Помоги проекту - поделись книгой:
Ханбей присмотрелся: вещица выглядела колдовской и дорогой. «Арестант» напряжённо наблюдал за ним, словно чего-то ждал; потом с едва слышным вздохом спрятал камень обратно в тайник.
— Решай живее, стражник: я хочу поскорее убраться отсюда, так или иначе. Лучше ты меня сейчас убьёшь, чем нас догонят, пока я не могу защищаться. У наместника на службе есть и кое-кто похуже этих двоих.
— Похуже?..
— Никогда не слышал, что наместник — чернокнижник? — спросил «арестант». — Двадцать лет назад его уже судили за обращение к запретным силам. Король Рошбан спеиальным указом тогда оправдал его — и напрасно: у Шоума контрактов с демонами больше, чем я в жизни девок трахнул.
Единственное, в чём Ханбей был уверен — что стоящий перед ним выбор самый сложный и самый скверный за все двадцать два года его жизни. И, возможно, самый важный.
Нужно было выбирать.
Он ещё раз посмотрел — заставил себя посмотреть — на мёртвую девушку, на такие знакомые зелёные мундиры убийц — и решился.
— Я согласен, — сказал он и опустил оружие.
«Арестант» представился Солком Вархеном; впрочем, Ханбей очень сомневался, что это настоящее имя. Вархен выбрал для себя коня одного из преследователей, и, пока Ханбей седлал своего Недотёпу, с невероятной сноровкой и хладнокровием отловил и прикончил остальных лошадей, чтобы те, бродя в поле, раньше времени не привлекли к поляне у ручья внимания. Почему-то эта безжалостная расправа задела Ханбея едва ли не больше, чем смертоубийство, которому ему пришлось стать свидетелем; глядя, как подыхает каурая кобыла лейтенанта, он почти пожалел о принятом решении. Но менять что-то было поздно.
Пока Ханбей замывал с одежды кровь, Вархен собрал припасы и оружие, затем, с трудом забравшись в седло, раскрошил в пальцах несколько травяных шариков и рассыпал полукругом перед поляной.
— До завтра не найдут. Будет дня полтора форы.
— Ты колдун? — спросил Ханбей.
— Типун тебе на язык, нет! — Вархен осенил себя защитным знаком. — Но знаю некоторые полезные фокусы: в нашем воровском ремесле, — он ухмыльнулся, — без хитрости никуда.
Ханбей сплюнул, не скрывая отвращения.
«Я разберусь, что тут происходит, и поквитаюсь за вас, всеми богами клянусь». — Последний раз он отдал лейтенанту Боулу воинский салют и поехал прочь.
Несколько вёрст они с Вархеном проехали вниз по ручью, затем свернули на просёлочную дорогу, идущую в обход Шевлуга к Сосновке и другим сёлам, отстоящим от главного тракта.
Ехали небыстро: летящие галопом всадники непременно привлекли бы лишнее внимание. Поначалу Вархен много болтал, очевидно, пытаясь снискать расположение; затем, наконец, заткнулся, и только изредка открывал рот, чтобы осыпать бранью жару или ямы на дороге. Ещё через десяток вёрст ему стало совсем не до разговоров: он с трудом удерживался в седле, навалившись коню на шею, и несколько раз чудом не очутился под копытами.
Остановиться на ночлег пришлось в первом подходящем перелеске, ещё задолго до заката.
Есть Вархен не стал — его по-прежнему сильно мутило из-за разбитой головы; он кое-как расседлал коня, улёгся на землю и, укрывшись попоной, уснул, как убитый. Ханбей даже позавидовал ему. Сам он, напоив и стреножив лошадей, долго сидел без сна и смотрел через ряды чахлых молодых ёлок на заходящее солнце.
Он родился в бедняцком квартале Шевлуга, в домишке с серыми стенами и соломенной крышей, в котором ютилось шесть больших семей. В доме постоянно кто-нибудь рождался и кто-нибудь умирал; отец и мать любили Ханбея и всех своих отпрысков, но половина его братьев и сестёр не дожила до того возраста, в каком покидают колыбель. Другие умерли позже. Старшего брата, так же, как потом — отца, зарезали на улице за горсть медяков и старые сапоги. Сестёр-двойняшек забрала оспа, опустошившая пол города. Когда Ханбей с матерью остались вдвоём, она отдала ему двенадцать золотых крон — все деньги, накопленные за годы тяжёлой работы — и сказала: «Не унывай, Хан. Мы что-нибудь придумаем».
А следующим утром она ушла и больше не вернулась.
Только годы спустя он случайно узнал, что она не погибла. Не пала жертвой грабителей или внезапной хвори, не свела счёты с жизнью: просто ушла. Обрела пристанище в святилище Доброй богини Ирсы Ино, куда мужчинам пути не было…
Узнав правду, он не почувствовал гнева или обиды — но внутри поселилась какая-то пустота. Дважды в год он жертвовал жалованье в пользу святилища. Но когда добросердечная служительница стала расспрашивать его о причинах и предложила передать письмо — отказался.
Жрецы учили, что по земле среди людей ходит множество Добрых богов. Всех их даже по именам никто, кроме жрецов, не знал. А, может, и те не знали. В Шевлуге, как и во всём Ардукском королевстве, особо чтили троих: бога-радетеля, Роббара Рехана, покровителя мудрецов и королей, и двоих его детей — бога-бродягу по имени Нарбак Набарин, заступника шутов, странников и пьяниц, и богиню-птицу, что звалась Иной Ирсо и защищала всех несчастных и обездоленных. Женщины в трущобах вплетали в волосы птичьи перья — они не давали защиты, но дарили успокоение и надежду…
Ханбей часто видел такие в волосах у матери.
Сам он мало верил в заступничество Добрых богов — но верил силу оружия. Тщетно прождав мать пять дней и ещё за пятнадцать облазив весь город сверху донизу он взял оставшиеся деньги, узел с одеждой и пошёл к казармам. Ему ещё не стукнуло четырнадцать, он был мал ростом и щупл: караульные, посмеиваясь, погнали его прочь — но их остановил проходивший мимо Капитан:
— Если сегодня прогоните его, через год он придёт снова — но уже не проситься в стражу, а стянуть кисет табака.
Так Ханбей, с негласного позволения Капитана, начал жить при казармах. За год он набрался сил и ума и следующей весной поступил на службу. Он хотел стать хорошим стражником. На самом деле хотел. И, как думал, стал; но прошедший день впервые заставил его усомниться — и в себе, и в службе. Стража не рубила людей зазря: зелёное сукно мундиров олицетворяло защиту Добрых богов для жителей Шевлуга и Лысых Равнин…
Справедливая кара должна настигнуть тех, по чьей вине оно оказалось запятнано кровью невинных людей — с этой мыслью Ханбей, наконец, сумел заснуть.
Наутро он окончательно успокоил себя тем, что стража герцога Эслема к происходящему так или иначе не имеет отношения: никто из шевлугцев крон-лорда Шоума в глаза не видел и ему напрямую не подчинялся — потому лейтенант Боул, на свою беду, и отказался отдать людям наместника «своего» арестанта. Об украденном у наместника камне в Шевлуге накануне тоже ничего не слышали; значит, хотя бы сослуживцев можно было не опасаться. А в демонов наместника Шоума Хабей не очень-то верил. Крон-лорд Шоум был фигурой влиятельной, после сына короля Рошбана, принца Кербена — следующим претендентом на Ардукский престол, так что не наговаривал на него среди сторонников принца только ленивый. Однако ж о принце ходило тоже довольно слухов: и что глуп, и что болен, и что вовсе не желает править, — ему б одна выпивка, песни-пляски да бабы… Бестолковых дворянских отпрысков в королевстве и впрямь хватало — тогда как демонов на Лысых Равнинах уже полстолетия не видели.
Обнадёженный такими соображениями, Ханбей предложил не красться лесом и полями, понапрасну теряя время и силы, а пока продолжить путь по просёлку. Вархен, хоть ему и стало за ночь лучше, всё ещё с трудом держался в седле, потому спорить не стал.
Никто из них не мог, конечно, знать, что все предосторожности уже пошли прахом. Тела у ручья обнаружил на закате проезжий патруль, приметивший с дороги слетевшихся на мертвечину воронов, а незадолго до того герцог Эслем получил весть от крон-лорда Шоума — и теперь того, кто называл себя Солком Вархеном, разыскивали по всем проезжим тропам. А с ним и стражника Ханбея Шимека, чьё отсутствие среди убитых было сочтено подозрительным.
Аненка Румнова, вдова сапожника Кунбы Румнова, возвращалась от двоюродной тётки с полным бидоном молока, для себя и для захворавшей соседки, в приподнятом настроении: сторговаться удалось по хорошей цене. Только жара донимала и соседский бидон был тяжёл и неудобен: ручка очень уж тёрла ладонь.
В остальном же всё сегодня складывалось лучше некуда.
Хотя Аненка была бабой сильной и терпеливой, а идти до родной Сосновки оставалось недалече, ей мечталось, чтобы в такой славный день Добрые боги оградили её и от всякой мелкой пакости вроде мозоли на ладони. Она шла, напевая, ожидая всей душой чего-нибудь необычайного и приятного — потому не заметила, как её догнал незнакомый мужчина в красном мундире королевской гвардии.
— Помочь? — спросил незнакомец, поравнявшись с ней.
Аненка нисколько не испугалась, а с готовностью, какой вряд ли бы дождался от неё в обычный день кто-то из соседских мужиков, протянула ему бидон.
— Пожалуйста! — Аненка беззаботно улыбнулась. — Не иначе, вас Добрые боги послали.
— Что вы! — Незнакомец улыбнулся ей в ответ. У него была мягкая, немного дурковатая улыбка и странные блекло-голубые глаза, казавшиеся на свету почти бесцветными. — Сам пришёл.
Он был с виду не молодой и не старый; не поймёшь. Из-под широкополой соломенной шляпы свисали песочного оттенка длинные волосы, небрежно забранные золотым шнуром от аксельбанта. Бидон он ухватил левой рукой: из правого рукава у него, как теперь разглядела Аненка, торчала грубо сработанная деревянная кисть. Мундир сохранил капитанские бляхи, но имел поношенный вид и вместе с мятой соломенной шляпой смотрелся довольно-таки несуразно. И всё же незнакомец Аненке понравился.
«В отставке, наверное, по увечью», — подумала Аненка и сразу пожалела его: шутка ли — не старому ещё мужчине жить без руки?
— Приехали в наших краях к кому? — спросила она, втайне надеясь на утвердительный ответ. Но незнакомец покачал головой:
— Мимо шёл.
— В самом деле? — Аненка подозрительно прищурилась, ощутив вдруг укол беспокойства. Незнакомец совсем не походил на бродягу, да и к чему бы отставному офицеру бродяжничать? Мешка с пожитками, скатки или чего-то такого у него не было.
— Нет: на хромом волке верхом ехал, за восточным ветром гнался. А тот в мышиную нору спрятался, — сказал незнакомец и рассмеялся, да так заразительно, что Аненка рассмеялась вместе с ним, и всё её беспокойство рассеялось, как дым.
Они разговорились: сперва — о погоде и урожае, потом Аненка стала рассказывать о хозяйстве, о детях.
Издалека вдруг раздался какой-то шум.
— Посторонитесь! — Незнакомец потянул её с дороги в сторону.
Они как раз подошли к перекрёстку, и, как сразу поняла Аненка — очень не вовремя.
Наперерез им вылетело двое всадников: молодой был одет, как стражник, хоть и не по всей форме, а второй, постарше, словно в канаве ночевал — вот и всё, что Аненка успела разглядеть за те мгновения, что они разворачивали взмыленных коней к северу.
Не успели эти двое отъехать на двадцать шагов, как примчалось галопом ещё четверо конников; то уже была, без сомнения, настоящая герцогская стража.
— Предатель!!! Стой!!! — Капитан, возглавлявший погоню, на полном скаку дважды выстрелил беглецам вслед из ручной пистоли. Но стрелком он оказался неважным: погоня продолжалась и вскоре скрылась из виду.
Аненка выдохнула.
— Ну, дела! — Она с удовольствием представила, как, вернувшись, расскажет об необычайном происшествии соседке.
Но странности на этом не закончились.
Едва они вышли с капитаном на перекрёсток, тот поставил бидон на землю.
— Жаль, но дальше нам не по пути, — сказал он. — Спасибо за беседу, Аненка! Пусть не оставит вас удача.
Сняв шляпу, он раскланялся и торопливо зашагал на восток, так загребая сапогами, что пыль вздымалась вокруг него, будто рядом неслась кавалькада невидимых всадников.
— Вот чудак. Мог бы и до дома проводить, занятой какой, — раздосадовано пробормотала Аненка. Она взялась, было, за бидон, но застыла в задумчивости. Ей вдруг вспомнилось, что, когда незнакомец ухватил её за локоть и заставил отступить на обочину, бидон оставался у него. В единственной руке. Но Аненка до сих пор чувствовала на коже пожатие цепких пальцев…
Из оцепенения её вывел грохот копыт: на перекрёсток выехали ещё две четвёрки стражи, теперь уже у Аненки из-за спины. Зелёное сукно мундиров украшал чёрный кант: это были люди наместника, крон-лорда Шоума.
— Видела?.. Куда?.. — Главный свесился с седла и заглянул ей в глаза.
— Что?.. — Аненка почувствовала вдруг слабость в коленях. Немолодой офицер с длинными вислыми усами спокойно смотрел на неё, но что-то с ним было
У людей — даже у стражников самого наместника! — не могло быть таких неподвижных глаз, гулкого голоса, исходившего будто из самого нутра. От них не веяло холодом могилы и не пахло жжёной соломой.
— Куда?.. — Переспросило
Существо окинуло взглядом следы на земле и пришпорило коня. Отряд помчался на восток, за одноруким.
Аненка утёрла лоб, подхватила бидон и, преодолевая слабость, поспешила домой. Больше ей не хотелось никаких неожиданных встреч.
Дорогой она пришла к выводу, что страшное существо ей просто-напросто померещилось: солнце голову напекло. Самый обычный стражник, искавший, как и все другие, двоих беглецов, спрашивал у неё дорогу — а она, дура, перепугалась, да еще нечаянно направила его не туда. Ей стало неловко; но ничего было уже не поделать.
Вечером она рассказала обо всём Сварливой Шуве, а та растрезвонила по всему селу, что с Аненкой Румновой приключилась история. Весь следующий день соседки, то одна, то другая, зазывали Аненку на пироги, поспрашивать-послушать. Она, конечно, была довольна: по общему счёту, вышел хороший прибыток. Только молоко в бидоне отчего-то скисло: Аненка посчитала, что тётка надурила её — и больше молока у неё не брала.
Вскоре прошёл слух, что беглецы были важными персонами, и после неудачи погоню возглавил, якобы, сам герцог.
Слух, ко всеобщему удивление, оказался правдивым: утром третьего дня через Сосновку проехал большой отряд. Герцог Рудольф Эслем, косматый и огромный, как медведь, восседал на сером жеребце и недобро поглядывал на вышедших приветствовать его крестьян.
Аненке он показался страшнее тех, кого преследовал; даже страшнее примерещившегося ей существа. Но герцог уехал, и вскоре Аненка выбросила из головы и его, и существо, и мельком виденных беглецов.
Те же её и вовсе не вспоминали.
— У тебя язык отнялся? — спросил Вархен, с аппетитом уминая завёрнутую в лист махотника полоску вяленой конины.
Два дня прошло с тех пор, как они оторвались от преследователей и укрылись в лесу, и этот успех как будто придал беглому вору сил: хотя он всё ещё подволакивал ногу из-за раны на бедре, но больше не выглядел измождённым и больным.
Ханбей молчал. Молчал, когда Капитан назвал его предателем, молчал, когда они продирались через лес, молчал, когда Вархен прокалённым ножом вырезал у него из плеча пулю, засевшую, по счастью, неглубоко.
Он бы всё на свете отдал, что вернуться назад и не допустить случившегося — но бывшие товарищи, когда наткнулись на них, не позволили ему слова сказать. А Капитан сразу пустил в ход пистоль. Ханбей не дал себя застрелить: он бежал и помог бежать Вархену. В конце концов, когда их едва не настигли, из пистолета лейтенанта Боула он убил под Капитаном лошадь и ранил его самого. Теперь выходило, что он, Ханбей Шимек, в самом деле предатель.
Ему жить не хотелось, не то, что говорить. Но за два дня Вархен вконец достал его насмешками.
— Хорошо тебе, подлецу, — с ненавистью сказал Ханбей. — Живёшь чужим добром. Невинные люди из-за тебя погибают — а тебе хоть бы что: доволен собою, спишь и лыбишься во сне, как ребёнок. Как только тебя земля носит!
— Балаболишь, как жрец Рехана-Радетеля на проповеди, — отмахнулся от оскорбления Вархен. — Зачем ты живёшь, Хан? — с любопытством спросил он. — Почему служишь? В страже у Эслема не мёдом намазано, я знаю.
— Людей защищать от таких, как ты: за этим и служу. За этим и живу.
— Зачем же тогда согласился со мной ехать? — Вархен насмешливо приподнял бровь. — Нешто не доверяешь герцогу? Думаешь в Вертлеке выдать меня, негодяя, тайной полиции всемогущего лорда Вульбена?
У Ханбея внутри всё похолодело — но Вархен рассмеялся, будто придумал хорошую шутку.
— Если так, посмотрим, как оно у тебя получится! — Он ухмыльнулся и отправил в рот последний кусок мяса. — А пока скажи мне, Хан. Вот ты стражник. Защищаешь хороших людей от плохих людей. Но кто решает, кто хороший, а кто плохой: ты? Герцог Эслем и Крон-лорд Шоум? Его Величество Рошбан II? Добрые боги? Законы устанавливают правители. Но что, если правители — плохие люди, а их законы — плохие законы?
— Странные вопросы из уст вора, который на любые законы плевал, — процедил сквозь зубы Ханбей.
— На Лысых Равнинах неурожай и бедняки мрут от голода: крон-лорд Шоум грабит их своими указами. А я ограбил самого крон-лорда Шоума. Мы оба, он и я, воры. Плохие парни. Но, предположим…только предположим: что, если награбленное я потрачу на то, чтобы накормить тех бедняков, которых ограбил лорд? Стану я снова хорошим человеком?
— М-м, — протянул Ханбей. Ясного ответа тут не было.
— А если — предположим! — чтобы устроить всё это, мне пришлось бы убить пару-тройку добропорядочных, вот как ты, стражников, и даже нескольких случайных людей? — продолжал Вархен. — Стало бы для их семей утешением то, что иначе бы погибло намного больше невинных людей? И кто бы тогда получился я?
Хабней сплюнул.
— Ты мерзавец, Вархен. Болтун и вор. В какую обёртку тебя не заворачивай — это не изменится.
— Твой язык острее твоего ума, — сказал Вархен насмешливо. — Есть поступки, а есть намерения; и есть результат… Неверно говорить об одном без другого. Но люди вроде тебя всегда предпочитают судить поверхностно, по одним лишь поступкам. Да ещё кичатся этим, оставляя намерения Добрым богам, в которых ни на грош не верят, и королевским судьям, в чью порядочность веры у них не больше. Может, когда-то из тебя и выйдет толк, но сейчас ты невежда, слепец и дурак, Ханбей Шимек.
Ханбей схватился было за палаш, но, не успев встать, уселся обратно на землю. Ему вдруг отчего-то полегчало.
— Да, возможно, я невежда и дурак. — Он взглянул Вархену в глаза. — Зато я ничего не крал и ничьей жизни не отнимал напрасно.
— Ну так и спи себе тогда сном младенца, вместо того, чтоб ночи напролёт меня взглядом жечь! — Вархен усмехнулся с неожиданным добродушием. — А то, право слово, надоел.
Странный разговор помог или накопилась усталость, но это была первая ночь со дня их побега, в которую Ханбей спал крепко и без сновидений. Кровавая расправа у ручья и последующие события отняли у него товарищей и дом, выбили землю из-под ног. Однако он преисполнился решимости впредь научиться опираться на самого себя — и в тот же миг вновь обрёл равновесие.
Поделиться книгой: