Дети Лепрозория

В храме Самсавеила было пусто. Сегодня не было похоронного богослужения, а все молившиеся давным-давно ушли. А значит, можно было в полной мере насладиться одиночеством и покоем. Раун прикрыл за собой дверь храма, сделал несколько шагов на ощупь, пока глаза не привыкли. Провел рукой по колонне, чувствуя под пальцами шершавую поверхность фресок. Они остались еще со времен правления кошек, но ангелы их прятали долгие годы, пока Изабель не приказала вернуть все, как было. Поначалу было непривычно, но со временем разглядывание фресок вошло в своего рода привычку у большинства ангелов.

Мраморный пол под ногами уводил лиловыми трещинами, в полумраке казавшимися черными провалами, в одну из молелен. Раун пошел по ним но, остановившись у алтаря, задумчиво повертел головой. Как фактотум Изабель, он имел право входа в императорскую молельню, и с момента своего назначения приходил именно туда. Но обычная молельня обладала одним маленьким преимуществом, которое сейчас почему-то показалось особенно важным. Раун без раздумий свернул по тропе из лиловых трещин к двери, приоткрытой ровно настолько, чтобы внутрь мог зайти один крылатый.

Закрыл за собой дверь на засов, глубоко вздохнул. Даже воздух здесь пах по-особенному. Яблоками, что привозили Нойко.

Вниз уходили широкие мраморные ступени. Триста с лишним штук. Фонарей не было, и путь освещали лиловые кристаллы, растущие вдоль лестницы.

Загадочные письмена на стенах на древнем языке отливали пурпуром и мерцали, будто живые. Никто не знал, о чем они, что в них зашифровано. Да никто и не интересовался. Зачем? Историю преподавали в Имагинем Деи, молитвы читали крылатые жрецы в лиловых робах, а сама молельня не была создала для пытливых умов. Она должна была лишь успокоить душу, охладить сердце, дать сил. Ведь к самому Создателю можно было прийти со своей бедой, трагедией, просьбой. И он всегда слышал чужие молитвы, направлял, помогал. Ни с кем не говорил, но неизменно хранил своих верных слуг от любых невзгод.

Раун спустился по лестнице в самый грот — комнату в недрах горы. Теплый мягкий дым от кадила в углу опутывал стены, маня к себе. Посреди пещеры лежала бархатная пурпурная подушка, словно приглашая присесть и отдаться мыслям и чаяниям. Раун тоскливо вздохнул и, подойдя, опустился на нее, сложил крылья, позволив спине и ноющим плечам расслабиться. Втянул носом дым тлеющего ладана и шумно выдохнул.

— На все воля твоя, Самсавеил, — улыбнулся, прикрыл глаза и отдался дурманящей пустоте.

Больше ничего не тревожило, не терзало и не беспокоило. Больше ничего как будто и не было. Только комната, теплый свет за спиной, пурпурный туман, бархатная подушка. И трещина в скале, открывающая взору Райский сад.

Раун много раз задавался вопросом, один ли он нашел ее? Один ли он часами мог разглядывать распятого в саду шестикрылого серафима, создателя, Самсавеила? Один ли он просто приходил к нему, как будто в гости, ничего не прося — ни совета, ни милости* Один ли он находил в этом простом общении без слов отдушину?

Сейчас это было как нельзя необходимо. Воспоминания из раннего детства не давали покоя. Стоило только сомкнуть веки, как перед глазами возникали решетки, ангелы в халатах, и такие же дети. И все, чего он желал — умереть. Просто перестать существовать, чтобы не чувствовать той боли и того нечеловеческого страха и ужаса. В ушах сразу начинало звенеть от криков, которые были лишь в памяти. Нос закладывало от несуществующих запахов, из прошлого.

Нужно было только глубоко вдохнуть дым и позволить ему убаюкать себя. Медленно выдохнуть, по ниточкам оторвав от себя воспоминания и боль прошлого.

Память — это проклятие.

Снова вздохнуть.

— По образу, по подобию, — протянул он, сильно зажмуриваясь, — ради совершенства. Столько боли ради того, чтобы хоть немного приблизиться к тебе, Самсавеил. Зачем все это помнить? Зачем вообще все это?

Образы не исчезали, сколько ни дыши, сколько ни прогоняй их, сколько ни пытайся заменить другими. Обычно обращение к самому создателю помогало. Но не в этот раз.

Раун открыл глаза и огляделся. Не изменилось ничего. Трещина все так же едва различимо сияла лиловым, ладан растекался по комнате дымом. Все как раньше, но как будто совершенно пусто. Что-то было не так.

Чтобы хоть как себя успокоить, Ворон приник к трещине. Разглядывание Райского сада всегда успокаивало. Сердце горы хранило самое важное сокровище всей империи. И оно было поистине красивым. Кристальные яблони цвели, зрели в лиловых кронах яблоки. Лиловая дорожка уходила вдоль такого же лилового озера к ступеням.

Но не было ни ступеней. Ни Самсавеила.

Райский сад был совершенно пуст.

Раун, попятившись, сел обратно на бархатную подушку и спрятался в крыльях.

Самсавеила не было. Его просто не было в Райском саду. Распятого на цепях над озером в запертом саду просто не было.

С трудом удалось вспомнить, что последний раз Ворон был в этой молельне несколько лет назад, но в сам сад не заглядывал. Не до того было. И все остальное время приходил лишь в императорскую молельню, с удовольствием пользуясь своим положением — там всегда было пусто, и не приходилось заглядывать в храм ночами. Но она была выше. А до назначения фактотумом Изабель он часто сидел именно здесь, часто говорил сам с собой. А свою должность он занимал уже тринадцать лет.

Как давно исчез Самсавеил?

Сомневаться в своем рассудке Раун не привык, поэтому и в мыслях не было, что Самсавеила никогда не было в Райском саду. Вот только не спросишь же никого — «А не видели ли вы распятого серафима сквозь лиловую трещину в скале в молельне?». Сочтут за безумца, и будут совершенно правы.

Сорвавшись с места, Раун бросился по ступеням наверх. Где-то же должны были быть записи о Самсавеиле. Хоть что-нибудь! А благодаря Изабель ему теперь был открыт доступ в архивы Имагинем Деи. Уж там-то должна храниться информация о том единственном, чей образ считался совершенством, недостижимым идеалом.

Дело было за малым — правильно спросить Верховного Магистра, не вызвав тем самым подозрений.

И в мыслях о том, как именно стоит строить разговор, Раун споткнулся о ступеньку и рухнул на четвереньки. Черные крылья запоздало укрыли сверху. Болело ушибленное колено, но этого он не чувствовал.

Невыносимо горела правая рука. Раун смотрел на нее и не мог отделаться от чувства, будто кто-то режет ее изнутри. Отнимать от ступени боялся, и только смотрел, не моргая. Ждал, что вот-вот, и по мрамору потечет кровь. Но этого не происходило. Он поднял ее, повернул ладонью и дернулся.

Ладонь как ладонь. Ни вспоротой кожи, ни крови. Ни даже шрамов.

Раун моргнул. И тут же подскочил, как ошпаренный. Вдоль большого пальца через всю ладонь тянулась свежая рана. Мерзко капала на мраморные ступени кровь. В пульсирующей плоти сверкали лиловые осколки. Пальцы были исполосованы тоже. Отказывались даже сгибаться.

«Рассеки пальцы и ладонь о кристалл, и твоя рука будет знать, что, как и где ей стоит написать», — всплыло в памяти. Бархатный мягкий голос, словно в самой голове, никак не снаружи.

Тело пробрала дрожь. Раун, нянча раненую руку, моргнул снова. Раны исчезли. Но боль осталась. Как осталось и осознание того, что произошло на самом деле.

На негнущихся ногах он спустился на несколько ступеней и бессильно рухнул. Снова уставился на ладонь. Но сколько ни моргай, сколько ни жмурься — она оставалась все той же, целой и невредимой. Раун провел руками по лицу, будто смывая с себя тяжелые неразборчивые мысли. Медленно перевел взгляд на ступени и колонну, вокруг которой они уходили. И тот же голос в голове повторил из памяти «Отсчитай сто восьмую ступень снизу и вытащи камень, что на ней». Усмехнувшись, Раун коснулся каменной кладки. Ступени считать даже не стал, прекрасно понимая, что тайника быть просто не может. Но камень поддался и позволил себя вытащить. Память подкидывала все новые слова: «Укради книгу и исправь в ней несколько строк». Раун наклонился, заглядывая внутрь.

Но никакой книги не было.

Даже поводил рукой внутри, пытаясь хоть что-то нащупать, но тайник был абсолютно пуст.

Раун спустился, отсчитал сто восьмую ступень — место было верным. Тайник — тот самый. Но без книги.

Вернув камень на место, Ворон снова сел. Его уже не беспокоил голос из прошлого, он знал, что тот не принадлежал никому другому, кроме как Самсавеилу. Но про книгу вспомнить ничего не мог. Сжал и разжал кулак, воспроизводя картинку рассеченной кристаллом ладони.

И вспомнил. Сам вытащил ее, исправил строки, а после подкинул бывшему советнику императрицы — Хоорсу. Оставалось только понять, зачем. Точнее — это было самым логичным, но сильнее Рауна беспокоил другой вопрос. А часто ли этот бархатный голос давал ему указания? Часто ли он сам делал, что ему велят, а потом навсегда забывал об этом? Он ли один?!

Плевать, зачем исправленная книга должна была попасть Хоорсу. Зачем вообще нужно было заставлять его самого что-то делать, а потом прятать воспоминания об этом? Да так глубоко, что только потрясения из детства смогли извлечь это из памяти.

Хуже того — может, и это озарение тоже зачем-то ему нужно.

И Раун расхохотался.

Подавился собственным смехом, сложился пополам и, прокашлявшись, перевел дух. Голова болела невыносимо, будто ее изнутри разрывало. Тошнило, едва не выворачивало то ли от боли, то ли от воспоминаний. Крылья тряслись, непрерывно шелестя перьями.

— Ты чудовище, Самсавеил, — Раун поднялся и, обернувшись, сделал несколько шагов на дрожащий ногах. — И я узнаю, зачем ты использовал меня. Всех нас.

План с перебиранием архивов Имагинем Деи уже ни как что не годился. Там вряд ли было больше информации, чем преподавали, а эти истории Раун знал и так. Их знал каждый — пресвятой Самсавеил есть создатель и хранитель всего мира. Совершенство, к которому все должны стремиться. Недостижимый идеал, ближе всех к которому только четырехкрылые херувимы, оттого лишь они и правят империей.

Но почему-то в детстве, да и потом, не возникало вопросов — почему совершенство и всемогущий бог распят в своем Райском саду? Всезнающий, всеслышащий, всевидящий. Как мотылек в паутине. Мог ли он оборвать цепи? Если всемогущий — то мог. И ведь действительно оборвал и исчез. Почему не сразу? Чего он ждал? Что делал, днями, месяцами, годами вися над лиловыми водами? Зачем заставлял что-то делать для него? Почему не мог сам? Чего добивался? И если исчез, значит — добился?

Чего может желать всемогущий? Может ли он вообще чего-то желать? Или ему остается только играть, бросая кости чужих судеб?

Жаль, не у кого было спросить, что было до того, как Имагинем Деи снова создали ангелов. Кто мог знать, каким был Самсавеил до этого, был ли он распят, управлял ли чужими судьбами. Для этого жизни мало, много поколений ангелов сменились.

Раун задрал голову и медленно обвел взглядом письмена на незнакомом языке. Определенно, жизни одной мало, чтобы ухватить такой промежуток времени. Но если жизней прожито девять?

Девять жизней. Да даже если они уместятся в пять веков — этого срока достаточно! Более чем. И только кошки могли этим похвастаться. Те самые кошки, вся вера которых строилась на служении Самсавеилу. И уж они знали своего Бога гораздо дольше!

И именно их фрески украшали колонны и стены храма. Оставалось только надеяться, что при реставрации ничего не переврали. Но больше негде было искать ответы. Разве кто-то мог знать, чем жил всемогущий серафим? Разве кто-то видел его вживую? Разве кто-то сталкивался с ним лицом к лицу? Определенно нет.

#10. Что будет после

Караульные охотницы кивком поприветствовали Рауна и распахнули перед ним двери. Сотни звуков тут же будто обухом ударили по голове и зазвенели в ушах. Детские крики, хохот и нелепые дразнилки. Громкие выкрики магистров Имагинем Деи и чуть более тихие и срывающиеся на хрип — врачей. В голове эти звуки мешались в безмерно громкую кашу, хотелось поскорее забиться в тихий угол и унять ноющую боль в затылке и висках. Раун закрыл уши руками и сверху укрылся крыльями. Не спасло совершенно, но он еще долгое время стоял так, изо всех сил пытаясь привыкнуть. Нужно было всего лишь найти Изабель.

Раун осторожно выглянул из-за крыльев и обвел взглядом помещение. Всюду все те же крылатые врачи в белых халатах поверх серой формы таскали лотки с лекарствами, толкали тележки, доверху загруженные банками и склянками с неразборчивыми надписями. Между ними чинно ходили охотницы-магистры, посвятившие жизнь воспитанникам Имагинем Деи, громким поставленным голосом отдавали команды и строили детей. Зачем, куда и почему — Раун не мог даже уловить.

— Где Изабель? — спросил он одну из охотниц, выхватив ее из толпы за локоть.

— Императрица ребячится, — девушка возвела глаза к потолку, а затем указала непонимающему Рауну направление.

Он благодарно кивнул и поспешил туда. Обогнул несколько колонн, осторожно протиснулся через толпу о чем-то шушукающихся девочек, и остановился, оглядываясь. И тут были врачи, магистры, и дети весеннего набора, разного возраста, разных кланов. Императрицы было не видать. Раун, сорвавшись с места, продолжил путь, прокладывая дорогу между рядами ребятни. Они что-то восхищенно бормотали вслед и трогали за крылья, но он не обращал внимания, лишь бы не тянули и не вырывали перья. Среди толп белокрылых образцовых ангелов со светлыми волосами и небесно-голубыми глазами он, черный ворон, был явной диковинкой. И приходилось расталкивать особо зазевавшихся.

В дальнем углу дети окружили что-то интересное и, непрерывно галдя и улюлюкая, за чем-то наблюдали. Раун бы даже не остановился, если бы не заметил знакомый силуэт крыльев и не услышал бы перестук деревяшек. В памяти тут же всплыли тренировки на полигонах с игрушечными мечами.

И Раун не ошибся в своих воспоминаниях. А когда подошел ближе, увидел, как Изабель в самом деле ребячится, стоя в кругу. Она дралась с толпой мальчишек на деревянных мечах, а мишка Берси, возвышаясь на ящиках, вела счет.

— Тевять — тва в пользу импелатлицы! — громко прокричала она, когда Изабель подножкой повалила мальчишку и несильно ткнула острием меча в грудь.

Императрица крутанулась и отбила удар со спины, меч вылетел из рук ребенка и описал полукруг в сторону Рауна. Девчонки завизжали, но ворон, вытянувшись, поймал оружие за рукоять.

— Тесять — Тва-а-а, — оповестила всех мишка.

Императрица подняла глаза на фактотума и, понимающе кивнув, отдала свой меч юному воину.

— Берси, подели их на две команды и считай, — бросила она мишке и, помахав детям, направилась к Рауну. Они грустно взвыли вслед, но даже не попытались помешать.

— Раун, дорогой мой фактотум, ты спал сегодня ночью? — обеспокоенно произнесла Изабель, за локоть увлекая ворона к маленькой двери, ведущей в комнату слуг.

— Многие дела не терпят отлагательств, — уверенно отчеканил он, послушно ныряя в комнатушку. Она оказалась еще меньше, чем ему думалось, а в углу была лишь одна маленькая скамейка. — Прошу, Ваше Императорское Высочество, — он пригласил ее присесть, но она усадила его самого силой.

— В мешках под твоими глазами можно пожизненный запас Конфитеора хранить, — скривившись, бросила она и покачала головой. — Почему ты не спишь? Если я слишком нагрузила тебя — скажи, я найду тебе помощника или помогу сама.

— Нет-нет, Изабель, право, не стоит, — замотал он головой, даже не зная, как объяснить ей, чем он занят вечерами и ночами, и что вызывает его бессонницу. Она не должна была знать.

— А что стоит? — хмыкнула она. — Может, стоит закрыть ворота храма на время?

И она попала в точку, Раун едва сдержался, чтобы не выдать себя ни взглядом, ни движением.

— Изабель, есть более важные дела, чем моя бессонница, — нашелся он и торопливо вытащил бумаги из сумки на бедре. — Вам правда не стоит обо мне так волноваться.

— Нет, мой дорогой фактотум, стоит, — покачала она головой, но бумаги взяла. — Ты очень важен для меня и, уж прости, меня совсем не устроит, если ты свалишься в лихорадке в один прекрасный день, — Изабель листала страницы отчетов и перебирала листы приказов. — И кстати о лихорадке, — одной рукой сняла с пояса мешочек Конфитеора и кинула Рауну. — Судя по тому, как ты чешешь руки, лекарства ты не принимал последние дня три.

Раун мгновенно замер, вдруг с удивлением обнаружив, что и впрямь почесывает предплечья, пораженные лепрой.

— Простите, — прошептал он и, замотав головой, поправил себя, — спасибо.

Пока он глотал мерзкие таблетки Конфитеора, императрица, хмуро оглядывая приказы, подписывала их, приложив бумагу к стене.

— Давай все перепроверим, — хмыкнула она, возвращая документы.

Ворон кивнул и принялся их листать, Изабель, бывало, пропускала страницы.

— Ангелы и будущие охотницы, которые еще не выпустились из Имагинем Деи, заканчивают обучение, как если бы ничего не произошло, — она загнула указательный палец, Раун кивнул. — Дети, которые еще не начали обучение, но еще не стали ни ангелами, ни будущими охотницами — заканчивают терапию в стенах корпуса, — она подавилась словами, ей никогда не удавалось произнести это вслух — «корпус совершенствования» вызывал у нее приступ ярости, и она старалась даже не вспоминать об этом. Раун торопливо кивнул, давая понять, что уловил суть, и она продолжила. — А после заканчивают обучение в Имагинем Деи, — загнула средний палец. — Дети весеннего призыва проходят восстановительную терапию и находятся в стенах моего замка до полного выздоровления, — безымянный.

— А после? — Раун взглянул на нее, ожидая ответа. Она обещала подумать, куда деть стольких детей и как поступить с выплатами за них родителям.

— Мой замок — не детский сад, я им не мать и не нянька, — Изабель мотнула головой. — Детей здесь не будет, они вернутся в свои округа, по возможности — в свои семьи. По поводу выплат я переговорю с советниками, но отдельно с каждым, назначь аудиенции, обеспечь полную тайну — они не должны передавать друг другу, зачем я их вызывала.

Скривившись, Раун кивнул и записал в блокнот новые дела по списку.

— Все? — кивнула она, разглядывая каракули на бумаге. Понять все равно не могла, слишком ужасным почерком обладал ворон.

— По поводу побегов и вообще беглых ангелов и охотниц, — Раун постучал кончиком пера по бумаге, оставляя кляксы.

— Еще не знаю, — она пожала плечами. — Я думаю.

— Хорошо, — протянул Раун и принялся складывать документы в сумку.

— Ничего хорошего, — болезненно усмехнулась императрица и зажала деревянный меч подмышкой. Раун сочувствующе оглядел ее — небось скучает по Нойко, она ведь постоянно ребячилась с ним. И ведь самой частой забавой оказывались именно шутливые драки на мечах с сыном и мужем. Иногда к ним присоединялась Алиса или Кирана. Теперь же оно все по-настоящему ушло в прошлое.

— Все будет хорошо, Изабель, — он ободряюще кивнул и, поднявшись, подошел к двери.

— Ты ведь хотел услышать от меня что-то еще, — она покрутила в пальцах пуговицы рубашки и задумчиво глянула на стену. — Что тебя тревожит?

Много чего на самом деле его тревожило. И Самсавеил. И легенды о нем и его возлюбленной, высеченные на колоннах храма. И слухи, притчи о самом серафиме. Прошлое. Собственное прошлое, подчиненное воле всемогущего, не принадлежащее Рауну. Имагинем Деи. Верховный Магистр, беспрекословно слушающийся Изабель. Ангелы. Охотницы.

— Раун? — она повернулась на каблуках сапогов и обеспокоенно глянула на него. Он глянул было в ответ, но не смог поднять глаза и только разглядывал ее форму. Солдатская рубашка, штаны охотниц, их же сапоги из плотной кожи. Ее от своих воинов отличали сущие мелочи — запонки из лиловых камней, дорогой ремень. И императорская диадема, небрежно подвязанная к поясу.

— Вы ответите на очень личный вопрос? — осторожно начал он. — Боюсь, кроме вас никто не поймет меня.

Она кивнула и перестала вертеть пуговицу рубашки, вместо этого крепко стиснув рукоять деревянного меча.

— Ангелов ведь больше не будет, правда? Я вдруг понял это и почему-то не могу смириться с этой мыслью.

Изабель, казалось, облегченно выдохнула.

— Не будет, — кивнула она. — Прошлый набор был последним. Они выучатся до своего совершеннолетия, и я закрою Имагинем Деи навсегда, — она повела свободной рукой.

— И охотниц не будет?

— Нет, они останутся, но я хочу набирать их без терапии Имагинем Деи, только по экзамену и со всей империи, как это было при кошках, — императрица внимательно смотрела на Рауна, словно пытаясь разобрать, о чем он думает.

— То есть, мы последние? — прошептал он, посмотрев ей в глаза. — Мы созданы из других существ, мы ненастоящие птицы, мы ведь даже не ангелы — это просто слова. Мы бесплодны, а вы еще и закрываете Имагинем Деи.

— Раун, — она грустно вздохнула и поджала губы. — Ты хочешь вернуть все, как было?

Ее вопрос прозвучал резко. Слишком резко. Раун встрепенулся, понял, что если ответит согласием — живым не выберется. Взгляд голубых глаз на миг показался слишком знакомым. Будто глядела дикая хищная птица, готовая сорваться в любой момент и порвать его на кусочки. Но наваждение быстро спало, когда Раун замотал головой.

— Я с вами, Изабель. Меня просто тревожит будущее.