Морские байки

Прижал меня малаец в тёмном углу, и шепчет горячо на своём корявом английском:

– Не возвращайся на борт, Майкл. Полицай тебя за решётку брать хочет. У кэпа героин нашли! Много! Кэп полицай сказал, что ты, Майкл – русский мафия. Семью запугал, порошок возить заставил. Сам слышал. Врёт! Ой, врёт, пёс неверный! Невинный человек зря губит.

Я Ахмету сразу поверил, он парень прямой, бесхитростный, по-идиотски шутить не станет. Дело-труба! Кто таков, матрос Мишка? Кому нужен? Российскому консулу? Даже не смешно! Жены, детей нет. Денег на адвоката нет. Вся родня, друзья-детдомовцы. Закатают лет на пятнадцать, никто и не вспомнит о мнимом мафиози, русском гастарбайтере.

Повезло мне тогда! Вижу, у дальнего причала знакомый танкер стоит. Я на нём пару лет назад в Венесуэлу ходил. Поднялся на борт. Капитан танкера, испанец Хуан, сразу меня признал, обрадовался. В экипаж сходу принял, и в ту же ночь мы в Южную Америку отчалили. В конце перехода, утром, на рейде Каракаса Хуан вызвал меня к себе в каюту.

– "Ну, – думаю. – Вот они неприятные известия!"

Так и вышло.

Капитан, красный от злости, сидит за столом.

– Что же, ты русский, друзей подставляешь? – не поднимая глаз, с трудом сдерживая гнев, шипит испанец. – От Интерпола сбежал, и со своей наркотой на мой борт явился?

Отвечаю, как могу спокойно:

– Это меня подставили, синьор капитан! Вы же опытный, в людях разбираетесь. Ну, какой, к морским чертям наркоборон из нищего матроса Мигеля?

– Да, действительно, – смягчается Хуан. – На мафиози ты не тянешь.

В тот же вечер, получив расчёт у доброго Хуана, покинул я Каракас на рыбацкой шхуне. Отправился подальше, в самую карибскую глушь. А что? Парни из Интерпола элита, пожить любят. Джеймс Бонды по захолустьям не работают. Что им там ловить? Ни тебе женщин роскошных, ни гостиниц пятизвёздочных, ни ресторанов мишленовских.

В Санта-Вайу перекрестили меня в Миге Куэнтиста. А что? Подходящая кличка для беглого уголовника, Мишка Сказочник. Тощий, сухой, чёрный от лучей тропического солнца, двадцативосьмилетний бродяга. Неприкаянный беглец из безумно далёкой и непредставимой, как снег в Аду, России.

В юности гадала мне цыганка по левой руке.

– У тебя редкий знак, красавец! Созвездие Южный крест над самой линией жизни. Большой талант! Удача! Поклонники! Денег твоих не возьму. Зато лишь, что держала тебя за руку, будет и мне счастье.

Врала чавела!

Английский мне с детства, как родной. Начитался книг о морских приключениях, забредил далёкими океанами, вот и выучил. А испанский, вообще, легче английского оказался. В Санта-Вайу, первым делом сошёлся я с местной портовой братией. Вечерком подошёл, вежливо поздоровался, получил разрешение присесть у костра, за знакомство выпить – закусить предложил учтиво, вот дружба и завязалась. Креолы, да испанцы, только с виду лихие. В большинстве своём народ они дружелюбный, даже сердечный. Гнилых людей за версту чуют. Если же ты нормальный неудачник, то и живи себе спокойно. Долю посильную в «общак» вноси, да в чужие дела носа не суй. А кто ты? Откуда и каким ветром занесён? Об этом никто не спросит. Не в чести любопытство в каторжных краях!

На новом месте получилось освоиться быстро. Книжки для развлечения общества пересказывать начал. По-русски у меня это всегда славно выходило. Правда, тут по-испански пришлось. Но ничего, справился. Однажды книжные истории про пиратов неграм-докерам излагать начал, так через час-другой "береговое братство" со всего порта к нашему костерку подтянулось. Народ мои байки о морях, корсарах и набитых золотом испанских каравеллах с разинутыми ртами слушал. Тем более что происходили славные абордажи-грабежи каких-то четыре-пять веков назад в этих самых местах. А уж, когда великих французов, Дюма, Мопассана со Стендалем пересказывать стал, тут и дамы местные из лачуг своих подтянулись. Закутаются в шали-платки до самых глаз, и слушают замерев. По моей воле слезу в нужных местах пускают. Так и повелось, портовые стали постоянно меня приглашать книжки пересказывать. Вместо гонорара, уважение, а также ром и закуска. Хорошо ещё, что до алкоголя я небольшой охотник, а то спился бы от щедрот креольских к чертям испанским.

Поселился я у Санчеса, местного рыбака и моего самого благодарного слушателя. Жил старик вдвоём со своей прехорошенькой внучкой, девятилетней мулаточкой по имени Эва. Денег за комнату он с меня не брал, даже слышать не хотел. Больше того, кормил, как родного.

"Ты, Миге настоящий куэнтиста, – говорил Санчес, – редкий, талантливый человек. Истории сочиняешь, вся округа радуется. Нам простакам таких сказочников беречь надо".

Откуда я свои истории брал, никто не догадывался. Совестно было признаться. Старику я помогал, как мог. Сети чинил, дом на пару с Эвой прибирал. Иной раз на промысел марлина в рыбацкой лодке Санчеса выходил. Прямо как в "Старике и море". Только я третьим в этой компании. Считай на правах Хэмингуэя.

Мне в ту ночь нездоровилось, бросало то в жар, то в холод. Но хуже всего, что мучили дикие кошмары. Будто бы я не я, а сумасшедший маньяк-убийца. Похитил целую толпу чужих жён с детьми и ночью на лодке Санчеса в море вывез. Отплыл подальше от берега и по одной женщине или ребёнку в воду толкаю, морских людоедов балую. Вокруг тьма непроглядная. За бортом, в неверном свете кормового фонаря то и дело жуткая акулья пасть над чёрной водой распахивается. Мелькают, в шесть рядов, перемазанные кровавой слизью частоколы кривых белесых клыков. И чувствую я при этом, что сидят в моём теле сразу два человека. Один полон сострадания, терзают его дикие рыдания, страшные крики детей и женщин, а другой, нелюдь, этим же наслаждается.

Очнулся утром, голова гудит храмовым колоколом, да и горло прихватило. Старик меня к столу зовёт:

– Миге, завтрак готов!

А я с трудом отвечаю:

– Мучас грасиас, абуэло[38]! Поешьте с Эвой без меня. Что-то нет аппетита.

Санчес таким ответом не удовлетворился. Пощупал лоб, заглянул в воспалённые глаза и сокрушённо вздыхает:

– А ведь у тебя Антилка, мучачо! Лет сорок этой заразы в наших краях не встречалось. Сколько народу злая хворь к Барону Субботе[39] отправила, не счесть. Да только в шестидесятом монашки из Красного креста прививки всем подряд колоть начали, вот Антилка через год и пропала. Теперь эта зараза тебя за дёшево не отпустит. С нею не забалуешь, серьёзная синьора.

Кто бы мог подумать, что у этого, провонявшего рыбой и ромом деда сердце из чистого золота. Под грязной рогожей грубости, стыдясь как слабости, прятал он свою нежность. Неделю валялся без чувств. Старик выхаживал меня, словно родного внука. Пичкал порошками и пилюлями из местной аптеки. Насильно кормил мерзкой лечебной похлёбкой, отваром из молодого осьминога и красных коралловых водорослей. Да только всё зря. Сорокаградусный Ад лихорадки сжигал меня заживо.

– Не отступает проклятая хворь! Без преподобной Мамбо не обойтись! – устав бороться, озабочено заявил Санчес.

Я не на шутку перепугался и спрашиваю:

– Преподобная? Что, уже исповедоваться пора?

Не бойся, – усмехнулся Санчес. – Мамбо родом с Гаити. Ей хоть и тридцати нет, а уже самая уважаемая женщина в городе, настоятельница католического прихода. Когда надо, люди вспоминают, что Мамбо ещё и посвящённая Вуду. Если молитвы бессильны, помогает Барон Сегеди, всеблагой повелитель мёртвых, а также его мудрая супруга, матушка Бриджит. Мамбо обряды Вуду с детства знает, она многим помогла, и детям, и взрослым. Что тут плохого? Говорят, сам Папа Римский это одобряет. Между прочим, Мамбо тоже твои сказки любит. Я её часто, закутанную в платок, у костра в толпе других женщин примечаю.

Мамбо явилась в стариковскую хижину в девственно белом, лёгком летнем бурнусе до пят. На голове роскошный тюрбан из алого с золотом шёлка. Никогда и нигде не видел я такой великолепной чернокожей красавицы. Стройная, высокая. Огромные карие глаза, точёные строгие черты лица, приметы отпрыска неведомого царственного рода.

Ну, так что же? Мне, в тогдашнем состоянии, было не до красавиц. По крайней мере, так думалось. Гаитянка подошла к моему изголовью и присела на заботливо подставленный Санчесом стул.

– Ты уверен, что хочешь жить, Мигель Куэнтиста? – задала она странный вопрос.

Я не нашёл сил для ответа, только изобразил улыбку, похожую на жалостную гримасу нищего.

– Вижу, что носишь на груди серебряный ортодоксальный крест, – продолжала Мамбо. – Какой ты нации, Мигель? Серб? Румын? Русский? Откуда родом?

– Из России, синьора Мамбо, – прошептал я пересохшими от жара губами.

Каким-то волшебным образом, словно из воздуха, в руках у гаитянки появилась серебристая плоская фляжка.

– Выпей! Это лечебная настойка. На какое-то время она поможет, – произнесла женщина. – Это хорошо, что ты христианин. Я тоже, но католичка. Его Святейшество относится к ортодоксам, как к родным братьям. Впрочем, он приветствует и посвящённых Вуду. Почему нет, если их силы служат добру.

Пока Мамбо произносила эти слова, я успел отпить пару глотков из её фляжки. Жидкий огонь, смесь спирта и кайенского перца, обжёг гортань и пищевод. Адское пойло устроило в моём животе дикую свистопляску. Позабыв о бессилии, я подскочил и уселся на матрасе с выпученными глазами.

– Ну вот, тебе уже лучше, – заметила гаитянка.

На красиво очерченных губах появилась и исчезла детская озорная усмешка.

Боль от ожога пропала, через минуту начал спадать жар. Если не крайняя слабость, то я счёл бы себя исцелённым.

– Пока отдохни, потом займёмся твоим лечением, – уверенным тоном заявила Мамбо. – Кстати, никакой Антильской лихорадки я не нахожу. Тебя терзают мертвецы, «подданные» Барона Субботы.

От этих слов в пропитанной влажной духотой каморке повеяло ледяным арктическим холодом.

– Это всё чушь! Не верю! – проблеял я перепуганным ягнёнком.

– Конечно веришь! – спокойно отреагировала женщина. – Прости, что напугала, но больной должен знать истоки своего недуга! Вижу, что сам не понимаешь, почему «неживые» так тебя ненавидят.

Гаитянка поднялась, и кивнув на прощание Санчесу, с достоинством удалилась. Последнее, что я увидел перед сном, крохотная ящерица на обшарпанном потолке. Малышка шевелила раздвоенным, как жало змеи хвостом и таинственно сверкала в полумраке невиданной чешуёй жемчужно-белого окраса.

Очнулся я в незнакомом месте. В просторной и совершенно белой комнате. Похоже, переправили сюда сонного. Окон здесь не наблюдалось, но всё было залито светом. Мягкое сияние исходило от множества разновеликих, зажжённых в стеклянных лампадах свечей. Стены, потолок, даже матрас на котором я лежал, были укрыты тканью холодной снежной белизны. И только просторный бурнус, в который меня облачили, выглядел обычным, больничным, застирано – зеленоватым.

"Ну, хотя бы здесь без белого пафоса!" – облегчено вздохнул я. – "Но когда же начнутся процедуры?"

Словно отвечая на мой вопрос, с лёгким лиственным шелестом отворилась незамеченная мной дверь. Помещение начали заполнять по-праздничному одетые женщины, испанки, креолки, негритянки. Следом вошли мужчины. Впереди, богатырского сложения мулат. Здоровяк нёс на плече огромное, в человеческий рост, распятие. Он с трудом опустил эту святую штуку в круглое основание по центру комнаты. На кресте светлого дерева, страдал, истекая святой рубиновой кровью, чернокожий Спаситель.

Слово взяла вышедшая к распятию гаитянка. Мамбо открыла небольшую, в бело-золотом переплёте, Библию Вульгата[40] и нараспев принялась читать латинские псалмы. Сидящая полукругом цветная толпа, волнообразно раскачивалась и вторила ей многоголосым эхом. Под действием этого гипнотического гула мои веки начали необоримо смыкаться.

– Не стесняйся, можешь подремать, амиго! На правах больного, Куэнтиста! За тобой же мертвяки гоняются! – проник в моё сознание родной, хрипловатый шёпот.

В нос ударила знакомая смесь ядрёного табака и ромового перегара.

– Санчес, абуэло! – тихонько обрадовался я появлению друга.

Старик как-то умудрился незаметно подобраться через толпу и теперь, скрестив ноги, сидел рядом. Судя по свежему амбре, он уже принял свою вечернюю порцию рома. Между тем Мамбо покончила с псалмами и начала проникновенно читать народу проповедь. Вещала преподобная красавица на церковном, слишком сложном испанском. Я вновь собрался подремать, но меня взбодрило громоподобное:

"Меа кульпа, меа максима кульпа!"[41]

Люди потянулись к выходу, комната постепенно пустела. Слабость и жар вновь начали одолевать меня. Разочарование было сильнее болезни. Совсем не такое «лечение» ожидалось от Мамбо. При первой встрече эта женщина казалась таинственной, могущественной волшебницей. В погрузившейся в полумрак комнате один старый Санчес мирно посапывал у стены. Осталось лишь вытянуться на матрасе и последовать его примеру.

От созерцания кошмаров меня избавил мощный, наполненный горечью травяной дух и шлёпанье босых ног. С трудом оторвал я от подушки тяжёлую голову. Длинные тени плясали по пустым стенам, возле них горело несколько небольших свечей. Парили в воздухе развивающиеся тёмные волосы. Искрились юной свежестью чёрные и смуглые, пухленькие и стройные нагие девичьи тела, мелькали розовые ступни и ладошки негритянок. Девушки с яростной молодой радостью, наполняя воздух предгрозовым озоном, легко носились по комнате. У каждой в руках было по большому снопу пышной травы. Они равномерно разбрасывали её по деревянному полу. Юная, лет семнадцати, чернокожая девица перехватила мой пристальный взгляд и прыснула детским смехом. Девчонка поспешила прикрыть травяным снопом, торчащие вперёд и вверх острые груди, а заодно лобок в редких смоляных кудряшках. Моё ослабленное тело, отозвалось на это видение странным, болезненным спазмом. Где-то в самом потаённом низу полыхнуло сладкой, жгучей болью.

Из дальнего угла комнаты послышался знакомый, с присвистом храп.

"Хорошо, что старина Санчес не проснулся. Неловко показывать деду голых девчонок из моего бредового сна!" – с полнейшей алогичностью умозаключил я.

Снадобье Мамбо оказалось чудесным. Оно с успехом заменило кошмары, на эротические сны. Вот и славно! Что может быть естественнее для изголодавшегося по женской ласке моряка, пусть даже и сухопутного…

В самом желанным и ярком, последнем за эту ночь видении, ко мне пришла Мамбо. Молча приблизилась она к моему скорбному одру и сбросила свой просторный бурнус. Нагое чёрное совершенство. Но нет, на левой ступне мизинец сросся с соседним пальцем. Особинка! Я страстно захотел поцеловать этот мизинец. Мамбо легла рядом. Ещё особинка! Под левой маленькой грудью крохотное розовое клеймо, ящерка с раздвоенным хвостиком. Целую розовую ящерку. Любимая!

Видения окончились так же внезапно, как и начались. Я один! Где моя Мамбо? Комната безлюдна и одинока. Лишь вдоль стен стоят неразобранные, в полметра высотой, пышные снопы, да смолисто-горький дух исходит от усыпанного травой пола.

Меня незаметно, словно зазевавшегося путника, затянуло в новое, бездонное беспамятное забытьё, в покрытое серой ряской забвения болото.

"Там, там, та-та-там!" – Кажется, не прошло и минуты, как в моей голове опять начала пульсировать эта нудная, тошнотворная боль.

Заботливые, горячие руки приподняли меня. Вспыхнув во рту, побежал по пищеводу знакомый остро-кусачий огонёк.

– Приходи в себя, Сказочник! Нет времени на мечты, Куэнтиста! – услышал я голос Мамбо. – Санчес! – позвала она старика. – Вставай, если хочешь спасти друга! Помоги ему подняться, он должен участвовать в деле.

"Там-там, там-там-там!" – наполняли комнату ритмичные синкопы. Боль и туман в голове почти рассеялись, но это гулкое «там-там» только усилилось. Я огляделся и нашёл источник этого дьявольского грохота. В дальнем углу комнаты восседал на полу всё тот же здоровяк мулат. Меломан самозабвенно упражнялся на длинном, угольно чёрном тамтаме. Ох и мерзкое дело сотворил он со своим лицом.

"Калавер"[42] – огромные глазницы и глумливый зубастый оскал!

Жилистый Санчес легко поднял меня на ноги. А снадобье Мамбо снова вернуло меня к жизни. Я стоял на ногах почти твёрдо, лишь мерзкая дрожь в коленях не давала забыть о недуге. Комната, бывшая ещё утром благочестивым католическим приходом, изменилась до неузнаваемости. На стенах огромные куски материи лиловых и чёрных тонов. Деревянный пол усыпан, свежей, отдающей горечью травой. Зажжённые в лампадах свечи на своих местах, но вместо распятия с чёрным Иисусом возвышается в центре комнаты грубо сколоченный деревянный крест.

Там-то, там-то, там-то-там! – Мулат всё яростнее охаживает огромными ладонями смоляную, до предела натянутую кожу барабана.