. Там он работал, частенько включая фоном классическую музыку, сидя в кресле с подлокотниками из ореха за большим обтянутым кожей столом красного дерева.
Окно выходило в сад с яблонями и сливами. Лаутерпахт любил обрезать деревья. Также он мог любоваться своими любимыми цветами – нарциссами, розами и ландышами. Лужайку садовник обязан был не только прополоть, избавив от сорняков, но и обкосить – Лаутерпахт всю жизнь боялся промочить ноги и простудиться, а потому по сырой траве ходил на пятках, задрав носки ботинок и таким образом сокращая контакт с мокрой землей.
– Живописно, – подытожил Эли.
Лаутерпахт получал теперь хорошее жалование, но богатой его семью не назовешь. Меблировка дома была скромной, в первые десять лет отсутствовало центральное отопление. Единственной роскошью, какую Лаутерпахты себе позволили, стала покупка автомобиля за 90 фунтов – подержанного синего «стандард 9 салун», произведенного в Ковентри. Герш оказался нервным водителем, и, как только скорость превышала 50 миль в час, его тревожность зашкаливала.
Перечень других жителей той же улицы отражает новый и разнообразный мир, куда попал Лаутерпахт. Ближайшим соседом, в доме 8, был доктор Брук, священник на пенсии. Дэвид Уинтон Томас, профессор иврита, некогда член сборной Уэльса по регби, жил напротив, в доме 4. Далее, в доме 13, жил сэр Перси Уинфилд, профессор английского права и главный в стране эксперт по истории деликта[10] («Уинфилд о деликте», поныне используемое справочное издание, по словам историка Саймона Шамы, раз и навсегда отбило у него интерес к юриспруденции){161}.
Сэр Эрнест Баркер, профессор политологии, жил в доме 17. В ту пору он работал над книгой «Британия и британский народ». Артур Кук, заслуженный профессор классической археологии, занимал дом 19. В доме 23 жил профессор Фрэнк Дебенхэм, географ, первый руководитель Института полярных исследований имени Скотта (в молодости он отправился вместе с Робертом Фальконом Скоттом в ставшую для того последней антарктическую экспедицию, но не принял участие в роковом походе к Южному полюсу, поскольку получил травму, играя в футбол на глубоком снегу){162}.
Лаутерпахт любил прогуляться пешком до Тринити-колледжа и находившегося поблизости юридического факультета. Он был скрупулезен, большое значение придавал внешнему виду, лекции неизменно читал в темном костюме и мантии и часто надевал свою любимую фетровую шляпу. Однажды в поездке из Гааги в Швейцарию эта любимая шляпа «вылетела из окна и ровно улеглась на обочине»{163} – событие, которое он счел достаточно важным, чтобы описать его в письме Рахили, а также поведать о том, сколько времени он провел в бюро находок в Лозанне. Шляпа, однако, пропала без следа.
Рахиль еще оставалась в Лондоне, когда ее муж приступил к чтению лекций в Кембридже. Поскольку от излишней скромности он не страдал, первую же свою лекцию счел «вполне красноречивой». Университетская газета
В эту идиллическую среду все чаще вторгался грозный, хотя пока еще и отдаленный шум: Германия захватила Судеты, затем напала на Чехословакию. Несомненно, в эту пору Лаутерпахт часто задумывался о судьбе Львова и Жолквы.
38
Германия напала на Польшу 1 сентября 1939 года. Два дня спустя, воскресным утром, премьер-министр Невилл Чемберлен объявил войну Германии. Лаутерпахты собрались всей семьей в кабинете на Кранмер-роуд и слушали радио. Герш сидел на стуле с высокой спинкой, жена и сын расположились в глубоких квадратных зеленых креслах, лицом к приемнику. Эли было тогда одиннадцать лет. Он запомнил, как все переживали, хотя и не понимал тогда, «какие человеческие страдания повлечет за собой эта война». Отец воспринял новости достаточно спокойно. Дом перешел на военное положение: запаслись продуктами, плотно занавесили окна, и жизнь продолжалась. Появлялись новые студенты, Лаутерпахт преподавал и писал. В сорок два года он уже не подходил по возрасту для армии, но вступил в ополчение, где его ласково называли Ламперхлюп{165}.
Уже в сентябре немцы вошли во Львов и Жолкву, но быстро отступили – об этом мне рассказывала старая Ольга из Жолквы. Этот регион отошел к Советскому Союзу, с независимостью Польши было покончено, страну разделили между собой Гитлер и Сталин. Письма из Львова (теперь название города изображалось кириллицей) рассказывали о жизни под новой властью – трудной, но не внушавшей опасений.
В июне 1940 года Германия захватила Францию. В этот момент Леон вынужден был расстаться с моей мамой, тогда – маленьким ребенком. Оккупация Парижа побудила задуматься об эвакуации Эли и Рахили в Америку. Лаутерпахт получил приглашение от фонда Карнеги прочесть курс лекций{166}, и в сентябре вся семья отправилась в Америку на судне «Скифия», которое принадлежало компании «Кунард Уайт Стар». Через три дня другое вышедшее из Ливерпуля судно, «Сити оф Бенарес», было торпедировано немецкой подлодкой. Погибло 248 человек, в том числе много детей. Лаутерпахты добрались до Нью-Йорка в начале октября, поселились в квартире в Ривердейле (в Бронксе), поблизости от реки Гудзон. Эли поступил в школу имени Хорейса Манна, разминувшись на год с ее выпускником Джеком Керуаком. Отец семейства отправился в лекционный тур. В Вашингтоне британский политолог Гарольд Ласки познакомил его с элитой американской юриспруденции. Соединенные Штаты не вступали в войну против Германии и намеревались помогать Лондону, однако в границах, предписанных идеологией нейтралитета. Лаутерпахт общался со служащими британского посольства и нанес визит члену Верховного суда США Феликсу Франкфуртеру{167}. Франкфуртер, чья жена была родом из Лемберга, поблагодарил Ласки за такое знакомство. Ласки, знавший Лаутерпахта по Лондонской школе экономики, выразил надежду, что его здравый смысл и терпимость помогут американцам осознать, за какие ценности сражается Британия.
Лекционный тур по Америке продолжался два месяца. За это время Лаутерпахт проехал шесть тысяч миль и посетил пятнадцать университетов и высших школ права. Главным образом его лекции стали ответом критикам международного права: Лаутерпахт разъяснял важность этой сферы юриспруденции в пору кризиса, не в последнюю очередь – для защиты прав отдельного человека. В то же время письма семье выражают сомнения и тревогу по поводу оборота, который принимает война. «Будет ли мне куда вернуться, уцелеет ли Кембридж?» – писал он Рахили. А сыну дал простой совет: «Старайся изо всех сил, будь скромен, приобретай и сохраняй друзей»{168}.
В декабре 1940 года Ласки заочно представил Лаутерпахта Роберту Джексону, генеральному прокурору при президенте Рузвельте. «Я окажусь в Вашингтоне в первую неделю января. Могу ли я нанести вам визит?»{169} – обратился Лаутерпахт к Джексону, и тот ответил утвердительно. Вскоре Лаутерпахт приехал в Вашингтон, посетил там консультанта Госдепартамента по юридическим вопросам и вновь встретился с судьей Франкфуртером.
У Джексона имелись свои причины для встречи с Лаутерпахтом: генеральный прокурор искал способы помогать Англии, не вовлекая США в войну. «Нам требуется некая “философия”, – сказал он Лаутерпахту, – которая подкрепила бы американскую политику “всяческой помощи союзникам, кроме непосредственного участия в войне”»{170}. Джексон не доверял американским специалистам по международному праву, которые в большинстве своем противились сотрудничеству.
Лаутерпахт рад был бы помочь, хотя и понимал, насколько сложна ситуация. Британское посольство в Вашингтоне дало ему карт-бланш на подготовку меморандума о формате, в котором США могли бы оказывать помощь Британии, не нарушая при этом свой нейтралитет{171}. Некоторые его идеи Джексон включил в билль о ленд-лизе, который президенту Рузвельту удалось несколько недель спустя провести через Конгресс{172}, – этот вызвавший много споров акт позволил администрации президента поддерживать Великобританию и Китай. Так первая же попытка сотрудничества Лаутерпахта с Джексоном принесла плоды.
Предлагал Лаутерпахт и другие идеи, которые проникли в речь, произнесенную Джексоном в марте 1941 года. Генеральный прокурор просил присутствовавших на его выступлении юристов – по большей части консервативных – откликнуться на современный подход, который продвигал Лаутерпахт. Нарушители закона должны поплатиться, утверждал Джексон, а значит, Америка должна быть вправе прийти на помощь жертвам. «Нью-Йорк таймс» охарактеризовала речь Джексона как «чрезвычайно значимую»{173} и поддержала отказ от устаревшего с XIX века понимания права и нейтралитета. Лаутерпахт в свою очередь отказался от предложенного Джексоном гонорара – без сомнения, ему гораздо важнее был сам факт, что его идеи приняты. В то время как Джексон выступал с этой речью, Лаутерпахт уже возвращался в Британию, однако Рахиль и Эли остались в Нью-Йорке.
39
Лаутерпахт вернулся в Кембридж в конце января 1941 года, сменив три атлантических клипера: через Бермудские острова, Азорские острова и Лиссабон. В числе попутчиков оказался Уэнделл Уилки, кандидат от республиканцев, только что проигравший Рузвельту на президентских выборах. Большую часть пути эти двое оживленно обсуждали мировую политику. Уилки даже принял приглашение посетить Кембридж – но так им и не воспользовался{174}.
Возвращение Лаутерпахта совпало с получением весточки (они становились все реже) из Львова. «Дорогой мой!» – обращался к нему брат, сообщая, что семья «более-менее в порядке» и что «наши дорогие старики состарились за это время на двадцать лет»{175}. Понимая, что письмо пройдет бдительную советскую цензуру, его автор поместил зашифрованные сообщения «между строк». «Мы бы хотели увидеть тебя и снова быть вместе, – намекал Давид, – а как это осуществить – решай сам». Добиться воссоединения семьи было под силу только успешному эмигранту. И если все «предпочли бы в такие времена быть вместе», то не может ли брат приехать за ними во Львов. «Наши пожелания тебе известны, – все так же загадочно, оглядываясь на цензора, завершает свое послание Давид, – будь здоров, передаем тебе от всех приветы».
Письмо усугубило тревогу Лаутерпахта, но предпринимал ли он какие-либо шаги, чтобы вывезти семью в Британию, – это нам неизвестно. Он вкладывался в лекции, в «трудоемкую», но отвлекавшую от дурных мыслей работу над ежегодным дайджестом и новым изданием «Международного права» Оппенгейма{176}. Находил он утешение и в еде. Поскольку рацион Кембриджа был ограничен, Лаутерпахт регулярно наведывался в любимый магазинчик в Криклвуде, которым управлял мистер Зидман, «истинное благословение»: откуда-то этому лавочнику удавалось добыть «сколько угодно масла для жарки и другие недоступные простым смертным продукты»{177}, сообщал Лаутерпахт жене. Другим утешением служила для юриста его работа.
Из писем того периода одно было отправлено Леонарду Вулфу{178}, знакомому Лаутерпахту со времен Школы экономики, с соболезнованиями по поводу смерти его жены, известной писательницы Вирджинии Вулф. В письме жене{179} Лаутерпахт выражает озабоченность в связи с развитием событий – Югославия вступила в войну на стороне Германии – и вместе с тем обнадеживается взятием Аддис-Абебы: редкая удача для его былого клиента Хайле Селассие. Также Лаутерпахт бранит сына, который позволил себе пожаловаться на жизнь в Нью-Йорке, в то время как Британия живет «в состоянии непосредственной опасности и всевозможных тревог»{180}.
В апреле 1941 года Лаутерпахта пригласили прочесть лекцию в колледже Уэллсли в Массачусетсе. В мае он провел в лондонском Королевском институте по международным делам беседу на тему «Реальное право народов», в которой вновь сделал акцент на положении индивидуума. Он обличал скептицизм и безнадежность, отстаивая перспективы международного права. Он бросал вызов происходящему – уже широко распространились слухи о «прискорбных злодеяниях», творящихся по всей Европе. Таким действиям беззаконных государств должны дать отпор правительства, внушал он своей аудитории, должны дать отпор юристы-международники и «воля и усилия граждан»{181}.
Голос Лаутерпахта обретал звучность именно в таком противостоянии, провозглашая «права и обязанности человека». И эта проповедь подкреплялась личными переживаниями: 4 января 1941 года Лаутерпахт получил коротенькое письмо от отца. «Мой самый дорогой!» – нежно обращался отец к сыну и сообщал ему, что его письма «всех чрезвычайно обрадовали». Родители были «полностью успокоены» известием, что семейство обрело безопасность по ту сторону Атлантического океана. Во Львове все «совершенно здоровы», но не более того. Надеялись на лучшее. Передавали приветы от дяди Давида из Жолквы. «Сердечно приветствуем и целуем вас всех»{182}. Мать пририсовала строчку поцелуев.
Дальнейшее – молчание. «Пиши чаще моим родным», – понукал он Рахиль{183}, пересылая ей адрес во Львове, теперь в Советской России: улица Обороны. Улица была названа в честь «защитников Львова»[11]. Родители его жили всё так же на улице Третьего мая.
40
В июне Гитлер разорвал пакт с Советским Союзом и направил немецкие войска на восток. Через неделю отошедшая к Советскому Союзу часть Польши, включая Жолкву и Львов, была в руках немцев. Ученых, в том числе профессора Романа Лонгшама де Берье, учившего Лаутерпахта австрийскому частному праву, арестовали. Днем позже Роман Лонгшам поплатился жизнью за страшное преступление – быть польским интеллектуалом. Его вместе с тремя сыновьями убили во время «резни львовских профессоров»{184}.
Племянница Лаутерпахта Инка, очевидица этих событий, рассказала мне о них, дополнив рассказ Клары Крамер о появлении немцев в Жолкве. С Инкой, единственной дочерью сестры Лаутерпахта, я встретился летом 2010 года в маленькой уютной квартире в Париже, поблизости от Эйфелевой башни. Проворная, как воробушек, она так и летала по комнате. Наконец мы присели за обеденным столом, накрытым свежей белой скатертью, на которой играл яркий, чистый луч света. Хозяйка разлила по тонким фарфоровым чашкам черный чай. Сидя у открытого окна, она заговорила – тихо и вроде бы неэмоционально.
Мы развернули на столе карту Львова 1938 года. «Тогда мне было восемь лет», – уточнила Инка, показывая на карте дом моего деда Леона, улицу, по которой ходила в детстве. Она захотела взглянуть на тощую стопку документов, что я привез с собой. Я показал ей свидетельство о рождении, выданное отцу Леона Пинхасу Бухгольцу в 1890 году. «Надо же, он родился в 1862-м!» – воскликнула она с акцентом, похожим на интонации моего деда. Согласно другому документу, он сдал экзамен, дававший право производить водку, на оценку
– Это не то же самое, что просто bon, «хорошо».
Ее отец, Марсель Гельбард, по примеру своего отца стал юристом. И отец ее, и дед были блондинами, «Гельбард» и означает «желтая борода» – семья получила свою фамилию в австро-венгерскую эпоху.
О Лаутерпахте в ту пору она ничего вспомнить не могла, ведь он уехал еще до ее рождения. Когда мы заговорили о Жолкве, она меня поправила:
– Ох, вы неправильно произносите: не «З», а «Ж», причем мягкое «Ж». Жулкев.
И добавила со вздохом:
– Я хорошо знаю этот город, город моей мамы, моих дядьев, бабушки и дедушки. Я побывала там после войны.
Мы перемещались по карте Львова 1938 года. Хотя моя собеседница не возвращалась туда после 1945 года, она сумела отыскать улицу, где жили родители Герша, ее бабушка и дедушка Арон и Дебора Лаутерпахт. Дом 64 по улице Третьего мая, они переехали туда с улицы Театральной. Недалеко от улицы Шептицких, несколько минут пешком от дома, где родился Леон, – и все же «тот район менее престижен». «Мы нередко ужинали в “Бристоле” или “Георге”», – припомнила она. То есть в модных отелях.
– До девяти лет Львов был моим городом, а потом все изменилось, пришли русские, и та жизнь, к которой мы привыкли, закончилась.
Поделиться книгой: