Уроки ирокезского

– Миттель проверь. И если найдешь – весь гарт пустить на выработку миттеля. Сразу начинайте, завтра с утра… нет, как первую кассу выделаете, так сразу в набор отправляй.

– А что набирать будем?

– Книгу… да, "е оборотное" заглавную литеру в четверном числе сделай. И Харитона сюда, живо!

– Опять с рамками?

– С картинками. Предупреди его: если хоть раз выпьет, пока все не закончит – выгоню. А за две недели все сделает – жалование на трояк подниму. Ну беги, что стоишь! И всем скажи: за месяц управимся – каждый прибавку получит. Полтора рубля – обещаю. Беги!

Домовладелец – это звучит гордо. Правда это только звук гордый такой, а суровая реальность всю гордость куда-то смывает. Я бы даже сказал, куда – но до унитазов пока еще Царицынская цивилизация не дошла. У меня была теперь своя совершенно отдельная комната – площадью метров в шесть, если печку не считать. Если же считать, то даже меньше, потому что перед печкой с метр площади приходилось держать свободным.

Еще в комнате было окно – в которое можно было даже глядеть, но в качестве источника освещения его было явно недостаточно. То есть оно позволяло не спотыкаться о плотно расставленную мебель – но не более того. Стекло-то нынче недешевое, а если его еще и в два слоя ставить – совсем разорение выйдет…

Хорошо помня Динины привычки, я попросил Терентия купить даже не столик, а обычную для этого времени "домашнюю парту" на одно лицо. Ее как в гимназии учили писать сидя за партой, так она и научилась писать строго на наклонной поверхности. Я еще тогда удивлялся: на парте пишет – просто загляденье, а если ее посадить за стол, то почерк любого врача двадцать первого века по сравнению с тем, что у нее получается, каллиграфическим покажется. Ну а мне почерк нужен не просто разборчивый, а эталонный, как в прописях – и за это не жалко и пяти с половиной рублей, сколько эта "парта" и стоила.

А на остальные деньги Терентий купил Диану вместе с тильбери. Мне пока они не нужны, но для деда лошадка будет очень кстати, да и если просто привезти чего, своя лошадь очень удобна. Домов-то без конюшни сейчас практически не бывает, так что есть куда скотинку поставить. Да и "каретный сарай" во дворе простаивать не будет…

Дед на лошадку отреагировал с некоторым сомнением: похоже, решил, что у меня не только тело, но и голова "сознанию не подчиняется". Хотя если смотреть в перспективе… Вероятно, эти соображения и подвигли его на присутствие при "начале работы" новоявленной "секретарши". И, сдается мне, мои инструкции поначалу лишь утвердили его во мнении о некоторой "неисправности" у меня в башке:

– Дина, вы сейчас будете записывать почти все, что я буду говорить. Писать будете дословно ровно до тех пор, пока я не скажу слово "стоп". Само это слово тоже писать не надо, а просто после него вы перестаете записывать и начинаете просто слушать меня. Понятно?

– Да…

– Отлично. Еще будет одно такое слово: "абзац". Его тоже писать не надо, просто следующее слово вы начинаете писать с красной строки. Другое такое слово, то есть даже фраза, будет "по буквам" – после нее я буду слово, одно слово диктовать именно по буквам – просто будет немало слов, вам незнакомых, иностранных…. имен в основном. А сейчас вы заправьте ручку, на отдельном листе бумаги напишите ей пять раз подряд "Отче наш". Я знаю, что вы молитву знаете, и диктовать ее вам не буду – сами напишите, но к этой ручке немного привыкнуть надо. Пишите… Написали? Почувствовали, чем эта ручка отличается от обычной?

– Ее макать не надо…

– Ну, если у вас только это оказалось непривычным, то хорошо. Сейчас вы открываете тетрадь и начинаете записывать, причем сразу с третьей страницы, первые две оставьте пустыми. Да, вот еще: когда у вас на странице останется места всего на пару строк, вы мне кивните: я же не вижу, где вы пишите, а на перелистывание и подкладку линованного листа какое-то время надо. Я ваш кивок увижу и буду диктовать помедленнее, договорились?

– Да.

– Вот и хорошо. С начала третьей страницы в середине строки пишите: "Ураган", абзац. Среди обширной по буквам канзасской степи жила девочка по буквам Элли…

Конечно, я смотрел именно на Дину – точнее, на ее склонившуюся голову. Мне же не видно, сколько места на странице занимает уже продиктованный текст. Но краем глаза я смотрел и на деда, и это было очень интересное зрелище. Дед порывался встрять еще тогда, когда я Дину инструктировал, но он удержался. А теперь, когда я "диктовал" – а по сути дела очень быстро зачитывал на память текст прекрасной сказки, он поначалу дернулся – видимо хотел сказать, что "надо бы помедленнее", и даже привстал со стула – но увидел, как эта девица пишет, и сел обратно. С глазами, в которых явно читалось, что обладатель оных увидел чудо…

Ну да, вообще-то чудо, просто я к нему уже привык. А для деда такое оказалось в новинку. Так что он, посидев еще минут пять, тихонько встал и ушел. А я продолжал диктовать. И занимался этим почти без перерывов часа четыре – за которые эта девица записала больше четверти книжки.

Честно говоря, для меня это было все же непросто, я уже через полчаса я произнес заветное слово "стоп", а затем немного изменил задание:

– Дина, мне просто трудно все время на вас смотреть, так что я глаза закрою, а вы, когда страница будет к концу подходить, просто скажите вслух слово "страница"… Договорились?

– Да.

– Тогда продолжим…

Когда я окончательно выдохся и открыл глаза, то увидел примостившуюся на "дедовом" стуле Наталью, сидевшую тихонько и почти не дыша слушавшую "мою" сказку. Ее дед нанял на роль сиделки (за огромную сумму в семьдесят пять рублей за месяц). Еще он собирался нанять кухарку, прислугу "по дому" – но у меня уже были несколько иные планы. И я, закончив "творческий порыв", их не преминул озвучить:

– Так, Дина, на сегодня всё. Завтра с утра вы, как секретарь, сначала отправитесь в Нобелевский городок, там найдете и приведете мне сюда Старостину Дарью Федоровну. Деньги на извозчика я вам дам, но вы ее привезете именно на извозчике – в противном случае я деньги мало что обратно отберу, но и из оклада столько же вычту: я не хочу, чтобы госпожа Старостина подумала, что у меня даже на извозчика денег нет. А затем…

Припугнуть Дину в моем случае было просто необходимо, я же знал, что к деньгам она настолько неравнодушна, что за лишний пятак весь город готова пешком обойти. А мне время было дорого: если хочет, путь пешком и ходит, но не в рабочее время…

С Дарьей удалось договориться даже быстрее, чем я предполагал. Не сказать, что ее особо заинтересовала перспектива "утирать сопельки" четверым Векшиным (не считая сумасшедшего Петра), но когда я сообщил, что хотел бы еще и горничную нанять, причем хорошо бы из ее, Дарьиной, родни, то переговоры тут же и завершились ко взаимному удовлетворения сторон.

Валерия Ромуальдовна, с которой Дина тоже заранее обговорила визит (ее ко мне, конечно же), появилась в начале следующей недели – когда Дина уже закончила первую часть жизнеописания девочки Элли и приступила ко второй. Поэтому и эффект от "новой сказки" оказался совсем не таким, как "в прошлый раз" – не зря же "про книжки" Лера знала практически всё и была самым успешным книгоиздателем города.

"В гости" Лера пришла с некоторым опозданием, что меня нисколько не удивило: в среде русского купечества было просто принято, что "главный партнер" в любом деле опаздывает на встречи, демонстрируя тем самым свою значимость: прочие и подождать могут. Но я-то ее "партнером" не был, и не "подождал", так что пришла она ровно в тот момент, когда я диктовал продолжение "Урфина". Но раз пришла, да еще по моей просьбе – я прервался:

– Весьма рад, Валерия Ромуальдовна, что вы нашли время посетить меня. Вам, вероятно, уже известно, что я хотел бы предложить вам издать книгу, сказку, для детей. Но, скорее всего, моя секретарша вам не сообщила, что я предполагаю трилогию, вторую книгу которой сейчас и сочиняю. Дабы не тратить время на пустопорожние разговоры, я хочу попросить вас ознакомиться с первой частью, она вот в этих двух тетрадях записана. Если вам будет удобно, то вы можете расположиться в гостиной…

– Спасибо, но если вы не против, я тут же и прочитаю: мне будет удобнее задавать вопросы, если они возникнут. Я читаю довольно быстро… вы не возражаете?

– Нисколько, даже буду рад. Ну а я, с вашего позволения, тем временем продолжу – если вам это не помешает читать.

– Не помешает…

Ага, как же! Спустя уже пару минут Лера оторвалась от тетрадки и с изумлением посмотрела на Дину. Да, такое кого угодно не оставит равнодушным… даже крутого книгоиздателя. Хотя быстро пишущий человек – это все же не совсем чудо: насколько я помнил, Лера и сама писала разве что немного медленнее (правда, все же "докторским" почерком). Но когда до нее дошло, что я просто начитываю уже "окончательный вариант" книги, изумлению ее, казалось, не было предела. Она минут пятнадцать так и просидела, глядя на меня широко распахнутыми глазами и даже немного приоткрыв рот, а затем как-то робко прервала диктовку:

– Извините, Александр Владимирович, наверное вы правы и мне будет удобнее пройти в гостиную…

Результат прорисовался уже через полтора часа, после того как Лера прочла не только "Волшебника", но и первую половину "Урфина". Я легко выторговал у "акулы книгоиздания" не только четверть от продажной цены каждого экземпляра, но и издание книги в двух вариантах – причем уже к началу Макарьевской (как по старой привычке часто еще называли Нижегородскую) ярмарки, и к тому же суммарным тиражом не менее десяти тысяч каждого тома "трилогии". Это было не очень просто, все же цветную печать российские типографии освоили более в "лубочном" варианте. Но если к делу привлечь еще и типолитографию главного Лериного "конкурента" в Царицыне Гольцева, то вполне может и получиться.

Да, воровать (даже еще не сотворенную "интеллектуальную собственность") нехорошо. Но лежа наподобие бревна в койке "спасти Россию" вряд ли получится. А сделать жизнь дорогих мне людей по крайней мере сытой – вполне возможно, и было бы идиотизмом не воспользоваться хоть такой возможностью. Поэтому когда Камилла привезла Векшиных (четверых, с Петром "снова" произошел несчастный случай. Какой-то другой, но я вникать не стал), фундамент этой самой "счастливой жизни" был уже заложен. Не для меня, но я-то уже пожил, и "счастья" этого успел похлебать полной ложкой. Только Камилле я пока что-то так ничего и не выдал…

Но сразу "выдать" особо ничего не получилось. Так, по мелочи: перед тем, как Камилла уехала домой, я успел лишь немного рассказать ей о "пользе" гипохлорида и перкарбоната натрия в деле стирки одежды. Григорий-то Игнатьевич при случае и с такого химиката может лишнюю копеечку срубить. И не думаю, что дочь он при том обделит. Еще договорились о том, что я ей буду письма писать – на предмет, конечно, химии всякой, а она мне по возможности и отвечать на них станет. Общение, конечно, специфическое – но я, по крайней мере, буду немного в курсе ее дел и при возможности может и помогу чем…

Планы, конечно, в моем положении грандиозные. Но внезапно все они пошли прахом.

"Нахимичить" и гипохлорид, и даже перкарбонат для Камиллы – пара пустяков. Что она отцу и продемонстрировала. И действие препаратов тоже показала, а вот всякие "всем известные мелочи" рассказать вероятно забыла. И прожженная хлором скатерка или простынка окончательно направила мысль Григория Игнатьевича по стезе кислородных отбеливателей, но на этом пути лежал почти неподъемный "камень": перекисная соль от влаги воздуха более чем успешно разлагалась буквально за считанные дни. А любимая моя хотя и запомнила слово "ингибитор", о его составе сумела вспомнить лишь то, что там на каком-то промежуточном этапе используется хлоруксусная кислота. А записать тогда нужные слова она просто не успела – я тогда снова вырубился.

Я бы, конечно же, на ее месте… в подобной ситуации… то есть разговариваешь с человеком, как будто с живым и даже умным, и вдруг он брык – и покойником прикидывается, причем весьма натурально – так я бы на ее месте и как меня самого звать забыл бы. А она, поделившись "бедой" с отцом, вместе с ним же в Царицын и приехала: как сказал мне Григорий Игнатьевич, одна она ехать просто отказалась, а он дочь с собой захватил, поскольку "с ней-то я уже знаком"…

Ну я не только с ней был уже знаком, еще мне неплохо было известно и о "тайных сбережениях" самого купца, так что разговор у нас с ним получился весьма продуктивным – если смотреть с точки зрения "развития мыльного бизнеса". Идея изготовления синтетических моющих средств, без использования весьма недешевого жира или масла, воронежского мыловара увлекла, как и мысль об изготовлении "вшивого мыла" – и когда он собрался покинуть Царицын, Камилла собралась остаться у нас в доме – "побольше узнать про секреты изготовления мыла из угля". На самом деле любимой "мыльные секреты" были интересны лишь постольку, поскольку они касались органической химии, и теперь каждый день она проводила час-полтора в моей комнатушке, а я ей рассказывал все то, что успел не забыть из рассказанного когда-то ею мне.

Дина – она была, конечно, в некотором роде чудом. Но – дурой. Всерьез интересующейся лишь способами получения большого количества денег. Ну и… нет, второй ее интерес у меня никакой реакции уже не вызывал, все же были у немощности и свои преимущества. Дурость же ее проявлялась именно в том, что она никогда не думала о том, что делает, а делала лишь то, что ей скажут – точнее, лишь то, что она смогла из сказанного услышать. Когда я ее в первый день знакомства попросил купить две лампы – она их купила. Две купила, с зелеными стеклянными абажурами.

Керосиновые лампы – их каждый видел, если не живьем, то хоть в кино каком-то. Очень простая конструкция: банка с керосином (она же – подставка), в нее воткнут фитиль с регулятором его "высоты", сверху на все это надевается стекло в виде пухлой трубы, а сбоку к подставке приделана ручка с дырками – на стену на гвоздик лампу вешать. А в самых продвинутых вариантах к подставке крепится еще и зеркало – если лампа должна светить в одну сторону, или на небольших опорах вешается абажур с дыркой для "трубы". У меня был как раз последний вариант, именуемый "лампа настольная". И от заказанного "мои" лампы отличались самой малостью: банка для керосина тоже была стеклянной. И ручки с дыркой для гвоздика у них не было – настольная же лампа на столе должна стоять, а не висеть на стене.

Вот они и стояли. Света из окна было немного, так что для целей написания букв на бумаге лампы горели почти весь день тоже – тем более что "парта" из-за малости места в комнате вообще в угол была удвинута. Лампы же обе стояли на узкой ненаклонной "полочке" на дальнем краю этой парты.

Дине за партой места хватало, а Камилла там помещалась с некоторым трудом. Но помещалась – другого-то места для письма просто не было. А она за мной записывала чуть ли не больше, чем секретарша моя. Конечно, если "по буквам" считать, то меньше, но для грамотного химика и краткие тезисы дают больше, чем километровый словесный… мусор. Чтобы Григорию Игнатьевичу было чем заняться по возвращении домой, я быстренько излагал Камилле основы производства ДДТ, и как раз закончил рассказ о способах разделения его изомеров путем нагревания и охлаждения спиртовых растворов, и у меня с ней возник столь привычный (для меня) диспут о проблемах имплементации процесса:

– Если реторты использовать металлические, то их минимум серебрить придется, а то и золотить, а кристаллы этого ДДТ покрытие быстро сдерут, так что все это выйдет очень дорого.

– Можно в стеклянных ретортах разделять.

– Стекло лопнет если его постоянно нагревать и охлаждать!

– Не лопнет, если делать их из кварца.

– Лопнет! Потому что сделать реторту из кварца невозможно!

– Я сейчас позову Машу, и она расскажет, как просто ее из кварца сделать. И сделает!

– Не сделает! – Камилла порывисто взмахнула рукой.

Я тоже иногда позволяю себе разные жесты, но махать рукой рядом со стоящей на узкой полочке керосиновой лампой наверное воздержался бы. Может и не воздержался – но это мне было уже совершенно неинтересно. Потому что ближняя ко мне лампа покачнулась, накренилась… Нет, она не упала. У нее просто лопнул стеклянный сосуд для керосина, и струя жидкости щедро оросила Камиллино платье. Да, неприятно и вонюче получилось, но мне и запах показался мелочью. Потому что колба лампы развалилась окончательно и горящий фитиль упал в керосиновую лужу.

Должен честно признаться: мысль о том, что деревянный дом, политый керосином, довольно быстро сгорает – и сгорать он сейчас будет вместе со мной, мне даже в голову не пришла. Там для нее места не было: единственное, о чем я думал – это о том, что на Камилле горит платье и ей сейчас будет очень больно. А в комнатушке даже воды нет… да и не поможет вода против горящего керосина. Совсем не поможет…

Но и эту мысль я не додумал: спиной мозг иногда срабатывает быстрее головного. И этот спинной мозг сначала аккуратно накрыл горящую поверхность парты моей здоровенной пуховой подушкой, а затем – через доли секунды – тщательно укутал Камиллу моим довольно плотным одеялом. Не знаю, инстинкт тут сработал или тщательный расчет, но пламя погасло…

И только теперь включился мозг уже головной. Я стоял перед любимой девушкой в одних бабмуковых трусах – по понятиям нынешней морали все равно что голый. И не просто стоял, а крепко ее обнимал. Через одеяло, но все же…

Одежды в комнате не было, одеяло продолжало укутывать Камиллу. Так что я неуклюже забрался обратно на кровать, обмотался в простыню – жалкое подобие тоги…

– Камилла, после того, что вы сделали…

– Извините, Александр Владимирович, ради бога…

– Нет. После того, что вы со мной сделали, вы просто обязаны выйти за меня замуж.

– Александр Владимирович… что?!

– Замуж выйти, вот что.

– И что я такого сделала, что должна…

Я на несколько секунд задумался. Пошевелил руками, поджал ноги…

– Вы всего лишь вернули меня к жизни. С риском для жизни собственной. И сейчас, будучи наконец живым, я со спокойной совестью говорю вам: Камилла, я люблю тебя больше всего на свете. И всегда любил. И всегда любить буду. Больше того, я почти уверен, что и вы меня полюбите…. ну, скорее всего. Ну а поскольку иного случая просить вас выйти за меня замуж мне может и не представиться, я был бы последним дураком, если бы не попросил у вас это сейчас. Вот я и прошу… только сначала попрошу пригласить сюда Наталью… и Дарью. Я бы сам, но… я несколько не одет. Вам, впрочем, тоже нужно переодеться…

Звать никого не пришлось, видимо грохот в комнате был нехилый, а в доме с дощатыми стенами про звукоизоляцию и говорить не приходится. Так что следующая моя фраза предназначалась уже для Дарьи:

– Дарья Федоровна, тут случилась мелкая неприятность, платье Камиллы Григорьевны несколько попортилось… Вы не могли бы ей сегодня пошить новое, такое, знаете, белое, шелковое, красивое… а на голову – фату. Мне-то особо это не к спеху, а Камилла Григорьевна завтра замуж выходит…

– За кого? – Дарья даже оторвалась от созерцания разгрома.

– Как я понимаю, за меня. Кстати, принеси, пожалуйста, и мне что-нибудь одеться…

Правда, оптимизм мой оказался несколько преждевременным: все же полтора месяца лёжки на мышцах отражаются самым отвратительным образом. Пришлось Григория Игнатьевича сначала просить подняться ко мне – ага, чтобы попросить руки его дочери.

Ну да ничего, мышцы – это дело наживное, главное – руки-ноги меня теперь слушаться стали. Еще неделька максимум – и не то что самостоятельно ходить – бегать начну. И Камиллу счастливой сделаю… и еще много кого.

Очень много кого. Все же времени у меня подумать было более чем достаточно. И что я делал неправильно, я понял еще до посещения электростанции Усть-Карони. Конечно, можно, как в старом фильме говорилось, забрать этот брак и выдать жителям России другой. Что я, собственно, и проделал уже несколько раз. Главное – я понял, какое направление будет правильным. Да, и на новом пути могут встретиться разные неприятности, и ошибок я наверняка понаделаю. Но не ошибается лишь тот, кто не делает вообще ничего. А мои будущие ошибки – они будут поправимы. Потому что за три предыдущие жизни я многому научился. И самый качественный урок мне преподал Владимир Ильич – который Ленин. Простой и каждому доступный: когда ты занят любой проблемой, для успешного ее решения главное – не стать "верным ленинцем".

А я – я уж точно им не стану.

Глава 3

Кузька Мохов задумчиво поглядел на лошадь. А немного ошалевшая от известия Евдокия, проводив взглядом уносившую городскую девицу повозку, робко спросила:

– Сосед, огород мой завтра пахать будем?

– Давай уж завтра – согласился Кузька, все еще не до конца поверивший своему счастью.

Странному, удивительному счастью. Утром в слободу на повозке с большими колесами приехала барышня, вызвала Евдокию и, посулив три рубля, увезла ту в соседнюю станицу. А там, по словам Евдокии, сразу направилась в очевидно известную ей хату и с порога стала торговать у хозяина какую-то "старую кобылу". Причем торговалась так изрядно, что кобылу казак отдал всего-то за четвертной билет. Дуня говорила, что ее-то позвали кобылу сию посмотреть и недостатки отметить, но девица та как будто кобылу сама не один год обихаживала – столько о ней знала. И уж наверное поболее бывшего хозяина: когда все они вернулись в слободу, девица позвала уже Кузьку, сказала, что лошадь ему отдается – за что он должен будет огороды Димке и Евдокии вспахать только, и добавила, что кобыла жеребая, так что следить за ней нужно будет усердно. И что жеребенка заберет потом писатель из Царицына, при котором девица в секретаршах состоит.

Затем выдала ему, Дуне и Димке по цельному червонцу, добавила, что к осени им еще изрядно денег добавят – но за то всем троим нужно будет книжки прочитать. Разные – девица каждому книжки эти и выдала. Причем самому Кузьке – сразу две.

Делить лошадь на три огорода Кузьке не хотелось, но девица предупредила, что и сама проверять будет, и хозяин ее – который писатель стало быть – заглянуть не поленится. И еще сказала, что всё это счастье "только в этот год таким маленьким будет", а после писатель этот желает всех троих в работу взять, и платить будет… Димка после сказал, что столько в заводе французском только мастера получали.

Врать-то все горазды – только Евдокия, лошадку получше посмотрев, сказала что кобыла-то – из чистокровных битюгов будет, и честная цена ей точно за полста рублев. Да и то потому как необихоженная, худая: кормлена плохо – но ежели подкормить да вычистить, то и сотню на ярмарке за нее запрашивать не стыдно будет.

Ну да подкормить чем – найдется: от павшей лошадки сена осталось – на все лето хватит даже и без выпаса. А пахать – вон, Димка-то рукастый, походит за плугом: огород всяко невелик, за день справится. Упряжь – да чего ее жалеть-то! Зато на зиму прокорму хватит…

Отправив соседа обустроить лошадку в стойле, Кузька взял в руки первую из двух выданных ему книг и по слогам прочитал вслух название: "Наставление офицеру-квартирмейстеру по обустройству пехотного полка в заштатном городе по месту дислокации".

Насчет "свадьба – завтра" я конечно немного погорячился. Пока Григорий Иванович съездил домой за супругой, пока я научился ходить все же без посторонней помощи – прошло почти две недели. А потом – "в мае жениться нельзя – всю жизнь маяться придется", так что пришлось еще три недели ждать. Сама же свадьба, которую мы провели первого июня в Спасо-Преображенской церкви, была весьма скромной: дед провел среди местного батюшки воспитательную работу по поводу "немочи брачующегося", так что официальная часть заняла минут пятнадцать, а праздничный "пир" был устроен очень "семейный" – из "посторонних" на нее была приглашена только Лера Федорова. И даже не столько приглашена, сколько напросилась – но подарок она преподнесла воистину царский. Даже два подарка, если отдельным считать пахнущий свежей краской томик "Волшебника" с цветными иллюстрациями. Но главным подарком был "УндервудЪ" с латиницей: Дина английского языка не знала (а греческий или даже латынь – плохая ему замена при записи сказок – ну не по буквам же диктовать!), и я как-то пожаловался Лере на отсутствие машинки с импортными буквами. О машинке с кириллицей я знал (по прошлому разу) и даже имел в виду ее купить – но вот где взять "неадаптированный вариант", даже не догадывался.

За прошедший месяц с лишним я, кроме подготовки к свадьбе, занимался и другими делами – главным образом одним, если так можно выразиться, делом. В свое время Великий Пролетарский Вождь выдвинул основной тезис, которому беспрекословно следовали все поклонники марксизма, причем не только в России. Величайшей ошибкой, говорил Ильич, было бы думать… Правда, он потом еще какие-то слова добавил, но соратникам Ильича и этого было вполне достаточно. Они и не думали – но я-то верным ленинцем не был! Поэтому только и делал, что нарушал предписание Ильича – то есть думал. Думал о будущем.

Вариантов этого будущего вырисовывалась масса. Самым простым в имплементации был вариант зарабатывания нескольких миллиардов денег, покупки какой-нибудь банановой республики и построения в ней окончательной победы коммунизма для меня лично и всей моей семьи. Как и где поднять пару-другую миллиардов, я знал – но чувствовал, что это будет неправильно. Не потому, что этот "персональный коммунизм" у меня не получится – как раз наоборот, его-то выстроить проще простого. А затем в очередной раз тяжко переживать, наблюдая как Россия превращается в забитую колонию – нет уж, увольте!

Варианты с сохранением каким-либо образом монархии я не рассматривал: Коля номер два свое каждый раз получал совершенно заслуженно (причем дважды – и, к сожалению, с моей подачи – вообще умудрялся отделаться легким испугом). Строить "прогрессивный капитализм" – вот уж нафиг! Построить-то я его построю, но плодами строительства пользоваться будут совсем посторонние мне люди, а мне оно надо? Коммунизм же имени товарища Ленина – это вообще полная задница…

Правда, оставался еще один вариант. Причем, кстати, вариант, уже проверенный на практике и доказавший свою жизнеспособность. Как там было-то? Этот кусок я наизусть помнил:

"Господь одарил нас благословенными землями, богатыми водами и сильным, смелым, трудолюбивым народом, но тяжкое бремя творения счастья народу он возложил на нас. Иные нас проклянут, иные опорочат наше имя. Но во имя счастья, бремя которого возлагается на наши плечи, мы с гордостью понесем сей крест. И донесем его, ибо кому же еще его Господь может его доверить? А обмануть доверие Господа – суть грех страшнейший" – так было написано на семидесятой странице личного дневника Карлоса Антонио Лопеса. Жестокого парагвайского диктатора и, понятное дело, вора и коррупционера. Человека, личной собственностью которого за годы правления стало больше половины страны, человека, просто не желающего различать личное и государственное имущество. Человека, за двадцать лет правления которого население этой беднейшей страны выросло втрое, а уровень жизни населения превзошел американский. Жесточайшего диктатора, объявившего о всеобщей амнистии и выпустившего из тюрем всех своих политических противников. Тирана, которого буквально боготворило все население страны…

Через пару лет после его смерти финансируемая британцами и американцами война с Бразилией и Аргентиной (и англосаксы платили вовсе не парагвайцам) привела к тому, что этого населения с явно рабской психологией просто не стало: его убили. Всё население убили: противники не оставили в живых ни одного мужчину старше десяти лет, а из полутора миллионов парагвайцев в живых осталось около двухсот тысяч. Из которых мужского пола – только двадцать восемь тысяч малых детей. Все остальные погибли – в боях погибли, потому что с бразильцами и аргентинцами воевать шли и женщины, и даже дети.

Самым интересным – для обдумывания – был тот факт, что и Бразилия, и Аргентина вели войну с крошечным (тогда еще только по населению) Парагваем вообще не за свой счет. Они, конечно, по результатам войны отъели от Парагвая половину территории – но это был для них просто "бесплатный бонус". Войну же оплатили Англия – давшая Бразилии денег впятеро больше годового бюджета этой страны, и США – отвалившая бразильцам и аргентинцам не меньше (а по ряду свидетельств и гораздо больше). И никогда потом эти "союзники" не попросили вернуть ни копейки… Почему, интересно?

В дневниках Лопеса-старшего имелся ответ – просто я его не сразу там нашел. А когда нашел, то понял, почему ведущим капиталистическим странам было столь важно уничтожить всех, кто хоть немного успел прожить в Парагвае Карлоса Антонио.

Парагвай в конечном итоге проиграл, несмотря на то, что Лопес буквально "принял страну с сохой, а оставил…" Нет, не с ядерной бомбой, но в стране возникла мощная промышленность, Парагвай самостоятельно (единственный из стран Латинской Америки) изготавливал пушки, порох и все виды боеприпасов. Корабли строил, включая военные. Парагвай при Лопесе стал сильной страной. Сильной, но "легкой" и проиграл после того, как практически всё ее население было просто убито многократно превосходящими силами врагов.

Однако Россия – отнюдь не "легкая", и у нее есть шанс. Правда, пока она все еще именно "с сохой" – ну а я-то на что? Я, между прочим, умею делать трактора. Автомобили умею делать, те же пушки, корабли… ну, не совсем сам, но если у меня найдутся лишние деньги…

Некоторое количество этих самых денег. Некоторое очень большое количество… Сколько там Слава насчитал? Тридцать пять миллиардов рублей? Да, быстро столько не заработать… В особенности если и не работать вовсе, поэтому главное – начать. Вот прямо сейчас и начать. Тем более что и "стартовый капитал" у меня уже есть – Лера выдала целых пятьсот рублей аванса за "Волшебника". Правда половину я уже потратил, а на "наследство" от деда можно больше не рассчитывать: пока он со мной тут возился, шустрый его сынуля (вероятно узнав о "претенденте на наследство") успел приехать из своей Венеции и забрать из банка почти все оставшиеся деньги.

Ну да ничего: "первый раз" я начинал вообще без копейки за душой. А вот пройдет ярмарка, Лера книжки распродаст… Впрочем, можно этого славного мгновения и не ждать. Ярмарка-то открывается только пятнадцатого июля, а за это время можно столько сделать!

Второй урок, полученный мною от Ильича, заключался в том, что "нужна партия нового типа". В смысле "одному всё не сделать", и даже если делать нужно и не совсем всё, требуются преданные соратники. Кто персонально – это я представлял. Соратников я имел в виду заполучить много, но ведь сразу всех-то не получится. Во-первых, потому что пока у меня нет денег…