Морские байки

Белоликий призрак в чёрной чалме и лиловом бурнусе вырастает прямо передо мной. От неожиданности колени подкашиваются. Спасибо старине Санчесу, он вовремя подхватывает мою слабосильную тушку.

– Последний раз спрашиваю, Сказочник! – злобно шипит привидение. – Назови причину? Почему тебя преследуют мёртвые?

Кто это? Мамбо? Смотрю на выбеленные ступни, проверяю. Так и есть, на левой ноге мизинец сросся с соседним пальцем. Ни за что не узнал бы в этом белесом монстре преподобную чернокожую красотку.

– Я уже говорил, что не знаю – отвечаю, с трудом взяв себя в руки.

– Как хочешь! – шипит Мамбо. – Туго тебе придётся! Ох, туго!

Подобно гигантской лиловой птице, взмахивает она широкими полами бурнуса и большая часть свечей, укрытых стеклом лампад, гаснет.

Там-то, там-то, там-то, там! – В дальнем углу, на пару со своим чёрным барабаном, сходит с ума выбеленный насмерть мулат.

Бледное создание сбрасывает с себя бурнус и остаётся нагим, лишь чёрная чалма на голове, да пролившаяся у стройных ног тёмная материя. Узкое змеиное тело, высокая шея, маленькие груди, всё, словно высечено из белоснежного мрамора.

"Хорошая работа. Настоящая греческая статуя. Хотя, оригинал мне больше по вкусу!" – машинально отмечает моё спятившее сознание.

Эта женщина решила доконать меня окончательно. Она резко дёргает головой, и её высокая смоляная чалма летит в синий сумрак. То, что совсем недавно было тёмным ливнем её волос, вырывается на свободу. Уложенная на голове тугими кольцами, обесцвеченная до прозрачности коса, скользит по спине и замирает, достигнув пола раздвоенными, словно змеиное жало, концами. Неожиданно, во мраке, позади этого сияющего белизной монстра, вырастают знакомые девичьи фигурки. Всё те же мулатки и негритянки, незабвенные персонажи моего полночного эротического бреда.

Девчонки теперь выглядят скромнее, на них травяные юбки. Они тоже отбелены, хотя и не так основательно, как Мамбо. Просто трудолюбивые подёнщицы с прохудившейся мукомольни.

Раскачиваясь, подёргиваясь во всё ускоряющемся темпе, танцуют они вокруг креста. Откровенные движения бёдер, пляска упругих грудей, сладострастные, похожие на крики чаек, стоны. Внезапно застыв на месте, девушки поднимают тонкие руки и принимаются по-змеиному извиваться. Из приоткрытых ртов исходит пронзительное зловещее шипение. Эти шелестящие резкие звуки умудряются пробиваться сквозь гулкие синкопы барабана. В душном, травяном, цветочном полумраке висят они подобно невидимой паутине.

Беломраморная статуя Мамбо недвижна. Но приходит срок, и все остальные тоже замирают в этой дьявольской комнате. Застывают танцующие девушки, остаётся сидеть с поднятыми руками барабанщик-мулат. Я не исключение, моё тело, словно облитое жидким азотом, превращается в ледяную фигуру.

Гаитянка пошевелилась. Резкий поворот белого лица. Вправо, влево. Пугающий щелчок. Туловище остаётся неподвижным, но голова на длинной шее уже смотрит назад, в направлении одинокого креста. Ко мне ведьма обращена затылком. Обесцвеченная толстая коса извивается и подрагивает, словно змеиное жало дёргаются её раздвоенные концы.

Новый щелчок. Мраморное лицо на положенном месте. На меня, неподвижного, в упор таращатся огромные, наполненные чёрной кровью глаза.

"Да, уж! С позвоночником шутки плохи!"

Белая Мамбо резко приседает и, выставив пред собой руки, падает на пол. Мгновение и она распласталась на животе, сладострастно извивается на толстом слое, усыпающей пол горькой травы. Гаитянка сбрасывает кожу, она лихорадочно трётся, прижимается к обнажившимся доскам. На выскобленной до желтизны, занозистой древесине остаются окровавленные лохмотья.

"Чудесно! Как же хороша новорождённая, отливающая белым перламутром, чешуя!"

"Ящерица! Волшебная жемчужная ящерица!"

Мамбо стремительно перемещается по дощатому полу. Её длинные руки, стройные ноги, каким-то удивительным образом втянулись в тело. Теперь это короткие и разлапистые члены рептилии. Белесый раздвоенный хвост волочится по разбросанной на полу траве. Это умный хвост, он существует своей отдельной жизнью. Задумчиво извивается, местами нервно подрагивает. Раздвоенные кончики, с крохотными шариками на конце, поднимаются. Хвост исследует пространство телескопическими глазами улитки.

"Поиск! Активный поиск!"

Сверкающая снежным перламутром ящерка Мамбо мечется от одного человека к другому. Девушки рептилии неинтересны. Она стремительно приближается к замершему в своём углу мулату. Орудуя передними лапками, забирается к нему на колени и поднимает голову, всё ещё человеческую, без шеи. Длинным, розовым языком ящерка с головой Мамбо облизывает его уродливое, загримированное под череп лицо.

"Какая досада! Не тот! Не тот!"

Рептилия с гримасой разочарования спускается на пол. Выгибается на животе полумесяцем, на одном конце голова, на другом раздвоенное глазастое жало. Ящерица снова исследует пространство.

"Есть! Кажется, нашла!"

Оборотень, радостно перебирая лапками, скользит в мою сторону. Я обездвижен, но всё хорошо вижу и слышу, да и сердцебиение своё чувствую, оно как раз происходит где-то в районе пяток.

Но Мамбо следует мимо. Боковым зрением наблюдаю, как стремительно, цепляясь острыми коготками за одежду, она забирается на стоящего рядом со мной старика Санчеса. Ящерка самозабвенно лижет его лицо, большой пористый нос, грязноватые, в недельной щетине щёки.

"Бедный, бедный абуэло!"

Неожиданно рыбак стряхивает оцепенение, глумливо скалится и сиплым незнакомым голосом произносит:

– Нашла меня, пёсья дочь? Ты всегда была умной сукой, чёртова католичка. Перекинься сейчас же в нормальную, как я люблю, голую бабу! Не хватало ещё с ящерицами, да жабами лясы точить!

Не успевает Санчес закончить свой изысканный спич, как на месте рептилии материализуется из мрака, обнимающая его женщина. Она, как прежде, прекрасна в своём человечьем обличье, царственной чёрной наготе. Мамбо смущенно отстраняется от старика, отдаляется на несколько шагов, и становиться на одно колено. Приклоняя голову, женщина смиренно произносит:

– Приветствую тебя, Барон Самеди, повелитель мёртвых, супруг добрейшей матушки…

– Це, це, це! – неучтиво прерывает её Барон.

"Санчес весьма изменился! М-да!"

Вместо своего друга, вижу высохшую мумию, скелетообразного кадавра. У мертвеца обтянутый кожей череп с чёрными провалами глазниц. Чудовище снимает с гладкой, отливающей жёлтой костью макушки невесть откуда взявшийся, высокий чёрный цилиндр. Опасливо сквозь редкие, очень крупные зубы цедит:

Не называй имени, не буди старуху. На кой нам здесь моя жена? Не те обстоятельства, детка!

Самеди плотоядно оглядывает изящную фигуру Мамбо и гнусно ухмыляется:

– А не уединиться ли нам в безвременье? Что скажешь, сладкая шлюшка?

– Я в твоей власти господин Суббота! – пряча глаза, одними губами шепчет гаитянка.

– Ещё бы! – ухмыляется мерзкий старец, и, шагнув к женщине, с силой прижимает её к себе.

– Соблаговоли, повелитель, выполнить мою смиренную просьбу! – не поднимая на чудовище глаз, произносит женщина.

– Знаю, знаю! – сварливо ворчит Барон. – Ты хочешь просить за своего чужестранца. Мне ли не знать! Раз за разом влезать в грубую шкуру Санчеса, в этого провонявшего ромом и рыбой пьяницу. Тяжкая работа!

– Мамбо поднимает на Самеди сверкающие глаза и почти кричит ему в лицо:

– Но ведь ясно, как день, повелитель! Это ошибка! Мертвые преследуют не того! Куэнтиста, не злодей, не убийца! Я это чувствую! Помоги ему, повелитель мёртвых. В твоей власти, мой господин, заставить мертвецов забыть о Сказочнике. Пусть они оставят его в покое, чтобы он жил дальше и рассказывал людям свои светлые истории. Мигель не ищет ни славы, ни шальных денег. Это скромный незаметный человек и у него добрая сострадательная душа.

– Довольно, женщина! – раздражённо прерывает её Барон Сегеди. – Ты говоришь, что твой Мигель скромный и незаметный? Хороши же достоинства для мужчины! Он что у тебя, мышь полевая? Тоже нашла мне незаметного скромника! Да этот тип тщеславен, как тысяча чертей!

Впрочем, – смягчается Барон. – Ты и мёртвого уговоришь, красотка – Сегеди гнусно хихикает и хлопает своей костяной рукой Мамбо ниже спины.

Прекрасное лицо гаитянки из чёрного становится серым.

Монстр поворачивает свою адскую физиономию ко мне.

– Этот? – словно презрительно сплюнув, спрашивает он. – Что за история? Сразу и не упомню. Таких миллионы, – откровенно врёт, издевается Сегеди. – Подойди, покажи левую ладонь.

Я, на трясущихся от болезненной слабости ногах, повинуюсь.

– А! Южный крест выше линии жизни! Теперь вспомнил! Чего же ты хотел, малый? Скольких мертвецов ограбил, а? Французов, англичан, испанцев, до японцев добрался! Ещё немного и своих, русских не пожалеешь! Воруешь истории, сказки, оставшиеся без присмотра, умыкаешь. Чужую посмертную славу пользуешь и хочешь, чтобы мертвецы твою душу не тревожили? Це-це-це! Так не бывает! За всё надо платить!

Я выполню твою просьбу, – обращаясь уже к Мамбо, продолжает Барон. – Сказочник будет жить. Но всему есть цена. Я возьму тебя в безвременье. Ты станешь одной из моих вечных любовниц. Согласна?

– Да! – решительно отвечает гаитянка.

Барон Суббота бросает на меня полный самого глубокого презрения взгляд и с гадкой улыбочкой произносит:

– Всё молчишь, красавчик? У тебя же любимую похищают! Хотя бы плюнул в меня, что ли! Ну, молчи, молчи! На что только не идут влюблённые бабы ради последних, дешевле их мизинца слизняков.

Вдвоём с Мамбо они исчезают, словно растворяются в воздухе.

"О, моя голова! Моя бедная голова!"

* * *

К реальности меня возвращает голос Санчеса:

– Миге! Очнись, Миге!

Поднимаю голову от пропитанной потом подушки. Впервые за последние недели чувствую голод, настоящий зверский аппетит. Малышка Эва приносит мне полную миску варёной рыбы. Я мгновенно уминаю её, не пощадив и краюхи хлеба. А после, запиваю всё это холодным и кислым виноградным вином.

"Счастье жить!"

Санчес, глядя на меня, не может нарадоваться.

– Как же ты нас напугал! Сутки без сознания. Не говоришь, не слышишь, не видишь, не отвечаешь. Только стонешь и плачешь, – смахивая слезу, жалуется он.

– А где Мамбо? – спрашиваю я старика. Эта женщина вытащила меня с того света. Хочу поблагодарить свою спасительницу. К тому же нужно расспросить её о многих важных вещах.

– Мамбо? – изумлённо таращится на меня Санчес. – Откуда тебе известно имя моей давно умершей жены? И за что ты собрался благодарить покойницу?

Я страшно теряюсь.

"Значит, всё было бредом, больным горячечным ведением! И Сказочник всё выдумал и сам же во всё поверил. Нет, и не было у него ни любви, ни любимой! Не на этом, не на том свете!"

Мой блуждающий взгляд упирается во внучку Санчеса, падает на босые ножки малышки Эвы. Особинка! Мизинчик на левой ступне сросся с соседним пальцем.