Последние дни. Том 1

– Когда «сейчас», – повторил он и через несколько секунд указал на телевизор. – Вы за разговором пропустите ваш фильм с Богартом.

– Все равно он уже кончается, – ответила она.

Он открыл было рот, но передумал и сказал явно не то, что собирался:

– Но, Дженис, ведь у вас и так есть разные zeitgeber. Я заметил, что вы берете с собой в кровать первую страницу газеты, так что наутро знаете, какой наступил день, и редко говорите «привет» или что-то в этом роде, не взглянув на часы или в блокнотик, который носите в своей сумке.

Ее часы снова запищали, и телевизионный экран потемнел.

Пламтри напряженно выпрямилась; ее часы почему-то производили шум – она чувствовала вибрацию на запястье. Она не прикасалась к ним и не смотрела на них. Возможно, им полагалось производить шум. Нужно будет проследить.

Доктор Арментроут все так же сидел рядом и испытующе разглядывал ее.

– Итак, – сказал он, – чувствуете ли вы какой-нибудь прогресс после двух лет лечения?

У нее похолодело в животе, но, глубоко вздохнув и быстро поморгав, она удержала наворачивавшиеся на глаза слезы. «Все в порядке, – сказала она себе. – Это все равно что повторно пережить похороны тети Кейт».

– Кажется, да, – невозмутимо ответила она.

– Дженис, я обманул вас, – сказал на это Арментроут. – Вы находитесь здесь всего девять дней. Но ведь вы поверили мне, да?

– Мне послышалось, что вы сказали «длительного», – прошептала она. Ее часы продолжали пищать. Доктор ничего не говорил по этому поводу. Может быть, сегодня всем пациентам раздали эти дурацкие пищащие часы – как часть терапии по выправлению мозгов. Чтоза чушь!

В конце концов Арментроут перевел взгляд с лица Пламтри куда-то за ее плечо.

– А вот и мистер Кокрен, – сказал он и, деловито поднявшись на ноги, расправил полы своего длинного белого халата. – Как раз вовремя, для того чтобы провести групповое занятие по самооценке. Возможно, он расскажет нам что-нибудь забавное о своем пребывании во Франции. – И спросил, не опуская взгляда: – Дженис, вам доводилось бывать во Франции?

Она пожала плечами.

– Не удивлюсь, если да.

Она повернулась в кресле и, прищурившись, взглянула на мужчину, стоявшего рядом с доктором Мьюром возле сестринского поста. Ей показалось, что новый пациент немного похож на Богарта, донельзя утомленного Богарта: рослый, но заметно сутулящийся, неловкий, встревоженный на вид, с темными волосами, небрежно зачесанными назад так, что вдоль пробора торчали вихры.

Она улыбнулась, и телевизор снова включился, и она задумалась о том, кем может быть незнакомец, стоящий около сестринского поста. Ожидали ли психиатры нового пациента? Останется ли он здесь?

– Не удивлюсь, – сказала она, смутно сознавая, что повторила слова, которые кто-то произнес здесь совсем недавно.

– Костыль? – произнес доктор Арментроут.

Кокрен опустился в кресло и, моргая, смотрел на доктора, который подсел к столу и листал бумаги в папке сопроводительных документов, доставленных вместе с Кокреном из Норуолкской психиатрической больницы.

Сначала Кокрен отправился вместе с ним якобы в зал для собеседований, который оказался попросту каким-то подсобным помещением, где громоздились один на другом множество пластмассовых стульев, стояла классная доска и огромная устаревшая микроволновая печь, а за столом сидел один из пациентов, лысый, круглолицый однорукий пожилой человек, который, когда Арментроут попросил его уйти, начал ухмыляться и цитировать куски из Безумного чаепития «Алисы в Стране чудес», так что доктор сдался и увел Кокрена по коридору к своему запертому кабинету.

Теперь же Арментроут вздернул кустистые брови и постучал пальцем по стопке бумаг:

– Почему здесь написано «Костыль»?

– О, это прозвище, – ответил Кокрен. – Еще с тех пор, как я ребенком сломал ногу.

– Значит, у вас одна нога короче другой?…

– Нет, доктор. – Арментроут не сводил с него глаз, и Кокрен беспомощно продолжил: – Э-э… я просто прихрамываю немного в плохую погоду.

– Значит, прихрамываете в плохую погоду… – Арментроут перевернул листок. – В воскресенье на Вигнс-стрит вас, похоже, хромота не донимала. Разбив витрину в винном магазине, вы помчались прочь, как олимпийский чемпион, и полицейским пришлось потрудиться, чтобы поймать вас. – Он вновь посмотрел на Кокрена и улыбнулся. – Наверно, погода тогда была хорошей.

Кокрен умудрился изобразить слабую улыбку:

– В ментальном смысле – плохой. Я подумал, что увидел человека в винном магазине.

– Наверно, так оно и было.

– Я имею в виду – определенного человека, которого уже встречал в Париже. Всего за пару дней до этого. Его звали Мондар… если только мне все это не померещилось – встреча с ним и все прочее. И он превратился в быка, то есть у него голова стала бычьей, как у минотавра. Я отразил все в этих записках и рассказал доктору в «Метрополитен». И я подумал, что эта женщина-полицейский, – он невесело усмехнулся, – хочет убить меня, разорвать на куски и отдать ему мою голову. – Он тяжело вздохнул. – Как она?

– Вы выбили ей два зуба. Следовательно, ативан и галоперидол… я вам отменю, если вы будете хорошо себя вести.

– Скажу честно, доктор, я не знаю, смогу ли хорошо себя вести. В воскресенье на Вигнс-стрит я совершенно не намеревался впадать в безумие.

– Итак, в промежутке между рейсами вы покинули аэропорт. Ведь вы же планировали пересесть на рейс в Сан-Франциско, верно? А сами выбросили все свои документы.

– М-м… тогда это показалось мне очень важным. Полагаю, я решил, что он может найти меня… что он нашел меня в том винном магазине.

Арментроут кивнул:

– И вы, значит, уже видели этого человека.

– Да, во Франции. В Париже. В пятницу.

– Нет, я имел в виду… да где же это? – Доктор отлистал назад несколько страниц. – Четыре года назад, в конце апреля 1990 года. И тоже на Вигнс-стрит – н-да… как раз после «припадка», случившегося с вами во время медового месяца.

Сердце Кокрена вдруг заколотилось, он захотел вцепиться в подлокотники, но руки не повиновались.

– И это тоже был он? – прошептал он. – Тогда, в тот раз, на нем была деревянная маска. Но… да, пожалуй, и тогда это был он. Вот это да! – Он помотал головой и повторил дрожащим голосом: – Вот это да… Вы, ребята, тут сильны. Я и забыл, что это случилось на той же самой улице Лос-Анджелеса. Наверно, и полицейский протокол с того раза сохранился, да?

– Что случилось во время вашего медового месяца?

– Я… я спятил. Мы поженились шестого апреля девяностого года в одном заведении на Стрип, и…

– Стрип? Вы имеете в виду Сансет-бульвар?

– Нет, это Стрип в Лас-Вегасе, Лас-Вегас-бульвар. Мы…

– Правда? Ну-ну-ну! А я решил, что вы поженились в Лос-Анджелесе!

– Нет, в Лас-Вегасе. И…

– Во «Фламинго»?

– Нет. – Кокрен снова поморгал, глядя на доктора. – Нет, в некой венчальной часовне под названием «Трой и Кресс».

– О, еще лучше! – радостно воскликнул Арментроут. У толстячка-психиатра был такой вид, будто ему хотелось захлопать в ладоши. – Но я лучше помолчу. Продолжайте.

– Я не выдумываю. Это должно быть в ваших бумагах.

– Не сомневаюсь, что вы говорите чистую правду. Дальше, пожалуйста.

«Психиатры!» – сказал себе Кокрен, пытаясь придать своей мысли оттенок насмешливой бесшабашности.

– И наутро, прямо на рассвете, в субботу, под самой нашей дверью заревел автомобильный сигнал – оглушительно заревел; при часовне был мотель, и комнаты располагались прямо за ней. Это потом мне сказали, что всего-навсего гудел автомобиль. Но я был с тяжелого похмелья, и, может быть, не протрезвел еще, и увидел во сне громадного мужчину в маске, который ревел, как лев, и разрушал дом, где был заперт, одной только силой воли. Оглушительный шум. А потом он вырвался на свободу и мог сделать что угодно.

Арментроут кивнул и вскинул брови.

– И мы покинули Вегас. Я был в панике. – Он посмотрел на психиатра. – У меня случилась паническая атака… – добавил он, жалея, что не удалось произнести эти слова более решительным тоном. – Нине пришлось вести машину всю дорогу через пустыню Мохаве. – Он поднял правую руку. – Я боялся, что мы, если за руль сяду я, заедем бог знает куда. Когда мы добрались до Калифорнии, я все же сел за руль… и нас занесло в Лос-Анджелес… на, как я теперь понимаю, Вигнс-стрит.

– Где вы и увидели его.

– Совершенно верно. На противоположной стороне улицы. На нем была деревянная маска, и он… манил к себе, как Грегори Пек со спины Моби Дика. – Кокрен поднял взгляд, увидел, что психиатр смотрит на него, и пояснил: – В кино.

– И тогда вы тоже ударили кулаком по стеклу витрины и поранили запястье осколком. Полицейские решили, что вы сделали это намеренно, и написали в своем заключении о попытке самоубийства в состоянии психического обострения.

– Я не пытался покончить с собой, – возразил Кокрен. – Прошло, правда, почти пять лет, и я не поручусь за точность, но думаю, что я хотел отрезать себе правую руку.

– О, достаточно.

Арментроут отодвинул папку с бумагами, встал и перешел к шкафу, стоявшему у дальней стены. Он выдвинул верхний ящик и вернулся к столу, держа в руках блокнот на пружине и две изящные шкатулки, обтянутые пурпурным бархатом. Вновь усевшись за стол, он положил шкатулки возле телефона так, чтобы Кокрен точно не смог дотянуться до них, и резко откинул крышку блокнота.

– Вы женились шестого апреля, – сказал он.

– Д-да, – растерянно ответил Кокрен.

– Очень интересно! Неделей позже там многие сошли с ума… Вернее, на плотине Гувера, но это совсем недалеко оттуда. К большинству из них рассудок вернулся уже на следующий день, но два джентльмена упали с нижнего фаса плотины и разбились насмерть. – Он откинулся в кресле и улыбнулся Кокрену. – У нас тут проживает женщина, у которой в апреле 1990 года в Лас-Вегасе тоже случился нервный припадок (пятнадцатого числа, в Пасхальное воскресенье).

– Э-э… она тоже лишилась рассудка в Лос-Анджелесе?

– Да. Вернее, неподалеку, в Лейкадии… Впрочем, это уже почти Сан-Диего. Но девять дней назад она позвонила в полицию и сообщила, что убила человека. Сказала, что это был король и что она убила его стрелой для гарпунного ружья. Вы верите в призраков?

– Черт возьми, конечно, нет! – сердито бросил Кокрен и покачал головой. – Извините… я думал, что вы будете показывать мне пятна Роршаха или заставите истолковывать пословицы, как делали в Норуолкской больнице. Нет, я не верю в призраков.

– Вам случалось видеть что-нибудь такое, что вы сочли бы сверхъестественным?

– Ну, не далее как позавчера я видел на Вигнс-стрит, как человек превратился в быка.

Арментроут несколько секунд смотрел на него без всякого выражения.

– Вы перешли ко враждебному настрою.

– Нет. Извините, я…

– Только что вы были готовы к сотрудничеству. С вашей нынешней повышенной лабильностью вы не сможете плодотворно работать в группе.

– Чем? – спросил Кокрен, не понимая, почему его сочли дерзким.

– Вам показали вашу «комнату»? Рассказали, где кафетерий, душевая?

– Да.

– Тот однорукий человек, которого я не мог уговорить выйти из переговорной, – ваш сосед по комнате. Джон Бич, но мы все называем его Лонг-Джон. Я почти уверен, что это не настоящее его имя; вероятно, он выбрал его лишь потому, что его нашли в Лонг-Биче. Он у нас с ноября девяносто второго года.

Кокрен чувствовал себя опустошенным; оставалось надеяться, что однорукий не станет цитировать «Алису в Стране чудес» непрерывно.

– Он будет с вами в группе. И Дженис Пламтри – та самая женщина, с которой случился приступ в Вегасе в девяностом и которая считает, что девять дней назад убила короля. Вы можете тоже принять участие. Если вы проявите излишнюю импульсивность или разрезвитесь, я попрошу вас уйти.

«Разрезвлюсь?» – подумал Кокрен, невольно представляя себе звериные головы с клыками и рогами на каменном полу старой коптильни.

Арментроут повел его обратно по коридору в телевизионное фойе, но Кокрен приотстал в дверях, а доктор прошагал по блестящему навощенному полу и опустился в одно из покрытых чехлами кресел, стоявших вокруг стола для заседаний близ окна. За столом уже сидели четверо мужчин и две женщины; от входа в зал можно было рассмотреть только их силуэты, и Кокрен подумал, что, пожалуй, пора уже включить свет или задернуть занавески, потому что предвечернее солнце заливало комнату горизонтальными оранжевыми лучами сквозь кусты, вившиеся за армированными стеклами.

– Мои гражданские права грубо нарушены, – резко говорила сидевшая за столом молодая женщина. – Я ничего не подписывала, и меня удерживают здесь против моей воли. Сколько насчитают в Сан-Диего за девять дней на муниципальной автостоянке, а? Могу поручиться, штраф будет больше стоимости самой машины, – это всего лишь «Тойота силери» восемьдесят пятого года, но она нужна мне для работы, и вы за все это ответите, докторишки недоделанные.

– Дженис, это была «Тойота крессида», – сказал Арментроут, и шар его головы, освещенный сзади, повернулся то ли к Кокрену, то ли к окну. – Если только вы не имеете в виду какую-нибудь еще машину – например, автобус.

– Идите в жопу, доктор, – ответила женщина, – вы меня больше не запугаете. Она была припаркована по всем правилам, и…

– Дженис, – резким тоном перебил ее другой мужчина, – переходить на личности нельзя, и это даже не обсуждается. Если хотите остаться, соблюдайте правила. – Он поднял голову. – Вы пришли на группу по самооценке?

Кокрен понял, что вопрос относится к нему, и нерешительно поплелся вперед.

– Проходите и садитесь, Сид, – распорядился Арментроут и сказал, обращаясь к группе: – Это новый пациент Сид Кокрен.

Кокрен ускорил шаг, прищурился от света и направился к ближайшему свободному креслу, которое оказалось в конце стола, рядом с рассерженной молодой женщиной; окно оказалось справа и чуть позади него.

– Здравствуйте, Сид, – сказал мужчина, одернувший сердитую женщину; на нем, как и на Арментроуте, был белый халат, и он, по всей видимости, тоже являлся врачом. – Как поживаете?

Кокрен посмотрел в молодое улыбающееся лицо и ровным голосом ответил:

– Прекрасно.

– Хо-хо! – вставил Арментроут.

– Меня зовут Фил Мьюр, – продолжал молодой врач. – Мы собрались здесь сегодня, для того чтобы обсудить проблему самооценки. Я как раз говорил о том, что нельзя никого полюбить, пока не научишься любить самого себя…

Его перебила все та же женщина:

– А я как раз говорила: «Идите в ж…, доктор». – Она указала на Арментроута. – Ему. «Хо-хо!» Гнусный жирдяй.

Кокрен испуганно взглянул на нее – и поймал себя на том, что ему приходится сдерживать улыбку. Загорелое лицо под шапкой растрепанных белокурых волос, с раздвоенным подбородком, широким ртом и высокими скулами выдавало характер, которому лучше всего подходило французское слово gamin[16], а смеховые морщинки под глазами и на щеках заставляли воспринимать ее взрыв как некую ребяческую браваду.

Рассчитывая спасти ее от изгнания с группового тренинга, он снисходительно хохотнул, как будто услышал какую-то нейтральную шутку.

Но стоило ей резко повернуть голову к нему, как он осекся. Ее зрачки были не больше булавочной головки, и вокруг радужек было слишком много белого, и туго натянутая кожа на скулах шла пятнами…