Помоги проекту - поделись книгой:
В 1945 году Леон еще не знал, но я знаю. Мне он никогда не рассказывал, что все спутники его детства, все до единого члены разветвленного галицийского клана Бухгольцев и Флашнеров были истреблены. Из семидесяти с лишним родичей, живших в Лемберге и Жолкве к началу войны, единственный уцелевший – Леон, улыбчивый мальчик с большими ушами.
Леон никогда не заговаривал со мной о тех временах, никогда не упоминал никого из погибших. Лишь теперь (и это одно из последствий приглашения во Львов прочесть лекцию) я начинал осознавать масштаб той утраты, с которой ему пришлось жить до конца собственной жизни, охватившей почти весь ХХ век. Мой дед, тот человек, кого я знал во второй половине его жизни, был единственным и последним из всех тех, с кем он рос в Галиции. Вот источник молчания, которое я ощущал в детстве, молчания, которым была наполнена их с Ритой маленькая квартира.
По немногим документам и фотографиям мне удалось восстановить очертания исчезнувшего мира. Осталось много лакун. Недостает не только людей – по бумагам Леона я не могу судить и о его отношениях с Ритой. Своей «золотой девочке» Рита посылала сердечную любовь, но, если она и выражала подобные чувства мужу, письменного их следа не сохранилось. И со стороны Леона к ней – тоже.
У меня сложилось впечатление, что в их жизнь вторглось что-то еще перед их расставанием в январе 1939 года. Почему Леон уехал из Вены один? Как добралась до Парижа его маленькая дочь? Почему Рита осталась в Вене? Я вернулся к бумагам Леона и попытался найти ответ в обрывке бумаги с адресом мисс Тилни и в трех фотографиях мужчины в галстуке-бабочке.
Эти следы никуда не привели. Тогда я обратился к месту, связанному с детством Леона, к городу, где родилась его мать Малка, а также появился на свет Герш Лаутерпахт, человек, благодаря которому на Нюрнбергском процессе прозвучали слова «преступления против человечества».
II. Лаутерпахт
25
Теплым летним днем 1945 года, через несколько недель после окончания войны в Европе, профессор права, уроженец Жолквы, проживавший теперь в Англии и работавший в Кембридже, ожидал гостей к обеду. Мне представляется, как он сидит за огромным столом красного дерева в кабинете на верхнем этаже солидного таунхауса на Кранмер-роуд и поглядывает в окно. На граммофоне звучит пластинка «Страсти по Матфею». Сорокавосьмилетний Герш Лаутерпахт с напряжением ждет члена Верховного суда США Роберта Джексона, которого президент Трумэн недавно назначил главным обвинителем немецких военных преступников на международном военном трибунале в Нюрнберге.
Джексон приехал в Кембридж, чтобы обратиться к «учености и здравому суждению»{81} Лаутерпахта со сложной проблемой. А именно: как убедить советских и французских представителей предъявить в Нюрнберге обвинение в преступлениях международного масштаба, совершенных немецким нацистским руководством? Джексона и Лаутерпахта связывали давние доверительные отношения. Им предстояло обсудить пункты обвинения, роли прокуроров и судей, использование доказательной базы, тонкости формулировок.
Единственный вопрос, который оба они постараются обойти в разговоре, – это семья самого Лаутерпахта. Как Леон и миллионы других евреев, Лаутерпахт надеялся получить весточку о своих родителях, братьях, сестрах, дядьях и тетях, кузенах и кузинах, племянниках – о ком-то из огромной семьи, затерянной в молчании в Лемберге и Жолкве.
Об этом он не намеревался говорить с Робертом Джексоном.
Семья Лаутерпахт (Герш крайний слева). Жолква. 1902
26
Лаутерпахт родился в Жолкве 16 августа 1897 года. Найденное в Варшавском архиве свидетельство о рождении{82} указывает родителей – Арона Лаутерпахта, бизнесмена, и Дебору Туркенкопф. Свидетель – Барич Орландер, владелец отеля (и дальний родственник матери Леона).
Арон торговал керосином и управлял лесопилкой. Дебора была домохозяйкой. У Герша имелся старший брат Давид (Дунек), а через три года родилась сестра Сабина (Сабка). Четвертый ребенок Деборы появился на свет мертвым. Большая семья среднего класса, образованные и набожные евреи. Дебора соблюдала предписания кашрута, одевалась скромно, по традиции носила парик. Сохранилась семейная фотография: на ней Гершу пять лет, он с серьезным видом держится за руку отца, носки обуви указывают в разные стороны{83}.
Сестра Лаутерпахта – на фотографии это маленькая девочка, усаженная на столик, – со временем родит дочку Инку. Я разговаривал с ней: Инка вспоминала Арона и Дебору как «замечательных» бабушку и дедушку, «добрых и любящих», – они много работали, были щедры и «очень честолюбивы» в отношении детей. Инке запомнился оживленный дом, наполненный музыкой и книгами, разговорами о новых идеях и о политике, оптимистическими представлениями о будущем. Все говорили на идише, однако старшие переходили на польский, если не хотели, чтобы их поняли дети.
Земельный кадастр Жолквы указывает, что семья Лаутерпахт жила на участке 488 в доме 158. Это, как выяснилось, восточный конец той же восточно-западной улицы, где жила некогда моя бабушка Малка Бухгольц (Флашнер), но противоположный ее конец.
Людмила, дружелюбный и сведущий местный историк, указала точное место, ныне покрытое асфальтом, на восточной окраине города, на дороге, по которой я приехал из Львова.
– Хорошее место для памятника, – заметила она, и мы оба подумали, что когда-нибудь памятник будет. Это место находится невдалеке от Старого кладбища (
27
Родители Лаутерпахта вместе со всеми детьми покинули Жолкву в 1910 году{84}. В тринадцать лет, на шестьдесят втором году либерального правления императора Франца Иосифа, мальчик попал в Лемберг в надежде на лучшее образование. В тот самый год дерби в Эпсоме выиграл скакун Лемберг, принадлежавший англичанину Альфи Коксу{85}. Вроде бы с городом Лембергом его ничто не связывало.
Арон управлял лесопилкой на окраине города, а его сын поступил в гуманистическую гимназию. Мальчик уже тогда выделялся: начитанный, красноречивый, уверенный в себе, разбирающийся в политике и при этом наотрез отказавшийся от религиозного пути. Сверстники признавали в нем лидера – образованного, с сильной волей, категоричного, «с огромным интеллектом» и чуткой совестью. Социальное неравенство встречалось в Лемберге на каждом шагу, подпитываемое ксенофобией, национальной нетерпимостью, групповой идентичностью и групповыми конфликтами. Все это с ранних лет затрагивало и Герша.
В Жолкве Лаутерпахт уже насмотрелся на трения между общинами, на разделения – политические и религиозные, – которые проникали в каждый момент повседневной жизни. Лемберг предъявил ему более кровавую картину: этот город стоял на линии разлома национальных и имперских устремлений, в чем Герш вскоре убедился. Но все-таки даже ортодоксальная еврейская семья Лаутерпахт, зажатая между римско-католической и православной цивилизациями, верила, что оказалась в метрополии, центре либеральной цивилизации, обители гениальных математиков и бесстрашных юристов, где в кафе собирались ученые, поэты и музыканты, в городе с новехонькой железной дорогой и великолепным зданием Оперы. В такое место не стыдно пригласить Буффало Билла{86} с его шоу Дикого Запада (и он действительно побывал там в 1905 году).
Город запахов и звуков. «Я слышу, как звенят колокола Львова, у каждого голос наособицу, – писал Юзеф Виттлин. – Я слышу плеск фонтанов на Рыночной площади, с которой весенний дождь смыл пыль». Юный Лаутерпахт мог заходить в те же – ныне давно исчезнувшие – кафе, что и Виттлин: в «Европейскую» на углу улиц Ягеллонская и Третьего мая, где «появление представительницы прекрасного пола было волнующей диковиной»; «Штуку» на верхнем этаже пассажа Андриолли, где «для создания атмосферы приглушали свет, когда длинноволосый скрипач Вассерман играл “Мечты” Шумана»{87}, и «Ренессанс» на углу Третьего мая и Костюшко – туда являлись официанты из других кафе, надев вызывающе яркие пиджаки и цветные галстуки, и коллеги вынуждены были им прислуживать.
Через три года после переезда Лаутерпахтов в Лемберг сюда пришла война. Герш находился в городе в сентябре 1914 года, когда Лемберг захватили русские. Императору Николаю доносили, что австрийцы разгромлены и «отступают в полном беспорядке»{88} – таков был итог сражения, в котором, по всей вероятности, погиб старший брат Леона Эмиль.
«Нью-Йорк таймс» писала о том, как российские «захватчики» проявляют «доброту», с уважением относятся к церквям и к «небольшим придорожным часовням»{89}. Таким образом, посреди кровавого хаоса войны Лемберг оставался мирным и деловитым, словно Лондон.
В июне 1915 года австро-венгерская армия с помощью немецких войск отбила город, что вызвало «всплеск безумной радости по всей Австрии и Германии»{90}. Через месяц Герша Лаутерпахта призвали в австрийскую армию, однако службу он в основном отбывал на лесопилке своего отца. Друг видел его там, «не замечающего» грохота механизмов и войны{91}, погруженного в книги. Лаутерпахт осваивал французский и английский и вел подробный дневник (унаследованный его сыном), куда записывал все прочитанные книги, охватывающие широкий спектр тем: война, экономика, религия, психология, Адам Смит «О природе богатства народов», трактат по марксизму и т. д. Отдыхал он, слушая музыку, особенно Баха и Бетховена, которые на всю жизнь останутся для него источником утешения. Говорили, что он обладает «феноменальным слухом и музыкальной памятью»{92}, но играл он в лучшем случае «Крейцерову сонату» двумя пальцами.
Когда настала пора выбирать университет, родители убедили Герша последовать по стопам старшего брата. Осенью 1915 года он записался на юридический факультет Лембергского университета.
28
В биографиях Лаутерпахта мало что говорится о его университетской поре – что он изучал, где жил, – поэтому я решил заглянуть в городской архив Львова. Поскольку я не знаю польского и украинского, пришлось обратиться к Игорю и Ивану, замечательным аспирантам того же факультета, где сто лет назад учился Лаутерпахт. (Диссертация Ивана о советской морской базе в Крыму, в Севастополе, оказалась на удивление своевременной, совпав с новым раундом территориальных приобретений России, который на этот раз вылился в незаконную оккупацию Крыма.) Иван указал мне след, который привел к лабиринтообразному зданию – Государственному архиву Львовской области.
Музейная площадь чуть севернее мэрии была мне знакома: там располагался блошиный рынок, в том числе целая библиотека под открытым небом из книг, газет и открыток, дававших полное представление о бурной и мучительной истории города в ХХ веке.
Мой сын купил советские часы с кукушкой (сине-красные, с металлическими деталями), а я тем временем рылся в ошметках австро-венгерского периода, в польских открытках и немногочисленных предметах с надписями на идише или иврите. Первостепенным товаром, судя по цене, здесь считались предметы, относящиеся к трем годам под нацистской властью: я углядел узнаваемой формы темно-зеленый
Государственный архив занимал обветшавшее здание XVIII века, примыкающее к бывшему доминиканскому монастырю, – часть барочной церкви святой Евхаристии. В советскую эпоху церковь использовалась как музей религии и атеизма; теперь здесь Украинская греко-католическая церковь. Вход сторожила бабушка в платке.
– Вы зачем? – крикнула она.
Иван произнес пароль «архив» с такой уверенностью, что нам позволили войти. Секрет заключался в том, чтобы двигаться не останавливаясь.
К читальне мы прошли через заросший сад с розовыми кустами, потом поднялись по металлической лестнице – ковер на ней размок от дождей. Никакой вывески на втором этаже не было, в коридоре не горел свет, на стеллажах вдоль стен – осколки лембергианы, папки с документами: окончательное отступление австро-венгерской армии в ноябре 1918 года, провозглашение независимой и недолговечной Западно-Украинской народной республики – в тот же день; вторжение немцев в советский Львов на исходе июня 1941 года, указ губернатора Ганса Франка о включении Галиции в состав его генерал-губернаторства (август 1941 года) и еще один указ – о закрытии всех школ и университетов Лемберга (сентябрь 1941 года).
В конце коридора неоновый свет мерцал над входом в читальный зал. Здесь у нас приняли запрос – кроме архивариуса в зале было пятеро читателей, из них одна монахиня и двое крепко спящих. Было тихо, пока не погас свет – такое случалось ежедневно и длилось недолго. Тогда начиналось не слишком шумное движение; впрочем, однажды я заметил, что монахиня спокойно спала, пока не включилось электричество. Архивариус велел прийти завтра в десять утра и получить заказанные книги. Наутро меня ждали три горы книг, аккуратно выложенные на деревянный стол: три высокие башни из кожи, пыли, рассыпающейся бумаги. Это были матрикулы юридического факультета с 1915 по 1919 год.
Мы начали с осени 1915 года, последовательно перебирая сотни заполненных от руки бланков, которые лежали в алфавитном порядке по именам студентов. Указывалась национальность: поляк, моисеева рода (то есть еврей); украинцев оказалось очень мало. Утомительная работа. Нужны были имена студентов вместе со списком пройденных предметов, количеством часов и именами преподавателей. На обороте каждого листа имелись дата и подпись.
Юридический факультет (слева, второй сверху), вокзал (справа, второй сверху), отель «Георг» (справа внизу). Лемберг. 1917
Иван, опираясь на труд своего друга Игоря, обнаружил первый относящийся к Лаутерпахту документ, датированный осенью 1915 года, вскоре после ухода русской армии. В итоге мы получили почти полный набор{93}, семь семестров с 1915-го по 1919-й – годы, сформировавшие Лаутерпахта. Был обозначен и домашний адрес: дом 6 по улице Рутовского, ныне Театральной, в двух шагах от моей гостиницы. Я уже проходил мимо этого дома и даже обращал внимание на красивые металлические двери с двумя большими L в центре, в круглых металлических рамах: Лаутерпахт? Лемберг? Львов?
Теперь я знал, что студенческая жизнь Лаутерпахта началась с изучения римского права и немецкого публичного права, за которыми последовал курс лекций о душе и теле и другой об оптимизме и пессимизме. Среди первых его учителей я обнаружил только одно знакомое имя: профессора Освальда Бальцера, преподавателя истории права в Польше и Австрии (это два разных предмета){94}. Бальцер был практикующим адвокатом, он вел конфиденциальные дела для властей Австрии и Галиции. Самым известным – я наткнулся на него, когда писал работу о пограничных спорах, – стал относившийся еще к XIX веку спор о принадлежности двух озер в Татрах. Этот практикующий адвокат, прагматичный человек, существенно повлиял на Лаутерпахта.
Второй год учебы, с сентября 1916 года, прошел под знаком продолжающейся войны, а также смерти императора Франца Иосифа после рекордного шестидесятивосьмилетнего правления. Вокруг города бушевали сражения, в воздухе пахло переменами, но занятия продолжались. Я отметил ряд религиозных штудий (католическое христианское право, затем история и культура Израиля), ежедневную лекцию о прагматизме и инстинктивизме – двух полюсах, между которыми, будто разряд электрического тока, колебалось интеллектуальное развитие Лаутерпахта. В апреле 1917 года он сдал государственный экзамен по истории права на высшую оценку («хорошо»){95}.
Третий учебный год начался в сентябре 1917-го, когда Австрия уже с трудом удерживала город. Лаутерпахт прошел первый курс уголовного права, который читал профессор Юлиуш Макаревич, известный специалист по австрийскому уголовному праву. Затем последовал второй курс, с тем же преподавателем, по истории пенитенциарной науки. Третий курс, по австрийскому судебному процессу, вел профессор Мауриций Аллерханд. К этим именам мы еще вернемся, потому я их и перечисляю.
Почти на самое начало четвертого, завершающего университетского года пришлась кульминация драматических перемен для города, Европы и всего мира. Первая мировая война закончилась, закончилась и Австро-Венгерская империя. Лемберг то и дело переходил из рук в руки.
29
Жизнь Лаутерпахта резко изменилась благодаря тайному решению, принятому австрийским эрцгерцогом Вильгельмом, двадцатитрехлетним Красным принцем{96}. Именно это решение спровоцирует кровавые столкновения между лембергскими поляками и украинцами. В ноябре 1918 года, через четыре года после того, как Леон отбыл в Вену, Вильгельм приказал польским подразделениям австро-венгерской армии покинуть Лемберг и заменил их двумя украинскими полками сечевых стрельцов. 1 ноября украинцы вошли во Львов и провозгласили его столицей нового государства – Западно-Украинской народной республики.
Польская и украинская партии горожан бились насмерть, а евреи оказались зажаты между ними и, опасаясь сделать неверный выбор и очутиться на стороне проигравшего, придерживались нейтралитета{97}. Конфликт разгорался и после того, как Германия и Антанта подписали 11 ноября перемирие (в тот же день была провозглашена независимость Польши). Кровопролитие захватило и Театральную улицу, на которой жили Лаутерпахты, многие дома здесь были повреждены. Школьный друг Лаутерпахта Йозеф Рот (тезка родившегося поблизости, в Бродах, прозаика) вспоминал наступившие после распада Австро-Венгерской империи дни «трений и конфликтов»: «Для защиты еврейского населения была набрана добровольная еврейская милиция». В числе патрульных был и Лаутерпахт, он «днем и ночью» обходил еврейские кварталы{98}.
Через неделю украинцы проиграли полякам и заключили соглашение, которое должно было положить конец кровопролитию{99}. Но как только «Львив» сделался «Львувом»[8], мародерство и насилие выплеснулись на улицы.
Я отыскал фотографию слегка присыпанной первым снегом баррикады на той самой улице, где будут и далее жить Лаутерпахты. С помощью этой фотографии легче было представить себе события тех трех дней, которым ужасалась «Нью-Йорк таймс»: «1100 евреев убито в лембергском погроме»{100}. Эта статья побудила президента Вудро Вильсона вмешаться, чтобы положить конец кровопролитию.
Лаутерпахт оканчивал университет посреди кровавых событий, обнаживших постоянную угрозу меньшинствам. Столкнувшись с жестокой реальностью, когда десятки тысяч человек оказались заложниками конфликта между группами, и став к тому времени лидером Организации сионистских студентов и ученых Галиции, он создал старшую школу (гимназию) для евреев и объявил бойкот польским школам. Еврейская молодежь «не будет сидеть на одной скамье с теми, кто участвовал в еврейских погромах», – пояснил его друг{101}.
Коллапс привычной власти выпустил на волю свирепый национализм, ибо замаячила возможность создания польского или украинского государства. Еврейское население реагировало на это по-разному. Антинационалистическая община ортодоксальных иудеев мечтала о спокойной жизни бок о бок с поляками и украинцами, кое-кто настаивал на создании независимого еврейского государства на территории бывшей Австро-Венгерской империи, третьи надеялись добиться большей еврейской автономии в только что возникшей независимой Польше, а сионисты не удовлетворялись ничем, кроме собственного еврейского государства в Палестине{102}.
Баррикада на Сикстуской улице. Лемберг. Ноябрь 1918
Такие проблемы групповой идентичности и автономии, а также рост национализма и появление в результате Первой мировой войны новых государств способствовали тому, что в центре политической жизни оказалось право. Это было нечто новое, особенно по масштабам и характеру задаваемых вопросов. Каким образом законы могут защитить меньшинства? – вот один из таких вопросов. На каких языках эти меньшинства имеют право говорить? Будут ли для их детей созданы специальные школы? Эти вопросы звучат в мире и сейчас, но в ту пору не существовало норм международного права, определяющих основные подходы к ним. Любое государство, старое или новое, было вольно обращаться с проживающими на его территории так, как ему будет угодно. Международное право очень мало ограничивало действия большинства в отношении меньшинства и вовсе не заботилось о правах индивидуальных лиц.
Интеллектуальное формирование Лаутерпахта совпало с этим тектоническим сдвигом. Хотя Герш участвовал в деятельности сионистов, национализм внушал ему опасения. На него повлиял философ Мартин Бубер{103}, живший и читавший лекции в Лемберге: он выступал против сионизма как формы отвратительного национализма и полагал, что еврейское государство в Палестине с неизбежностью превратится в эксплуататора арабского населения. Лаутерпахт посещал лекции Бубера, он разделял его идеи и именовал себя учеником Бубера. Так впервые в нем пробудилось настороженное отношение к пределам и последствиям государственного насилия{104}.
Продолжались тем временем и занятия на юридическом факультете. Лаутерпахт погрузился в курс профессора Романа Лонгшама де Берье по австрийскому частному праву – как раз тогда, когда Австрия съежилась до нынешних своих размеров. Профессор Макаревич ежедневно читал лекции по австрийскому уголовному праву, хотя это право перестало действовать в польском Львове и подобные курсы выглядели оторванными от реальности. Также Лаутерпахт прослушал первый курс по международному праву, который осенью 1918 года читал доктор Юзеф Бузек{105}, ранее известный политической деятельностью в Вене, а теперь избиравшийся в новый польский парламент. И этот курс тоже казался оторванным от реальности в университете, где царила дискриминация и любой профессор был вправе по собственному усмотрению отстранить от своих лекций евреев и украинцев.
Лаутерпахт обдумывал переезд, вероятно, вдохновляясь прочитанными книгами, которые он перечисляет в своем блокноте. «Комедии гетто» Израэля Зангвилла (лицо этого автора скоро появится на обложке журнала «Тайм») предлагали целый ряд художественных примеров, утверждающих преимущества «англизации». Так, в «Образце скорби» Зангвилл рассказывает историю трактирщика, перебравшегося в Англию из России, где жизнь сделалась «невыносимой». Другой сюжет («Священный брак») ставил вопрос: «Не хотите ли съездить в Вену?»{106}
30
В 1919 году Вена была столицей государства-обрубка, небольшой территории, уцелевшей от почти тысячелетней монархии. Город обветшавших зданий, забитый демобилизованными солдатами и возвращающимися домой военнопленными. Город, где царила инфляция и австрийское владычество «расползалось, будто медуза в руках»{107}. Стефан Цвейг описывал «мрачную» вылазку в истощенный австрийский город, «желтые и страшные глаза голода», хлеб – «черное месиво, имевшее вкус смолы и глины», перемерзшую картошку, мужчин, бродивших по улицам в старых мундирах и штанах, пошитых из мешковины, «тотальное падение нравственности»{108}. И все же Леон и его близкие, прожившие в Вене уже пять лет, обретали там надежду. И на юного Лаутерпахта обаяние либеральной культуры, музыки, литературы, кафе, университетов, открытых для всех, действовало с неменьшей силой.
Летом 1919 года, закончив юридический факультет, Лаутерпахт покинул Львов. Европейские границы в тот момент пересматривались, вопрос Львова еще не был решен: в январе 1918 года президент США Вудро Вильсон обратился к Конгрессу с посланием из четырнадцати пунктов, предлагавшим «автономное развитие» всех «народов Австро-Венгрии». В этом послании учитывались планы создания нового государства «с безусловно польским большинством»{109}. Концепция Вильсона имела еще одно, не предвиденное ее автором последствие: на наковальне Львова и его окрестностей выковывалось современное представление о правах человека.
В апреле 1919 года, когда версальские переговоры приближались к завершению, межправительственная комиссия по делам Польши провела восточную границу Польши. Она стала известна под названием «Линия Керзона» в честь британского министра иностранных дел, и Лаутерпахт сыграл второстепенную роль в подготовке этого решения (хотя никогда об этом не упоминал): он участвовал в работе комиссии как переводчик, поскольку владел языками и знал эти места. «В 21 год Герш был нанят переводчиком и вполне удовлетворительно справился со своими обязанностями», – сообщает его друг{110}. К тому времени Лаутерпахт говорил на французском, итальянском, польском и украинском языках и был знаком с ивритом, идишем и немецким. Он даже немного освоил английский. «Линия Керзона» прошла восточнее Львова{111}; таким образом, город и прилегающие к нему территории, включая Жолкву, оказались в Польше, и власть России на них не распространялась.
Эти события совпали с нападениями на евреев по всей Польше, что вызвало в Соединенных Штатах и в других странах озабоченность: сможет ли только что обретшая независимость Польша гарантировать безопасность немецкому и еврейскому меньшинству? Под сенью Версаля вырабатывался компромисс: Польша получит независимость, если примет на себя обязательства защищать права меньшинств. По запросу президента Вильсона гарвардский историк Арчибальд Кулидж исследовал ситуацию во Львове и Галиции и призвал гарантировать меньшинствам фундаментальные права «на жизнь, свободу и стремление к счастью»{112}.
Президент Вильсон предложил составить отдельный договор, чтобы увязать членство Польши в Лиге Наций с обязательством предоставить равные права национальным и расовым меньшинствам. Франция поддержала Вильсона, но Великобритания возражала, опасаясь, как бы не зашла речь о равных правах для прочих групп, в том числе «американских негров, южных ирландцев, фламандцев и каталонцев». Создаваемая Лига Наций не должна брать на себя защиту меньшинств во всех странах, настаивал представитель Великобритании, иначе она «присвоит себе право защищать китайцев в Ливерпуле, католиков во Франции, французов в Канаде, не говоря уж о более серьезных проблемах вроде ирландцев». Великобритания противилась любому умалению собственного суверенитета – попросту говоря, права обходиться с другими народами, как она сочтет нужным, – и тем более международному надзору. И она готова была отстаивать эту позицию даже ценой «большей несправедливости и угнетения»{113}.
На этом фоне прибывшие в Париж в марте 1919 года просионистские и национальные еврейские делегации предъявили требования национальной автономии, гарантии языковых и культурных прав, принципов самоуправления и представительства в органах власти. Пока эти вопросы обсуждались, пришло известие, что в 350 километрах к северо-востоку от Львова, в городе Пинске, группа польских солдат вырезала тридцать пять евреев{114}. Маятник качнулся в другую сторону: участники версальских переговоров подготовили версию договора, предписывающую Польше соблюдение прав меньшинств. 21 мая польской делегации был вручен экземпляр черновика, отражавшего призыв президента Вильсона «жестко защищать»{115} меньшинства. Польское правительство сочло это недопустимым вмешательством в свои внутренние дела. Игнаций Падеревский – знаменитый пианист, возглавлявший польскую делегацию, – обратился с письмом непосредственно к премьер-министру Великобритании Дэвиду Ллойд-Джорджу с возражениями против каждого пункта этого черновика. Не надо создавать «еврейскую проблему», предостерегал он, ни в Польше, ни где-либо еще. Опасаясь, как бы Варшава не отказалась вообще подписывать договор, Ллойд-Джордж пошел на уступки{116}.
Через месяц Версальский договор был подписан. Статья 93 предусматривала подписание Польшей дополнительного договора, который защищал «жителей», отличающихся от основной части населения расой, языком или религией{117}. Союзники оставляли за собой «покровительство» этим меньшинствам, что в глазах Польши было дополнительным унижением, поскольку обязательства распределялись неравномерно: особыми правами наделялись только определенные меньшинства, но отнюдь не все, а в отношении собственных меньшинств державы-победительницы и вовсе не брали на себя никаких обязательств.
Польшу по сути вынудили подписать документ, ставший известным под названием Малый Версальский договор. Статья 4 этого договора наделяла польским гражданством всех, родившихся во Львове и окрестностях, в том числе Герша Лаутерпахта и Леона. Польше следовало принять меры для защиты всех ее жителей «независимо от места рождения, национальности, языка, расы или религии»{118}. Меньшинства получали собственные школы, а также религиозные и социальные институты, особые языковые права и свободу вероисповедания. Польский договор о меньшинствах заходил еще дальше: он превращал права меньшинств в «обязательства международного уровня» под защитой Лиги Наций. Любые споры по этим вопросам относились к компетенциям Постоянной палаты международного правосудия, только что учрежденной в Гааге.
Навязанные Польше небывалые условия обеспечивали ряду ее меньшинств международную защиту, оставляя без подобной защиты польское большинство. И это стало бомбой замедленного действия – второстепенный договор, непредвиденное последствие международного законодательства, создаваемого с самыми лучшими намерениями. Через несколько дней после подписания договора о меньшинствах президент Вильсон назначил комиссию для исследования положения евреев в Польше. Комиссию – как считалось, по просьбе премьер-министра Падеревского{119} – возглавлял Генри Моргентау, бывший посол США в Османской империи. Маршал Юзеф Пилсудский, глава нового польского государства, яростно возмущался договором о меньшинствах. «Почему нельзя было довериться польской чести? – вопрошал он Моргентау. – Все партии Польши согласились позаботиться о справедливом отношении к евреям, и тут с подачи Америки нас на мирной конференции оскорбляют,
Комиссия посетила Львов 30 августа 1919 года. Члены комиссии оценили «чрезвычайно красивый, современного облика» город{121}, мало пострадавший от ноябрьских событий, за исключением еврейского квартала, который был «выжжен». Комиссия пришла к выводу, что, хотя «эксцессы» имели место, погибло всего 64 человека, а не тысяча, как утверждала «Нью-Йорк таймс»[9]. Также комиссия установила, что виновны солдаты, а не гражданское население, а потому «было бы несправедливо осуждать польский народ в целом»{122} за то, что совершило какое-то подразделение или местный сброд.
Незадолго до отъезда из города молодой консультант комиссии по правовым вопросам Артур Гудхарт поднялся на Высокий замок, большую гору на севере, откуда открывался вид на город. Его спутником был доктор Фидлер, профессор и недавний ректор Львовского технического института. И доктор Фидлер сказал Гудхарту, что выпрошенное евреями разделение школ приведет к беде. Кто не ассимилируется, тот напрашивается на неприятности.
31
Прошло почти сто лет, и я прошел по той самой дорожке, по которой Фидлер и Гудхарт поднялись на гору посмотреть на город, стоявший в том 1919 году накануне великих перемен. «Я не смог сдать выпускные экзамены, – жаловался Лаутерпахт, – потому что университет закрыл двери перед евреями Восточной Галиции»{123}. Он последовал совету писателя Израэля Зангвилла и устремился в Вену.
Я посетил дом, из которого он уехал в Вену: серое четырехэтажное неоклассическое здание на Театральной улице, в основном оставшееся невредимым и поныне, – сейчас там размещается «Козацкий хостел». На фотографии того периода здание обрамлено двумя церквями, а сзади высится импозантная башня ратуши. Таблица в холле упоминает имя архитектора (инженер А. Пиллер, 1911), создавшего просторную лестницу со стеклянным потолком. В номере на втором этаже есть балкон, откуда открывается красивый вид на город.
Я пытался представить себе, как Лаутерпахт расставался с этим домом и видом. Он шел к станции сквозь оживленную толпу, описанную в первые годы столетия Карлом Эмилем Францозом: мимо гусарских офицеров и элегантных джентльменов; молдаван с «темными, лукавыми лицами» и «тяжелыми золотыми кольцами»; темноглазых женщин в «тяжелых шелковых нарядах поверх заношенного белья»; длиннобородых русинских священников; потасканных кокеток на пути в Бухарест или в Яссы в поисках фортуны. Встретил он, вероятно, и сколько-то «цивилизованных путешественников», эмансипированных польских евреев, которые тоже ехали на Запад{124}.
Лаутерпахт прибыл на Северный вокзал, в город, где царили Фрейд, Климт и Малер. Этот город переживал турбулентные времена и травму распада империи. Лаутерпахт обосновался в «красной Вене» (
Националистическое чувство подпитывалось унижением. Прихлынувшие из Галиции восточные евреи (
Журналист Гуго Беттауэр опубликовал ставший бестселлером роман «Город без евреев», в котором воображал, как мог бы выглядеть город, покинутый евреями. «Если бы я спасся из горящего львовского гетто и добрался до Вены, – рассуждал один из персонажей романа, – уж я бы нашел, куда перебраться из Вены»{126}. В этом романе город без евреев приходит в упадок, и со временем их зовут обратно, признав их высылку ошибкой. Беттауэр дорого поплатился за распространение подобных идей: в 1925 году его убил юный национал-социалист Отто Ротсток. Ротстока судили, но оправдали, признав невменяемым (впоследствии он стал дантистом). Национал-социалистическая «Венская утренняя газета» (
На таком фоне протекала жизнь Лаутерпахта в Вене. Здесь он также поступил на юридический факультет{128}, его наставником был известный философ права Ганс Кельзен, университетский коллега и друг Зигмунда Фрейда. Кельзен сочетал преподавание с юридической практикой: во время войны он служил советником австрийского министра обороны. Он участвовал в написании революционно новой Конституции Австрии, примеру которой последовали другие европейские страны. Впервые был учрежден независимый Конституционный суд, наделенный полномочиями истолковывать и применять статьи Конституции, в том числе по запросу граждан.
В 1921 году Кельзен занял должность судьи Конституционного суда, и тем самым Лаутерпахт тоже напрямую соприкоснулся с этой новой для Европы, но не для Америки, идеей: индивидуум обладает неотчуждаемыми конституционными правами и может обращаться в суд для защиты своих прав. Эта модель отличалась от принятой для защиты меньшинств в той же Польше. Два ключевых отличия – между индивидуальным и групповым объектом права, между национальным и международным его применением – повлияли на формирование идей Лаутерпахта. В Австрии в средоточие закона помещался отдельный человек.
И наоборот, в консервативной атмосфере международного права, где по-прежнему господствовала идея, будто закон служит суверену, сама концепция прав гражданина, которые возможно отстаивать в споре с государством, была неприемлема. Государство свободно действовать, как ему вздумается, если только не ограничит себя добровольно какими-либо правилами (или если такие правила не будут ему навязаны, как был навязан Польше договор о правах меньшинств). Словом, государство может делать со своими подданными что пожелает: дискриминировать, терзать, убивать. Статья 93 Версальского договора, а также договор о польских меньшинствах – в результате которого мой дед Леон сначала получил польское гражданство, а в 1938 году лишился его, – хотя и пытались защитить некоторые меньшинства в некоторых странах, не предлагали общей защиты для всех людей – индивидуально и повсюду.
Лаутерпахту удалось обратить на себя внимание профессора. Кельзен отметил его «выдающиеся интеллектуальные способности»{129}: этот молодой человек из Лемберга обладал «подлинно научным умом». Кельзен также расслышал в немецкой речи студента «несомненный акцент, указывающий на его происхождение» – восточного еврея, что в Вене 1920-х было «серьезным недостатком». Вероятно, именно по этой причине в июне 1921 года Лаутерпахт получил диплом без отличия.
Молодой человек погрузился в изучение международного права и диссертацию, посвященную только что возникшей Лиге Наций. Руководили его работой два профессора: Лео Стризовер, еврей, и Александр Гольд-Фернек, не еврей. В июле 1922 года Лаутерпахт защитил диссертацию в области политических наук с оценкой «отлично», что удивило Кельзена{130}, знавшего о яростном антисемитизме Гольд-Фернека (пятнадцать лет спустя, после аншлюса, Гольд-Фернек публично и ошибочно объявит университетского коллегу Эрика Фёгелина евреем, вынудив известного философа бежать в США).
В среде, которая вынудила Густава Малера креститься и принять католицизм, чтобы возглавить Венскую оперу{131}, Лаутерпахт вновь столкнулся с реальностью этнической и религиозной дискриминации. Это подтолкнуло его к новой идее: о «насущной необходимости» прав личности. Поскольку Лаутерпахт не страдал недостатком уверенности в себе, он уже готовился в интеллектуальные лидеры. Современники начали обращать внимание на сильного адвоката, молодого ученого с кусачим чувством юмора, неизменно жаждущего справедливости. Темноволосый, в очках, с резкими чертами лица и решительным взглядом, этот человек умел оберегать свой «личный и частный мир», но участвовал также и в политической жизни, особенно активно – в жизни еврейского студенчества. Он занял должность президента
Не чуждался он и бытовых вопросов: например, помогал управлять еврейским общежитием, подыскивал для него экономку – и выбрал молодую женщину Паулу Гитлер, понятия не имея о том, что ее брат возглавляет стремительно растущую национал-социалистическую партию. В 1921 году Адольф Гитлер внезапно явился в Вену, «с неба свалился»{133}, как выразилась его сестра, но он все еще не был широко известен.
32
Лаутерпахта приглашали выступить на различных мероприятиях, и на одном университетском собрании он познакомился с Рахилью Штейнберг, умной, решительной и привлекательной девушкой, приехавшей из Палестины заниматься музыкой. Ее тоже привлек молодой юрист, «такой тихий, сдержанный – совершенно не размахивал руками, в отличие от большинства выходцев из Восточной Европы»{134}. Ей понравилось в нем отсутствие излишней эмоциональности, и вскоре они влюбились друг в друга. На первом свидании Рахиль сыграла своему поклоннику раннюю сонату Бетховена для фортепиано, которую ей задал преподаватель, – не называя точного номера сонаты, пианистка сообщает в письме, что эта вещь «очень мила, но играть ее непросто» (возможно, это была соната № 8, «Патетическая»?). Лаутерпахт пригласил Рахиль на концерт в Венском симфоническом зале: в программе значилась Седьмая симфония Бетховена, дирижировал, скорее всего, Вильгельм Фуртвенглер. Девушка была покорена и музыкой, и своим спутником, таким вежливым, корректным, с тихим и точным чувством юмора. И хорошо одеться он тоже умел.
Когда Лаутерпахт позвал Рахиль в поездку в Берлин, она согласилась. Поселились они в разных местах – она в отеле «Эксцельсиор», он в пансионе в районе Шарлоттенбург – и провели в Берлине три недели. Вечером 17 декабря 1922 года – на следующий день после того, как польский президент Нарутович был убит националистом (критиком искусства по профессии), – Лаутерпахт решился взять Рахиль за руку, поцеловать в губы и признаться в любви. Зная, что она мечтает учиться в Королевском музыкальном колледже, он предложил ей не затягивать помолвку, поскорее заключить брак и переехать в Лондон. Девушка обещала поразмыслить над его предложением, не вполне понимая, насколько оно продуманно{135}.
Разумеется, Лаутерпахт все продумал. Утром он вернулся в «Эксцельсиор» с телеграммой из Львова, от родителей: они радостно поздравляли его с помолвкой. Он был удивлен, а может быть, и задет тем, что невеста все еще не написала своим родителям. В итоге Рахиль приняла его предложение.
Месяц спустя жившие в Палестине родители невесты также подтвердили свое согласие. Лаутерпахт написал им из Берлина, выражая благодарность «от всего сердца». В феврале 1923 года помолвленная пара вернулась в Вену и во вторник 20 марта заключила там брак. Две недели спустя они проехали на поезде через Германию, чтобы сесть на пароход и плыть в Англию.
33
5 апреля 1923 года новобрачные прибыли в северо-восточный рыбацкий порт Англии Гримсби. Лаутерпахт путешествовал по польскому паспорту, Рахиль – по документу, выданному британским правительством подмандатной Палестины. Лаутерпахт начал учиться в Лондонской школе экономики и политических наук (LSE), а его жена – в Королевском музыкальном колледже. В первые месяцы они несколько раз переезжали, жили на Риджент-сквер и поблизости от Каледониан-роуд. Школа экономики находилась тогда под влиянием Сидни и Беатрис Вебб, прогрессивных социалистов, – их штаб-квартира располагалась на Хьютон-стрит, напротив Буш-хауса, где позже разместится Би-би-си.
Поделиться книгой: