Последние дни. Том 1

В 1993 году, на рождественской неделе, Анжелика наконец-то – в возрасте тридцати пяти лет – полетела в Мехико, где взяла напрокат автомобиль и проехала больше сотни миль на юг, до городка под названием Сьюдад-Мендоса. В беднейшей его части, именуемой Колония-Либерасьон, до сих пор жили ее родственники по одному из дедов; представившись местным старейшинам и погостив на Рождество у кого-то из дальней родни, она получила указание, как найти дом старика по имени Эстебан Сандоваль, который, как ее уверили, являлся самым могущественным mago к югу от Матамороса. В обмен на прокатный автомобиль и голографическое изображение птички, которое Анжелика вырезала из одной из своих банковских карточек, Сандоваль согласился помочь ей дополнить и упорядочить знания и подтвердить ее соответствие той специальности, которая ее выбрала годом ранее.

Сандоваль три месяца наставлял ее в практической части старинной народной магии, сохранившейся как santeria,brujeria и curanderismo, а в ночь перед тем, как посадить на автобус, в котором она должна была преодолеть первый этап далекого обратного пути к своей новой – американской – семье, он призвал несколько оришей, невидимых существ, являющихся чем-то большим, чем призраки, и меньшим, чем боги, и передал ей от них ее ita, правила, которыми ей отныне и впредь предстояло руководствоваться при занятиях магией. В число этих обязательных положений входило не слишком приличное название, которое она должна была дать своей лавке, и ограничение любых гонораров суммой в сорок девять центов.

Именно столько Пит Салливан взял у каждого из двоих клиентов и, пройдя через кухню, бросил монеты в бочку с мелочью.

Кути теперь стоял в проеме открытой двери в кухню на фоне красочно одетых клиентов Анжелики, которые отплясывали под пальмами, на чьих стволах тоже плясали солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны; его глаза были широко раскрыты, а на руке, прижатой к боку, виднелась свежая кровь.

– Мама, папа, – сказал он, – они уже совсем рядом – квартал или два.

Пит вытолкал старуху и механика из кухни в забитый людьми кабинет управляющего и, повернувшись к Кути и Анжелике, поднял полу не заправленной в брюки рубашки и показал им черную обрезиненную рукоять пистолета 45-го калибра, торчавшую из-за пояса.

Оружие – Анжелика знала – было заряжено патронами «Эльдорадо старфайер» с экспансивными пулями, которые она окунула в omiero, настой мяты и олеандра, а Пит тщательно выгравировал на нержавеющей стали дульного среза микроскопическими буквами надпись «Л. А. мы дым ал».

– Возьми его, Анжелика, – сказал он напряженным голосом. – Вряд ли я нынче утром смогу даже удержать его: сегодня руки полностью принадлежат Гудини.

Анжелика шагнула вперед, вытянула пистолет из-за ремня Пита и убедилась в том, что он заряжен и поставлен на предохранитель. Потом она сунула его за пояс своих джинсов и прикрыла блузкой.

Кути кивнул:

– Мы примем их любезно, но не будем забывать об осторожности.

Из-за открытой кухонной двери Анжелика услышала приближающийся с улицы нестройный рокот, как будто толпа неумелых барабанщиков вразнобой колотила во множество ритуальных барабанов bata, и получалось это у них так плохо, что ориши наверняка с негодованием отвергли бы эту, с позволения сказать, музыку; выйдя наружу, она решительно прошла на залитую солнцем подъездную дорожку и увидела, как большой угловатый ярко-красный пикап повернул с улицы и медленно, дергаясь, пополз по пологому склону туда, где она остановилась. Боковым зрением она увидела, что слева от нее уже стоял Кути, а справа – Пит, и взяла их за руки.

Красный грузовичок, гремя и подпрыгивая, остановился, не доехав до них пары ярдов. Он был покрыт пылью и испещрен потеками, но все это не скрывало красной окраски, и Анжелика заметила, что на расстоянии примерно фута машину окружает аура, мерцающая, как слой нагретого воздуха, и что сквозь нее листья рожкового дерева, растущего по другую сторону дорожки, показались серыми.

Что-то лязгнуло, водительская дверь со скрипом отворилась, и на тротуар спрыгнул поджарый мужчина – по виду сверстник Пита; Анжелика решила, что его потертая обувь и джинсы лишь на первый взгляд кажутся повседневными, а на худощавом загорелом лице, насколько можно было разглядеть сквозь пышные неухоженные усы цвета табака с пеплом, застыло напряженное и настороженное выражение.

– В чем мы видим проблемы? – нараспев произнес он, и, по крайней мере, в его голосе и во взгляде прищуренных карих глаз угадывался юмор.

Медленно открылась пассажирская дверь, и на поросшую травой обочину подъездной дорожки сошла беременная женщина, одетая в измятый белый льняной сарафан. Она тоже выглядела измученной; ее белокурые волосы были собраны на затылке в простой непритязательный «конский хвост», но Анжелика подумала, что даже сейчас эта женщина прекраснее всех, кого ей приходилось когда-либо видеть.

– Проблемы у нас могут быть только те, – ровным голосом ответил Пит, – которые вы привезли с собой. Кто вы такие?

– Верно подмечено, – заметил усатый и спокойно кивнул. – Насчет того, что мы привезли с собой. Прошу прощения, я Архимедес Мавранос, а эта леди – Диана Крейн. – Он посмотрел мимо Анжелики и вскинул бровь. – И, конечно же, просим прощения за то, что нарушили ваше веселье.

Анжелика оглянулась и поняла, что большинству посторонних толпа, собравшаяся на их стоянке, должна была показаться по меньшей мере странной: коленопреклоненные старухи, возносящие благодарственные молитвы, мужчины и женщины, делающие вид, будто плавают, или вышагивающие гусиным шагом, или размахивавшие наподобие регулировщика на перекрестке руками и всячески сгибавшие избавленные от боли конечности, и эти шестеро совершенно голых мужчин, собравшихся у маленького надувного бассейна…

– Мы всего лишь смиренно ищем, – продолжил Мавранос, сделавшись совершенно серьезным, – мужчину с незаживающей раной в боку.

Выдержав короткую паузу, Кути выпустил руку Анжелики и поднял окровавленную ладонь, а потом, медленно, как будто решив сдаться полицейскому и показывая тому имеющееся оружие, задрал рубашку и продемонстрировал пропитанную кровью повязку.

– Ребенок! – воскликнул Мавранос и бросил уничтожающий взгляд на Пита. Он пристально вгляделся в Кути и шагнул вперед. Анжелика уронила правую руку на выпиравшую из-под блузки рукоять пистолета, но пришелец опустился перед Кути на колени и взял левую руку подростка мозолистой загорелой ладонью.

– Ты перекрутил часовой ремешок, как ленту Мебиуса? – мягко сказал он. – Тебе это больше не поможет, сынок. Делая это теперь, ты всего лишь закрываешь себя от себя же. – Произнося эту фразу, он успел расстегнуть ремешок и положил часы в карман рубашки Кути. – Если ты понимаешь, о чем я. О, да у тебя и ремень так же перекручен. Это исправляй-ка сам. Боже мой, мальчик, – с этими словами он, тряхнув головой, легко поднялся на ноги, – обе ноги и левая рука! Ты, наверно, чувствуешь себя слабым, как новорожденный котенок.

Кути, похоже, растерялся, словно по ошибке зашел в женскую уборную. Он поспешно выдернул ремень из брюк, расправил сделанный виток и снова заправил его в шлевки. Потом он указал на машину и угрюмо спросил:

– Почему ваша тачка цвета крови?

Беременная женщина, так и стоявшая возле двери, закрыла глаза, а Мавранос скрестил руки на груди и несколько раз кивнул.

– Понятно, заходим издалека. Ты, значит, выбираешь легкий путь, а мне остается ползти по уши в грязи, так, что ли? О нет, мальчик, это был не тот вопрос!

Он повернулся и направился к так и оставшейся открытой водительской двери, и Анжелика понадеялась было, что эти двое (и все то, что они привезли в машине) сейчас укатятся прочь, но Мавранос лишь наклонился и извлек баночку пива «Курз», из которой, судя по тому, как он держал ее в руке, неторопливо возвращаясь обратно, уже успел отпить половину.

Сделав глоток, он снова заговорил:

– Но раз уж ты спросил… Эта леди и ее подруга выкрасили машину в красный цвет в Великую среду 1990 года в Лас-Вегасе, чтобы обмануть полицию (как кровь агнцев на дверях в Египте, верно?), и с тех пор машина с-понтом-анно становится красной каждый год на Святую неделю. А вообще-то она синяя.

– Но ведь сейчас не Святая неделя, – возразил Пит, – а Новый год.

– О, поверьте, эта несуразность не ускользнула от моего внимания, – ответил Мавранос. Он снова посмотрел на Кути и нахмурился: – А ведь ты пару лет назад был уличным попрошайкой в Лос-Анджелесе, да? С чернокожим стариком и собакой. Разве не тебе я дал пять долларов?

Глаза Кути широко раскрылись, а потом сузились в слабой, смущенной улыбке.

– А ведь верно. И машина была синей.

– Именно, – согласился Мавранос. – И помню, я еще тогда увидел, что на твоей голове должна быть корона. Можно было догадаться, что сегодня мы отыщем именно тебя. – Он нагнулся, поставил банку на асфальт, выпрямился, смачно плюнул в раскрытую ладонь и сильно стукнул по плевку кулаком; брызги полетели в сторону кухни, и он впервые посмотрел на чудной старый дом.

Его взгляд остановился на вывеске над дверью.

– А ведь я, – негромко сказал он, – несколько лет назад встрял в историю, связанную с тестикулами Леона.

Анжелика, несмотря на все свое напряжение, тоже смутилась.

– Льва, – поправила она. – Всем consultorios дают названия, связанные со смелыми животными: отвага леопарда и тому подобное. Это… традиция.

Мавранос перевел взгляд на нее, его глаза сверкнули было, но тут же обрели свой обычный насмешливый прищур.

– Что поделать, мэм, мы, куда ни глянь, попадаем в паутину традиций. Так вот, случайная… траектория моей слюны указала на ваш дом. Вы дадите моей компании позволение войти внутрь?

Анжелика вдруг осознала, что в старом красном грузовичке находится кто-то еще, кто-то, занимающий центральное положение во всей этой истории (больной, или раненый, или даже мертвый), и тут же ей очень захотелось, чтобы никто из этих пришельцев не попал внутрь «Солвилля». Судя по всему, они не могут это сделать без прямого позволения… и она открыла было рот, чтобы отказать…

Но Кути заговорил раньше.

– Я господин этого дома, – сказал подросток. – И я даю вашей компании позволение войти.

Анжелика резко повернулась к Кути; она почувствовала, что ее щеки краснеют.

– Кути, что ты… – Тут она осеклась и молча, удрученно выдохнула.

Лицо Кути под лохматой шапкой черных волос сделалось худощавее и взрослее, но извиняющаяся улыбка, адресованная ей, была теплой, полной сыновней любви и детской печали.

Мавранос жестко ухмыльнулся.

– Мэм, что вы собирались мне сказать, я знал заранее, – пророкотал он. – Ну, ладно… К мальчику уже вернулись силы, и он, наверно, сможет помочь мне и этому джентльмену с переноской. – Он поднял с мостовой банку, допил пиво и бросил пустую банку в траву. Потом тихо, пожалуй, обращаясь к самому себе, сказал: – Но почему мальчик не мог спросить меня, чья это машина?

И снова Анжелика открыла рот, чтобы что-то сказать, но Мавранос жестом попросил ее помолчать.

– Спорное положение и риторический вопрос, – сказал он. – Но, полагаю, так всегда бывает.

– По крайней мере, дайте мне сорок девять центов, – сказала Анжелика.

«Если эти люди заплатят мне и, таким образом, станут моими клиентами, – думала она, – нас могут защитить ориши, если, конечно, здесь остались хоть какие-нибудь ориши и если после всего, что случилось сегодня, мое ita хоть что-нибудь значит».

Мавранос сонно улыбнулся и вытащил из кармана горстку мелочи.

– Смотрите-ка, – сказал он, – точно, – и бросил четвертак, два десятицентовика и четыре пенни в ее дрожащую протянутую руку. Потом посмотрел мимо Анжелики на Кути и Пита: – Не поможете, парни? Дайте-ка я открою заднюю дверь.

Он тяжелой походкой побрел вдоль машины, побрякивая ключами в кармане джинсовой куртки, а Кути и Пит тревожно переглянулись и направились за ним.

Книга первая

Добраться до лодок

Это видение мелькнуло перед ним и пропало, словно исчез след горячего дыхания с потускневшего зеркала, стоявшего за нею, в резной раме из черного дерева, изображавшей целый лазарет убогих черных купидонов (иные были без голов, и все калеки), предлагавших черные корзины с обгорелыми фруктами каким-то черным божествам женского пола…

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»[14]Троил: Не волнуйся, я сдержусь.Во всяком случае, хочу сдержаться.Уильям Шекспир, «Троил и Крессида»[15]

Глава 3

– Словом, – сказал Сидни, – время теперь такое отчаянное, что приходится играть в азартные игры и ставить отчаянные ставки. Пускай доктор играет наверняка, а я буду играть на проигрыш.

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

В конце концов Дженис Корделия Пламтри очутилась в кресле, стоявшем в телевизионном фойе.

Ей случалось навещать людей в больницах, где линии на линолеумном полу вели куда-то – «Идите по желтой линии, и попадете в акушерское отделение», ну или куда-то еще, – но черные линии на сером линолеуме медицинского центра «Роузкранс» водили вокруг по большой неровной петле, в которой зияли удручающие прогалы на перекрестках коридоров. Может быть, здесь суть была в том, чтобы можно было самостоятельно выбрать место назначения – телевизионное фойе, пост дежурного медика или твоя «комната» с двумя незаправленными кроватями, без ванны и даже умывальника и с незапирающейся дверью.

В коридорах и фойе имелись окна из армированного стекла, но из них были видны только огороженные дворики, покрытые в это предвечернее время густой тенью и совершенно пустые, если не считать легких столиков и мусорных контейнеров с куполообразными крышками и распашными дверями; туда по большей части было невозможно попасть.

Висевшие по стенам блеклые репродукции акварельных изображений цветов были забраны плексигласом, а не обычным бьющимся стеклом. Она не могла припомнить, каким образом выяснила это, вроде бы она ни разу не прикасалась ни к одной из этих картинок за… девять дней – столько времени она уже провела здесь.

– Думаю, что он похож на вас, – продолжал доктор Арментроут. Тучный седовласый психиатр подтащил свое кресло к тому, в которое рухнула она, когда все же сошла с петли, прочерченной на полу, и ввалилась в телевизионное фойе. Он говорил с ней уже минуту или две, но она смотрела мимо него.

За спиной Арментроута, в подвешенном к стене (выше человеческого роста) прикрытом прозрачным плексигласовым щитом телевизоре Хамфри Богарт, сверкая зубами, безжалостным тоном говорил толстяку: «Нам не обойтись без козла отпущения». Цвета на экране не было, и все персонажи – и Толстяк, и Богарт, и Джоэл Кэйро, и «стрелок» – были черно-белыми, как воспоминания о ком-то.

Пламтри пошевелилась в кресле, обитом клеенкой, и плотнее закутала колени джинсовой курткой, но не отводила глаз от экрана. Убийство, судя по всему, уже свершилось, и козел отпущения должен был смениться.

– Ну что еще? – спросила она и рассеянно добавила: – Кто похож на меня?

– Кокрен, тот мужчина, которого доставили из норуолкской больницы, – сказал Арментроут. – Его жена погибла в минувшее воскресенье, в первый день Нового года, – на рассвете завернулась в простыню, обмотала голову плющом и выбежала прямо под машины на 280-м шоссе, в округе Сан-Матео. – Пламтри не повернула головы и не сказала ни слова, и доктор продолжил после короткой паузы: – Она была беременна, и плод тоже погиб; как вы думаете, это важно? На прошлой неделе он отвез прах в ее родовое поместье, во Францию. Судя по всему, у него там случился острый приступ паранойи, а потом еще раз, когда он сошел с самолета уже в Лос-Анджелесе.

– Вот-вот-вот! – сказала Пламтри.

– Что случилось тем воскресным утром? – спросил психиатр таким непринужденным тоном, будто задавал ей этот вопрос по меньшей мере ежедневно.

– Жена этого парня бросилась под автобус, – резким тоном бросила Пламтри, – сами же сказали. Кокошка.

– Как вы меня назвали, Дженис? – осведомился доктор, чуть повысив голос.

– Да не вас, а его. Разве вы сами не так его назвали?

– Кокрен.

Арментроут пошевелился, клеенчатое сиденье его кресла громко скрипнуло, и Пламтри ухмыльнулась, не отрывая взгляда от экрана.

– Кокрен, – громко повторил Арментроут. – А почему вы сказали, что это был автобус? Ведь я не говорил, какая ее сбила машина. Почему же вы решили, что это был автобус?

Телеэкран померк было, но тут же вспыхнул снова.

Показывали фильм с Хамфри Богартом; по-видимому, «Мальтийский сокол» – Пламтри узнала Элайшу Кука, Мэри Астор и Сидни Гринстрита. Она удивилась тому, что фильм шел в цвете, но быстро сообразила, что теперь чуть ли не все старые кинофильмы раскрасили. Она не могла вспомнить, сколько времени просидела тут, глядя на экран, и растерялась, когда, посмотрев в сторону, увидела в соседнем кресле доктора Арментроута. Распрямила согнутые ноги и вытянула их вперед – так, чтобы пятки тапок упирались в пол, а носки торчали вертикально вверх.

– Так, что вы говорили, доктор? – бодро спросила Пламтри. Не в последнюю очередь для того, чтобы оттянуть продолжение разговора; она вынула из кармана рубашки пластиковый флакон листерина, отвинтила крышку и сделала глоток.

На высоко подвешенном экране Богарт соглашался на предложение Питера Лорре сдать героиню Мэри Астор полиции. «В конце концов, – сказал Богарт, – это же она убила его». Потом он промямлил что-то насчет миль и лучника. «Неужели жертву убили издалека стрелой? Разве она находилась так далеко, что ее нельзя было достать копьем?»

Но Пламтри уже видела этот фильм, и действие должно было развиваться совсем не так: они ведь решили повесить всех собак на героя Элайши Кука. Наверно, по телевизору показывали другую версию, какой-нибудь режиссерский перемонтаж.

Пламтри посмотрела по сторонам (куда бы сплюнуть), ничего не нашла и неохотно проглотила полоскание.

– Извините, я отвлеклась, – сказала она Арментроуту. Посмотрела еще раз на экран и добавила: – Я люблю фильмы с Богартом, а вы?

Арментроут нахмурился в явном замешательстве.

– Но почему же вы сказали об автобусе?

– «Не спрашивайте – почему», – весело ответила Пламтри, процитировав недавний рекламный слоган «Будвайзера».

Все персонажи фильма всполошились, услышав стук в дверь. Пламтри вспомнила, что действие происходит в Сан-Франциско, – стук в дверь мог означать что угодно. Она вскинула палец, призывая к молчанию, и уставилась на экран.

Раскрашенный Богарт поднялся и открыл дверь – в коридоре стояла Мэри Астор, игравшая, по-видимому, собственную сестру-двойняшку. Нет, сегодня определенно показывали какую-то необычную версию фильма. Впрочем, не исключено, что она хорошо известна: возможно, альтернативные версии имеются у самых разных фильмов. У двойняшки Мэри Астор, остановившейся в дверях, на голове была капитанская фуражка, бушлат был испещрен пятнами засохшей крови, на бледном лице застыло напряженное выражение – по всем признакам, она была мертва, но она открыла рот и бесполым монотонным голосом произнесла: «Прошу прощения. Мадам позабыла, что мы договорились нынче вечером играть вместе».

Богарт на мгновение застыл, но тут же повернулся и взял двумя руками газетный сверток, лежавший на столе, похожем на алтарь; Гринстрит и Лорре ничего не сказали, когда Богарт вручил его мертвой Мэри Астор: они явно не хотели оставлять отрезанную голову убитого короля у себя. Живая Мэри Астор сидела на диване и остановившимся взглядом созерцала своего мертвого двойника, застывшего в дверях.

Новые наручные часы Пламтри бибикнули три раза. Она даже не взглянула на них.

Арментроут усмехнулся:

– Дженис, вы обзавелись пейджером?

Пламтри повернулась к нему и улыбнулась.

– Это мой zeitgeber, – сказала она. – Его дал мне доктор Мьюр. Zeitgeber в переводе с немецкого означает «податель времени». Доктор Мьюр считает, что…

– Он не доктор, а всего лишь интерн. И ваш лечащий врач не он, а я. – Доктор Арментроут резко наклонился вперед и посмотрел на ноги Пламтри. – Скажите-ка, Дженис, это Мьюр привязал зеркало к вашему колену? – Его добродушного настроения как не бывало. – Это для того, чтобы он мог заглядывать вам под юбку?

Пламтри немного задержалась с ответом, и изображение в телевизоре задрожало, но уже в следующий миг она укоризненно улыбнулась ему.

– Конечно, нет, какая глупость! – Она наклонилась и размотала пластиковую ленту, которой к колену был привязан двухдюймовый металлический диск. – Утром у меня была дюжина таких; наверно, я просто забыла отцепить это. Они нужны для… – Она умолкла на секунду, а потом горделиво произнесла: – …для инфракрасной системы анализа движения. Доктор Мьюр посадил меня перед компьютером и велел выполнить тест, и, пока я занималась этим, компьютер измерял… сколько я двигаюсь. У меня были движения даже по пятьдесят миллиметров за секунду! Докт… мистер Мьюр полагает, что у меня разлажены циркадные ритмы. Zeitgeber настроен так, чтобы подавать сигналы каждые пятнадцать минут и таким образом поддерживать у меня… чувство времени. Когда «сейчас».

Арментроут откинулся в кресле.