Помоги проекту - поделись книгой:
Шинель-2 или Роковое пальто
Томас Корагессан Бойл
The Overcoat II
Перевод Epoost
Во главе продуктовой очереди вдруг вспыхнула какая-то заваруха. Люди стали орать, толкаться локтями, пробиваться вперед, что неминуемо запустило цепную реакцию, пробежавшую по всей шеренге непослушных детей, беременных женщин и ни в чем неповинных престарелых пенсионеров по закону домино. Чтобы разглядеть, что там случилось, Акакий на всякий случай вытянул шею, хотя ему и так уже все было ясно – мясо закончилось. Два с половиной часа в очереди за куском жилистой говядины (чтоб хоть как-то сдобрить гречневую кашу с капустой), под сто человек впереди и лишь Ленин знает, сколько ещё позади, и вот всем им придется убраться отсюда несолоно хлебавши.
Вообще-то ничего удивительного. Ведь такое случалось с ним и три дня тому назад, и на прошлой неделе, и в прошлом году. Какой-то паникёр начал бы брюзжать, хаять скотоводов, транспортников, мясников вместе с их подмастерьями, подвергая сомнению их умственные способности и проклиная их предков. Но только не Акакий. Отнюдь, он был терпелив и вынослив как липы вдоль Бульварного кольца и полностью осознавал исключительную важность личного самопожертвования каждого советского трудящегося в борьбе с силами Империализма и Капиталистической эксплуатации. Осознавал он это потому, что об этом ему рассказывали. Ежедневно. Сначала в детстве, когда он пошел в школу, затем в юности, когда он стал юным пионером и наконец во взрослой жизни – на работе при проведении политинформаций. Он также читал об этом в «Правде» и «Известиях», слушал по радио, смотрел по телевизору. "Трам-та-ра-рам, трам-та-ра-рам," – воспроизводился в его голове голос Ленина словно запись с аудиокассеты. "Трудящиеся Советского Союза! Боритесь за коммунистическое отношение к труду! Свято берегите и приумножайте общественную собственность!"
"Мясо давай!" выкрикнул кто-то позади него. Акакий изумленно обернулся – до чего же надо быть несознательным, чтобы прилюдно выражать недовольство! – и понял, что глядит на сморщенную старушонку ростом метра полтора, плотно закутанную в головной платок для защиты от холода. Очень старенькая, явно старше Революции, она являлась живым артефактом, сбежавшим из Музея крепостного творчества. Рот Акакия открылся и слово «Товарищ» с мягким укором готово было уже слететь с его губ, как вдруг стоящий перед ним мужик, подчиняясь мощному толчку отхлынувшей толпы, швырнул его на старушку с мощью разогнавшегося трамвая. Для сохранения равновесия Акакий попытался схватить старушку за плечи, однако та, ничуть не растерявшись, опустила голову и боднула его прямо под дых своим твердокаменным, завязанным на макушке узлом платка. Ему показалось, что в него выстрелили. Застав себя на тротуаре в гуще мелькающих ног, он, несмотря на трудности с дыханием, все же пытался выдавить из себя слова извинения. Старушенция высилась над ним с той же бесстрастно-невозмутимой миной на лице как у гигантского бюста Ленина, стоящего в Кремлёвском дворце съездов. "Мясо! Мясо давай!" скандировала она.
Акакий провел здесь ещё четверть часа, пока на место не прибыл наряд милиции и не обеспечил закрытие магазина. На часах уже было девять вечера и сил у него уже не осталось. Ведь он болтался по очередям с половины шестого, когда вышел из министерства, где работал в должности младшего деловода, и все, чем мог похвастать за это время, были восемь желтоватых картошин, шесть луковиц и двадцать шесть тюбиков чехословацкой зубной пасты, на которые его угораздило наткнуться, когда он искал пузырек медицинского спирта. Он безропотно побрел через пустые просторы Красной площади в сторону улицы Герцена и района Красная Пресня, где проживал в коммуналке, в которой его соседями были две семьи и ещё один холостяк. Обычно проходя по Великой площади, он замедлял шаг, чтобы сполна насладиться всем её величием – от неприступной твердыни кремлевской стены до «восточных» луковиц Покровского собора – но в этот раз, продрогнув до костей, он поспешил восвояси.
Он шел и каждый его шаг звонким эхом отзывался в пустой холодной дали. От мороза ноздри его заиндевели, а плечи, словно сжатые в кулак, бил озноб. Сколько ж там градусов ниже нуля – двадцать, двадцать пять? Почему сегодня вечером ему кажется намного холоднее, чем вчера? Может он подцепил какую-то заразу? Шаг за шагом, цок-цок-цок, и вдруг его осенило, в чем было дело. Пальто! Ну конечно же. Подкладка начала истончаться, облезая клочьями как это бывает с мехом шелудивой кошки. Он заметил это утром в фойе министерства – катышки шерсти припорошили ему туфли и штанины брюк словно снегом. Это пальто было никудышное и надо было быть идиотом, чтобы вообще купить его. Но какой у него был выбор? Он зашел в ЦУМ, купившись на рекламу в его витрине: «КАЧЕСТВЕННЫЕ ЗИМНИЕ ПАЛЬТО СОВЕТСКОГО ПРОИЗВОДСТВА» и по приемлемой для него цене. Он припомнил, как его удивило то, какой короткой и малолюдной оказалась очередь и то, с каким выражением недоумения глядел на него продавец, вручая ему это полотняное пальто. – Вам оно не нужно, – сказал продавец с ухмылкой. Он был ровесником Акакия и с усами.
– Не нужно? – смутился Акакий.
– Советское значит отстойное, – пояснил продавец, держась так же развязно, как те подонки, которых Акакий каждый вечер видел в телерепортажах о массовых беспорядках из Америки.
Лицо Акакия вспыхнуло. Он терпеть не мог типов плюющих на общепринятые лозунги, – в данном случае на лозунг: «СОВЕТСКОЕ ЗНАЧИТ ОТЛИЧНОЕ», – и когда ему случалось натыкаться на такого вот диссидента это всегда ввергало его в состояние шока и смятения.
Продавец потер указательным пальцем о большой. – У меня найдется для вас классная вещица, отличного покроя и модная. Это пальто будет служить ещё много лет после того, как этот ширпотреб пойдет на мусорную свалку. Если захотите встретиться со мной в укромном месте, то думаю, я смогу, э ... чем-то помочь вам ... ну, вы меня поняли ...
Боль и потрясение охватившие тогда Акакия были столь же острыми, как если бы его ударило электротоком, словно это была рефлекторная реакция на разряд электродов вживленных в мозг подопытных собак и обезьян в государственной лаборатории. Он покраснел весь аж до самой лысой своей макушки. – Как вы смеете намекать на ... – зашипел он, брызгая слюной, и тут же осёкся, неспособный от перевозбуждения закончить фразу. В отвращении отвернувшись от продавца, он схватил первое попавшееся под руку зимнее пальто и бросился вон, чтобы успеть занять место в нескончаемой уличной очереди.
Вот так он и стал обладателем дрянной тряпки, сидящей на нем так же элегантно, как тент на цирковом шатре. Подкладка была вся в клочьях свалявшейся шерсти, а на месте шва под правым рукавом зияла дыра, похожая на рваную рану. Ему следовало быть осмотрительнее и лучше контролировать свои эмоции, нужно было прийти туда в другой день. Сейчас, когда он быстро шагал по улице Герцена, машинально обняв себя за плечи, он решил, что завтра утром заглянет к портному Петровичу. Подшить тут, подштопать там, может, укрепить подкладку, и, глядишь, пальтишко будет как новенькое. Кого волнует, что оно мешковатое и старомодное? Он же не стиляга. – Да, к Петровичу, – подумал он. – Прямо с утра.
Акакий проснулся ровно в семь утра – комната задубела от холода, кисловатым духаном постного картофельно-лукового супа несло из совсем неуместных мест. На улице, конечно, ещё было темно. В это время года рассветало только в девять, а снова темнело в пол – третьего дня. Он оделся при свете свечки, застелил кровать и подогрел себе на завтрак гречневой каши с прокисшим молоком. Обычно он завтракал в своем закутке коммунальной кухни, но сегодня утром воспользовался компактной походной электроплиткой, постеснявшись пройти по коридору и побеспокоить соседей – Романовых, Ерошкиных и пожилого Стаднюка. Выскользнув за дверь десятью минутами спустя, он услышал как Ирина Ерошкина своим визгливым голосом пилила своего благоверного: – Вставай, Сергей! А ну подымайся, пьяная ты скотина! На завод пора! На работу! Совсем забыл что это такое?
На улице было где-то под тридцать градусов мороза. Акакий натянул два свитера поверх своего шерстяного костюма стандартно- коричневого цвета (министерские острословы называли его говняно-коричневым) и все равно холод заставлял его пританцовывать. Утешения ради надо сказать, что на улицах полно было и других плясунов, трясунов, бегунов и прыгунов, которые все будто угорелые спешили добраться до теплых помещений, пока не лопнули от мороза, как это бывает с дешевым стеклом. Увы, Акакия это не утешало. На момент, когда он словно доктор Живаго, драпающий от Красных партизан,
влетел в мастерскую Петровича, его горло саднило, а веки заиндевели.
Петрович сидел в куче обрезков и лоскутов ткани под единственной буровато-тусклой электролампочкой, допотопная ножная швейная машина выступала из окружающего его полумрака как какой-то железный монстр. Было только восемь утра, а портной уже был навеселе. – Так-так-так, – пророкотал он, – ранний клиент! Ни свет ни заря! Что такое, Акакий Акакиевич? У вас опять оторвались манжеты? – он захохотал, задыхаясь как туберкулёзная лошадь. Акакий не одобрял пьянство. Он вёл тихую одинокую (насколько могли позволить шестеро детей Ерошкиных) жизнь, имел очень мало поводов, чтобы выпить в компании, и не видел причин пить в одиночку. Да, конечно, ему то и дело приходилось пропустить рюмку водки для согреву, а однажды на свадьбе сестры даже попробовал шампанского, но в принципе считал пьянство неприемлемым и вечно в присутствии нетрезвых людей терял дар речи и впадал в ступор. – Я ... я ... я подумал ... нельзя ли ...
– Ну, смелее, – рявкнул Петрович. Восемнадцатилетним парнем во время подавления венгерского восстания он лишился глаза – высунул голову из люка танка и венгерский патриот поразил его ловко запущенным булыжником, а его здоровый глаз, словно в виде компенсации, казалось, разросся до нечеловеческих размеров. Уставившись на Акакия этим выпученным сгустком протоплазмы, он откашлялся.
– Не могли бы вы, э, подлатать подкладку моего, э, пальто?
– Пальто? Это ж хлам, – ответил Петрович.
Акакий словно эксгибиционист распахнул пальто. – Гляньте на подкладку, она не так уж плоха. Просто чуток прохудилась. Может, вы смогли бы, э, подлатать её и ...
– Хлам, ширпотреб, брак. Вы носите образчик топорной продукции совхалтурпрома. Это ж не ткань, а марля, насквозь гнилая до последней ниточки. Я не могу починить это.
– Но ведь ...
– Не могу. Оно не доживет до весны. Никак. Единственное, что можно сделать, это пойти и подыскать себе что-нибудь приличное.
– Но, Петрович, – взмолился Акакий. – Новое пальто мне не по карману. Даже это обошлось мне дороже, чем в месячную зарплату.
Портной достал бутылку водки. Хорошенько приложившись к горлышку бутылки, он от кайфа зажмурил свой глаз.
Однако когда его голова вернулась на прежний уровень, он, похоже, был уже не в состоянии навести взгляд на Акакия, поскольку стал обращаться к точке пространства, расположенной на пару метров левее, чем следовало. – Я сделаю его для вас, – заявил он, ударив себя в грудь и негромко срыгнув. – С подстежкой и меховым воротником. Такое как носят в Париже.
– Но... но мне такое пальто не по карману ...
– И что вы будете мёрзнуть? Послушайте, Акакий Акакиевич. На черном рынке такое пальто вы не купите и за пятьсот рублей.
Услышав слова «черный рынок» – Акакий вздрогнул, как если бы портной произнес какие-то ругательные словечки вроде – гомик, педераст или ЦРУ. Конечно, он отлично знал, что в стране процветает черный рынок, что эгоистичные капиталистические ревизионисты готовы были продать родину за радиолу, пару голубых джинсов или ...
– Да успокойтесь вы, Акакий. Да, я сказал, что мог бы купить для вас такое пальто, но это не значит, что я так сделаю. Нет, за пятьсот пятьдесят рублей я сам пошью вам его.
Пятьсот пятьдесят рублей! Почти три месячных зарплаты! Это уж слишком! Просто грабеж! Но что же делать? Снова пойти в ЦУМ и купить ещё одну тряпку, которая порвется в клочья за год? Он передислоцировался в то место, где мог попасть в поле зрения портного. – Вы точно не сможете починить это пальто?
Петрович помотал своей громадной головой. – Точнее не бывает.
– Ну что ж, – заявил Акакий, почему-то переходя на шепот. – Когда оно будет готово?
– Через неделю.
– Через неделю? Не слишком ли быстро вам придется работать?
Портной улыбнулся, подмигнув ему своим выпученным глазом, – У меня есть своя методика. Положитесь на меня.
Тем же утром у себя на работе, когда он, весь дрожащий, скорчился над батареей отопления в захудалом пальто, рваных свитерах и стандартно-коричневом шерстяном костюме, Акакий вдруг обнаружил позади себя какую-то суету – громкий шепот, приглушенные хиханьки и даже откровенно презрительный смех. Обернувшись, он увидел перед собой ухмыляющиеся, слюняво-губые физиономии двух своих младших сослуживцев. Оба были одеты в кожаные лётные куртки с меховыми воротниками и синие джинсы с броским ярлыком, рекламирующими фамилию какого-то американского еврея, хозяина фирмы-изготовителя, и глазели на него. Тот, что пониже, белобрысый, заносчиво откинув голову, отпустил похабную реплику – что-то насчет какой-то матери, половых контактов и его совдеповского пальто. Затем он, наигранно подражая воинскому приветствию, прижал пальцы к виску, после чего в компании своего долговязого приятеля неспешно зашагал к входной двери. Акакий сперва оторопел, потом разозлился и наконец ему стало стыдно. Неужто он и впрямь являет собой столь жалкое зрелище? Втянув голову в плечи, он бросился по коридору в уборную и, уединившись в одной из кабинок, стащил с себя пальто и свитеры.
Свой обеденный перерыв Акакий предпочитал проводить у окна тусклого коридора на первом этаже, не желая терпеть шум и толчею штатной столовки. Он, чавкая, жевал черствый бутерброд с луком (масло он последний раз пробовал много недель назад), запивая его слабеньким чаем из термоса, и рассеянно проглядывал заголовки газеты «Известия»: РЕКОРДНЫЙ УРОЖАЙ ЗЕРНА, КАМСКИЙ АВТОЗАВОД В ТРИ РАЗА НАРАЩИВАЕТ ВЫПУСК ПРОДУКЦИИ, АКЦИЯ ПРОТЕСТА АМЕРИКАНСКИХ НЕГРОВ.
Вернувшись за свой рабочий стол, он тут же понял, что что-то здесь не так, он явно чувствовал это, но не мог определить что именно. Остальные его коллеги глазели на него, но как только он поднимал глаза, они их опускали. В чем же дело? На столе у него всё было на месте – календарь, миниатюрный Олимпийский Мишка, его коллекция цитат из Революционного Устава Союза Советских Деловодов, собранных им за двадцать пять лет непрерывного стажа, ... и тут его осенило: он опоздал! Он же задремал во время обеда и, видимо, вернулся на рабочее место позже, чем следует.
Резко как ошпаренный он обернулся к часам, но, убедившись в том, что он как всегда пунктуален, тут же понял также причину странного поведения его коллег. Он обнаружил, что над натуральной величины статуей Ленина, будто ангел-хранитель надзирающего над кабинетом, совершено мерзокощунственное надругательство. Какой-то горе-шутник, чей-то прихлебатель, украл его, Акакия, пальто и накинул его на плечи статуи. Это уж слишком! Тупые бездушные ублюдки! Весь побагровевший от обиды и гнева он вскочил на ноги. – Как же вы могли? – закричал он. Десятки коллег потупили взор. – Как вы могли так поступить со мной, товарищи?
Они прыснули. Все как один. Даже Турпентов и Моронов, хоть были так пьяны, что еле ворочали головами, даже Родион Мышкин, который иногда в обед играл с ним в шахматы. Что с ними такое? Неужели бедность – повод для насмешек? Только представьте себе это зрелище! Пальто, облепившее плечи Ленина словно какой-то порослью бурьяна, подмышка вырвана, а длиннющий спутанный жгут шерсти свисает с полы как хвост! Акакий пересёк кабинет и, взобравшись на пьедестал, содрал со статуи свое пальто. – Что с вами? – пролепетал он. – Мы же все трудящиеся, или как?
Почему-то это вызвало очередной взрыв хохота, пронесшийся по комнате с грохотом прибойной волны. Белобрысый блатной, этот подонок, открыто скалился ему, чувствуя себя безнаказанным за своим столом в дальнем конце кабинета, Моронов прятал улыбку под красным распухшим от водки носом. – Граждане! – взывал Акакий. – Товарищи!
Безрезультатно. И тут, изнемогая от досады, стыда и отчаяния, он возопил так, как никогда в жизни ещё ему не приходилось, взревел как зверь в клетке: – Братья!!!
В кабинете воцарилась тишина. Все были шокированы тем, что он вышел из себя, никак не ожидая, что этот человечек, двадцать пять лет остававшийся невозмутимым и бесстрастным как статуя, состоит из плоти и крови. Акакий же, не ведая, что творит, застыл на месте – в одной руке пальто, другая для опоры вцепилась в плечо каменного Ленина. И вдруг словно что-то на него снизошло – он неожиданно ощутил себя героем, оратором, почувствовал, что может реабилитироваться по части красноречия, пристыдить публику неподготовленной речью, может взойти трибуну как один из революционных матросов броненосца «Потёмкин». – Братья, – повторил он уже более сдержанно, – неужели вы не понимаете ...
Его пламенную речь прервал грубый выкрик из дальнего конца кабинета. Это его подколол белобрысый блатной, которого тут же поддержал его долговязый прихлебатель, за ним – Турпентов, и уже через секунду все коллеги снова дружно потешались и глумились над ним. Молча сойдя с пьедестала, Акакий выскользнул за дверь.
По меркам Москвы (даже при её дефиците жилья) жилплощадь Акакия была весьма скромного размера – может, всего лишь наполовину больше, чем та каморка, что довела Раскольникова до убийства. На самом деле под жильё ему была отведена прихожая мрачной четырёхкомнатной коммуналки, где жили ещё восемь Романовых, пятеро Ерошкиных и пожилой Стаднюк. Естественно, главный изъян жилплощади Акакия состоял в том, что каждый, кто входил в коммуналку и выходил из нее, должен был пробираться через его жилплощадь. То Сергей Ерошкин заявится с трехдневного бодуна, то Ольга Романова затеет обжиматься с хахалем под входной дверью, а у него через комнату такой сифон, что аж свистит, и хрен уснешь, то залётные собутыльники-старпёры Стаднюка, шатаясь, ломятся в дверь, словно стадо слонов, спешащих к своему таинственному могильнику, где им предписано умирать, когда пришёл их час. Это было невыносимо. Или, вернее, было бы, если бы Акакий хоть сколько-нибудь придавал этому значение. Однако ему и в голову не приходило роптать на судьбу, не говоря уж о том, чтобы потребовать поочередно меняться комнатами со Стаднюком или попробовать найти себе жильё по-пристойнее. Ведь он же никакой-то там нытик, мягкотелый буржуазный бюргер, а трудящийся революционно-коммунистической закалки и образцовый гражданин Союза Советских Социалистических Республик. После того, как будут решены задачи промышленного производства, партийное руководство уделит внимание жилищным проблемам. А пока что от нытья нет никакого проку. В конце концов, если ему так уж нужно будет побыть наедине, он может забраться в платяной шкаф.
Сейчас, поднявшись по лестнице и оказавшись в сумрачной тиши своей коммуналки, Акакий почувствовал себя в ней незваным гостем. На часах было 14:15. Последний раз в дневное время он был дома тринадцать лет тому назад, когда слёг от одновременного приступа гриппа и бронхита и Матушка Горбаневская (жившая тогда в комнате Стаднюка) лечила его чечевичным супом и отваром из трав. Он тихонько закрыл входную дверь. Никого из соседей дома не было, тусклые лучи предзакатного солнца залили стены мягким призрачным светом и стало чудиться, что под личиной самовара прячется Барабашка, а тени по углам – это шпики и стукачи. Акакий мигом постлал постель, разделся и, юркнув под одеяло, натянул его себе на голову. Ни разу в жизни он не чувствовал себя столь подавленным и расстроенным – как же это несправедливо, как мелочно. Ведь он же достойный гражданин, преданный идеалам Революции, добродушный, безобидный – ну почему они хотят сделать из него грушу для битья? За что?
Его горькие думы прервал звук проворачиваемого в замке ключа. «И что теперь делать?» подумал он, кидая взгляд на дверь. Замок лязгнул, его засов отодвинулся, и в дверном проёме возник прижмурившийся от растерянности Стаднюк с пухлой продуктовой сеткой на плече. – Акакий Акакиевич? Ты, что ли? – спросил он.
– Угу, – утвердительно буркнул Акакий из-под одеяла.
– Господи Иисусе! – воскликнул старик, – Что стряслось? Неужто живот прихватил? Или несчастный случай приключился? – Стаднюк, заперев дверь, стоял уже над его кроватью. Акакий чувствовал прикосновение дрожащих старческих пальцев на своем покрывале. – Ответь мне, Акакий Акакиевич, – ты там жив? Вызвать врача?
Акакий сел. – Нет-нет, Трифилий Владимирович, не надо. Неважно мне, вот и всё. Это пройдёт.
Со скрипом в старческих коленях Стаднюк присел на уголок кровати и с тревогой вгляделся в лицо Акакия. Свою сетку, полную капусты, моркови, сыра, масла, хлеба, молочных бутылок и ещё каких-то квадратных пачек, завернутых в мясо-упаковочный пергамент, он поставил себе под ноги. После длительной паузы старик достал из кармана рубахи кисет и стал вертеть себе самокрутку. – Что-то ты не смахиваешь на больного, – сказал он.
Дороже всего в жизни Акакий ценил честность. Однажды в возрасте пятнадцати лет, когда он был заместителем кассира своей пионерской организации, два его товарища растратили денежные средства, собранные в ходе общественной кампании, и ни один из членов его звена, кроме Акакия, не решился разоблачить воров. Тогда звеньевой вручил ему почетную грамоту за верность идеалам Революции, которую он и по сей день хранит в коробке вместе со школьным дипломом и фотографией своей матери в Музее Толстого. Он посмотрел Стаднюку прямо в глаза. – Нет, я не болен – признался он. – Во всяком случае, физически.
Конвульсивные пальцы старика занялись скруткой второй цигарки, по готовности которой заложили её за ухо вместе с первой, после чего извлекли носовой платок размером с кухонное полотенце. И пока Акакий дрожащим голосом излагал печальную историю своего унижения на службе, он вдумчиво продувал себе носовые каналы. Когда Акакий наконец замолчал, старик аккуратно сложил платок и спрятал его в карман рубахи, после чего достал из рукава короткий овощной нож. Плавно кивая головой, он стал срезать с круглого ломтя сыра тонкую корку, обрезки которой затем совал в рот и обгладывал. Немного погодя, он сказал, – У меня есть для тебя один совет.
Стаднюк, будучи рекордным старожилом этого многоквартирного дома, был при этом нетленным ходячим артефактом, которому для знания истории не нужно было пересматривать кинохронику – она прокручивалась у него голове, ведь он был её очевидцем. В его активе было пятьдесят два года стажа на Первом государственном подшипниковом заводе, начиная с самого его открытия. За это время сменилось несколько поколений правителей – Керенский, Ленин, Троцкий, Сталин, Хрущев, – а он, простой человек из толпы, всех их пережил. Один бог знал, сколько ему было лет или как ему удавалось так зд
– Знаешь что, Акакий Акакиевич, – заявил старик, едва сдерживаясь, – ты, конечно, славный парень, но ты – дурак. – Он смотрел Акакию прямо в глаза, так же жёстко и бездушно, как смотрит на свою жертву каймановая черепаха. – Да, дурак, – повторил он. – Разве ты не знаешь, что всем уже начхать на все эти партийные идеалы? Нет? Ты слепой что ли, сын мой? Где я, по твоему, добыл всё это? – спросил он, воинственно кивая в сторону своей продуктовой сетки.
Акакий дёрнулся словно от пощёчины – на языке уже были слова «Изменник! Оборотень!» – но старик опередил его: – Совершенно верно, вымутил на черном рынке. Надо быть последним дураком, чтобы не ходить туда и не добывать все, что удастся. Ведь уже и ослу ясно, что никакие парткомы ни хрена вам не дадут.
– Вон из моей комнаты, Стаднюк! – вскричал Акакий. Его сердце чуть не выпрыгивало из груди. – Простите меня, но уходите, пожалуйста.
Старик устало встал и собрал свои вещи. В коридоре он приостановился и покореженный его нос в сумраке светился словно что-то покрытое люминесцентным составом. – Хочешь знать, за что они так ненавидят тебя, Акакий Акакиевич? А за то, что считают тебя ретроградом, фарисеем и винтиком партии. За то, что ты мозолишь им глаза в этом треклятом пальто, болтающемся на тебе как рубище на святом мученике. Вот за что. – Покачав головой, старик развернулся и скрылся во мраке коридора.
Акакий не услышал, как ушёл сосед. Закусив губу, он зажал себе уши со всей яростной неумолимой силой, на какую только способны святые, мученики и герои революции, проникнутые несгибаемым стоицизмом и исключительной нравственностью.
Петрович сдержал своё слово – через неделю пальто было готово. Ровно через неделю снедаемый недоверием Акакий стоял под швейной мастерской, сжимая в кулаке пачку рублевых купюр с таким видом, словно боялся, что они как черви разлезутся сквозь пальцы или отрастят крылья и вспорхнут ему в лицо. Чтобы набрать нужную сумму ему пришлось не только опустошить все свои сбережения, но и продать свой допотопный, имени славного Товстоногова, телевизор – что с учетом ограниченности его бюджета стало для него настоящим испытанием. (Последние двадцать два года половину своей зарплаты он посылал на Урал своей матери-инвалиду. Предположительно, из-за какой-то загадочный аварии в этом регионе властям пришлось переселить всю деревню матери. После этого она навсегда осталась бледной и апатичной, волосы у неё выпали, а также она жаловалась, что кости у неё сделались пустотелыми, как у птиц.)
Портной уже поджидал его. – Акакий Акакиевич! – воскликнул он, потирая руки и приглашая его внутрь. – Входите, входите. – Пожав ему руку, Акакий смущенно встал в центре мастерской, а портной нырнул в подсобку за его пальто. Оставшись наедине, Акакий стал более внимательно осматриваться, словно бы он был покупателем самой мастерской, а не только пальто. Помещение, несомненно, было в плачевном состоянии. Трещины, испещрявшие штукатурку, напоминали карту линий тектонических разломов, замызганные лохмотья и обрывки ткани наматывались на лодыжки как после взрыва на ткацкой фабрике, в углу поблескивало блюдце c тараканьей отравой, усыпанное золотистыми чешуйками дохлых и подыхающих насекомых. Способен ли человек, работающий в таком сраче, создать что-нибудь пристойное, стоящее на пятьсот пятьдесят рублей?
Тут раздался шелест оберточной бумаги и сбоку к нему приблизился Петрович с неплотно завернутым свертком, держащим его на обеих вытянутых руках так, будто это был некий дар. У Акакия аж подвело живот. Портной смахнул со стола ворох незавершенных изделий и выложил на него свой сверток, обернутый в мягкую белую шёлковистую бумагу, такую как можно было увидеть в рождественские праздники, да и то лишь на витринах магазинов. Акакий протянул руку, чтобы прикоснуться к обёртке, и портной резким движением сорвал её.
Акакий обомлел – перед ним было пальто достойное какого-нибудь принца, ничем не хуже того, что носит сам Генсек, роскошное почти до неприличия.
– Неужто вы смогли ... – начал он, не в силах найти слова.
– Верблюжья шерсть, – сказал Петрович, подмигивая своим огромным глазом. – Воротничок-то – натуральная лиса. А подкладочка – только глянь.
Акакий глянул. Это была не просто подкладка, а пуховая подстежка.
– Как думаете, будете мёрзнуть в нём? – спросил Петрович, дыша ему в лицо густым водочным перегаром и подталкивая локтем, – а, Акакий Акакиевич?.
– Эка невидаль, пальто, просто бытовой товар, зачем же так нервничать? – урезонивал себя Акакий, накинув на себя пальто и проходя за портным в подсобку, чтобы посмотреться в заляпанное зеркало. Однако увидев там свое отражение, он окончательно потерял голову. Он смотрелся изумительно, великолепно, прямо как член политбюро или директор Всесоюзной гостиницы, ну словом, как большая шишка. Не в силах контролировать себя, он расплылся в сияющей улыбке.
Тем утром впервые с незапамятных времен Акакий опоздал на работу. Войдя в четверть второго в министерство, он с видом человека утратившего чувство времени приветливо расшаркивался с сотрудниками. Но ещё поразительнее по мнению его сотрудников было то, как он был одет. Потрескавшиеся перчатки из кожзама, шерстяные стандартно-коричневые брюки и здоровенная лохматая черная шапка, вцепившаяся в его голову как нахохлившаяся крыса, были на своих местах. Но что сразило их наповал, так это его пальто – из верблюжьей шерсти да ещё и с натуральным лисьим воротником. Неужто это А. А. Башмачкин, винтик партии и канцелярская крыса, горделиво расхаживает по коридорам так будто он звезда Большого театра, Олимпийский чемпион или член Партаппарата? Может, его назначили на руководящую должность? А, может, он получил наследство или грабанул банк? Несколько голов даже повернулись в сторону входных дверей в надежде, что оттуда ворвётся команда КГБистов и уведёт его с позором.
Хотя после инцидента недельной давности с Акакием никто и словом не обмолвился, но сейчас, украдкой оглядываясь на начальника, Турпентов, Моронов и Володя Смеляков (старший инспектор отдела, седой, беззубый и через два месяца уходящий на пенсию) окружили стол Акакия. – Доброе утро, Акакий Акакиевич, – пробубнил Моронов, язык которого уже заплетался от утренней опохмелки, а глаза были красными как у ныряльщика за жемчугом, – хорошая погодка, верно? – За окном небо было серым как стальная стружка, бушевал ледяной ветер и температура, достигнув дневного максимума в минус двадцать восемь градусов, стала резко падать.
Казалось бы, у Акакия не было никаких причин, чтобы лебезить с Мороновым, тем более, что он совсем не одобрял пьянство последнего. Однако, вместо того, чтобы осадить этого хама с помощью фирменного своего бесстрастного, чуть укоризненного взгляда, он почему-то улыбнулся. Да, его верхняя губа, словно управляемая какой-то тайной неукротимой силой, поднялась, оголив зубы. Он ничего не смог с этим поделать. Он почувствовал себя совсем другим человеком, ощутил такую эйфорию, что ни Моронов, ни даже глумящийся над ним белобрысый блатной, не смог бы испортить ему настроение. Он и опоздал-то потому, что, наплевав на лютый холод, болтался по улицам, любуясь своим отражением в витринах магазинов и испытывая свою новую властно- снисходительную улыбку на прохожих на Красной площади. Затем, подчиняясь внезапному порыву, он зашел в кафе для интуристов, где втридорога заказал себе чашечку кофе и сладкую пышку. Подумаешь, трагедия – раз в пятнадцать лет опоздал на работу! Прямо там без него конец света наступит!
Старик Cмеляков откашлялся, дружелюбно причмокнув деснами. – Так-так-так, – прощебетал он голосом придушенной птицы, – однако же классное ... у вас э ... – нужное слово словно застряло у него в горле – пальто, Акакий Акакиевич.
– Да, – ответил Акакий, снимая пальто и с благоговением вешая его на крючок рядом со своим столом, – классное, – после чего уселся за стол и принялся копаться в стопке бумаг.
Турпентов похрустывал костяшками пальцев. Его голос резал ухо не хуже, чем визг огромной пилорамы, вгрызающейся в сучковатое бревно. – Вы же не захотите его оставить в общем гардеробе, верно? – спросил он, пытаясь звучать саркастично. – В смысле, оно ведь такое шикарное, такое богатое.
Акакий не соизволил даже поднять глаза, ведь он уже заправил в древнюю пишущую машинку марки Ростовский Медведь свой первый отчет. – Нет, – ответил он, – не захочу.
В этот день свой обеденный перерыв Акакий предпочел провести не в безлюдной тиши коридора первого этажа, а в бедламе штатной столовки. На входе он чуть было не столкнулся лбами со вздорным белобрысым молодчиком и уже напрягся, готовясь к очередному вербальному унижению, но тот, как ни странно, отвел взгляд и убрался восвояси. Стоило Акакию занять место за одним из длинных столов с ламинированным покрытием типа Формайка, как почти тут же в промежуток рядом с ним втиснулся его спорадичный партнер по шахматам, Родион Мышкин, держащий в руках поднос с обедом и номер журнала Новый Мир. Мышкин, худощавый, беспокойный человек в очках в тонкой оправе, носил на щеке круглое желтое пятно отмершей кожи словно жетон. Он очень смахивал на профессора молекулярной биологии из Академии наук. У него была странная привычка во время беседы дуть на кончики пальцев, как если бы он только что обжег их или нанес на них свежий лак. – Итак, Акакий Акакиевич, – сказал он со вздохом, подвигаясь к столу и хватая с подноса густо намазанный маслом бутерброд с колбасой, – вы, все-таки, сдались.
– О чём вы? – удивился Акакий.
– Да, ладно, Акакий, не надо притворяться.
– Нет, правда, Родион Иванович, понятия не имею, о чем вы говорите.
Мышкин улыбался во весь рот, обнажив сверкающие на свету золотые коронки, улыбался так, словно они с Акакием только что подписали некую нечистую сделку. – О пальто, Акакий, о вашем пальто.
– Оно вам нравится?
Мышкин подул на пальцы. – Оно превосходно.
Акакий также расплылся в улыбке. – Вы не поверите, но мне его пошили на заказ, хотя, мне кажется, что вы могли бы определить это по его покрою и индивидуальности. Один мой знакомый портной хоть и работает в бардаке, но для меня сварганил его менее, чем за неделю.
Пальцы Мышкина словно бы вспыхнули пламенем – он стал неистово дуть на них, махая при этом ещё и кистями. – Да, бросьте вы, Акакий, – со мной-то вам незачем ломать комедию, – увещевал он, попутно тряся пальцами и заговорщицки подталкивая товарища локтем.
– Но это же правда, – сказал Акакий и добавил: – Ладно, думаю, было нечестно говорить, что у него ушло на это менее недели – на самом деле он делал его все семь дней.
– Ладно-ладно, – бросил Мышкин, наклоняясь над бутербродом, – говорите все, что угодно. Я не собираюсь допытываться.
Озадаченный поведением коллеги, Акакий поднял глаза и увидел, что несколько голов были повернуты в их сторону. Он сконцентрировался на своем бутерброде – черный хлеб с сырой репой, без масла.
– Знаете что, – сказал Мышкин чуть позже, – сегодня вечером мы с Машей ждём нескольких коллег – поужинать, поболтать, может, в карты перекинуться. Хотите с нами?
Акакий никогда никуда не ходил по вечерам. Билеты на спортивные мероприятия, кинофильмы, концерты и балет были не только ему не по карману, но и в таком дефиците, что лишь аппаратчикам было по силам добыть их когда это нужно, а раз у него не было таких знакомств, то его никогда не приглашали поужинать или поиграть в карты. За все годы его знакомства с Родионом Ивановичем максимумом в их взаимоотношениях, были редкие обмены мнениями на тему спорта или служебной жизни за шахматами во время обеденного перерыва. И тут вдруг Родион приглашает его в гости. Такой дружеский жест был для него чем-то совершенно новым, неизведанным. Мысль об этом – об ужине в гостях, общей беседе, о компании женщин, иных нежели убогие дочь и мать Романовы или вздорная мадам Ерошкина, – вдруг, распустившись как цветок в его голове, растеклась по всему телу томной волной предвкушения. – Да, – наконец, ответил он, – да, я был бы очень рад.
После работы Акакий убил два часа, простояв в очереди, чтобы купить для хозяйки дома коробочку шоколадных конфет. До получки у него оставалось всего пару рублей, однако он где-то читал, что всякий воспитанный гость должен непременно принести хозяйке дома какой-то небольшой презент – шоколад, цветы, бутылку вина. Дарить спиртное он не хотел, будучи трезвенником, а достать цветы в Москве в это время года было практически невозможно, поэтому он остановился на сладостях. Изящная коробочка шоколадных конфет будет то, что надо, решил он. Но как на зло, когда подошла его очередь, все шоколадные конфеты в магазине закончились и он был поставлен перед выбором между дешевой жвачкой и каких-то "деревянных" батончиков из смеси ириса и мяты, глазурованных сладковатой соевой эмульсией и продающихся по цене копейка за пару. Ему ничего не оставалось, как купить по десять изделий обоих видов.
Поделиться книгой: